Черти в церкви

Они пришли за ним на рассвете. Абаддон почувствовал их приближение за милю — тяжёлый топот сапог по замёрзшей земле, сбивчивое дыхание, стук сердец, полных страха и решимости. Он мог бы уйти. Мог бы спрятаться в лесу, где его никто не нашёл бы. Но куда бежать, когда уже двести лет бежишь от самого себя? Он сидел на полу в углу заброшенного амбара, обхватив колени руками. Тело, в которое его заточили, снова ныло — проклятая человеческая плоть, которая мёрзла, болела, уставала. Он ненавидел это тело. Ненавидел каждый его палец, каждый вздох, каждую каплю крови, что текла в жилах. И больше всего ненавидел то, что не мог от него избавиться. Он пробовал. Много раз. В первый год после заточения он кидался со скал, прыгал в реку с камнем на шее, вскрывал вены найденным осколком стекла. Ничего. Раны затягивались за считанные минуты, тело восстанавливалось, а боль оставалась. Жители деревни пробовали тоже — вешали, топили, даже сожгли однажды в амбаре, похожем на этот. Дом сгорел дотла. Абаддон выполз из пепла обожжённый, воющий от ярости, но живой. Священник, заточивший его, давно умер, а проклятие осталось — вечная жизнь в чужом теле, вечное заточение в мире, который он презирал. Дверь амбара с треском распахнулась. На пороге стояли четверо мужчин с факелами. Сзади, прижимаясь друг к другу, жались женщины и дети — пришли поглазеть на изгнание дьявола. — Вставай, — сказал старейшина, высокий мужчина с седой бородой и глазами, полными брезгливого страха. — Хватит терроризировать наших людей. Абаддон поднял голову. Мальчишеское лицо, которое он носил уже два столетия, исказилось усмешкой. — Терроризировать? Я всего лишь гулял по ночам, — голос звучал тихо, но в тишине амбара его слышали все. — Ваши курицы сами подохли. Ваши дети видят кошмары, потому что вы кормите их страшилками. А колодец... — он пожал плечами, — колодец всегда был солёным. — Заткнись! — выкрикнул кто-то из толпы. — Ты проклял нашу землю! — Ваша земля была проклята задолго до меня, — Абаддон медленно поднялся. Тело слушалось плохо — он не ел три дня, надеясь, что голод хоть как-то притупит существование. Не помогло. Мужчины попятились. Даже зная, что он бессилен (священник сказал им когда-то: "он заперт в теле, не бойтесь, он не может применить свою истинную силу"), они боялись. Двести лет страха не вытравить простыми словами. — Мы решили, — старейшина кашлянул, набираясь храбрости. — Мы отдаём тебя в интернат. Абаддон замер. Он ожидал чего угодно — новой попытки убить, изгнания из деревни, даже того, что его закопают живьём (пробовали — откопался через неделю). Но интернат? — Что? — переспросил он, думая, что ослышался. — Интернат при церкви Святого Патрика, — старейшина говорил быстро, словно боялся, что передумает. — Там дети сироты. Воспитанники. Будешь жить с ними. Абаддон расхохотался. Смех вышел хриплым, каркающим — тело не привыкло смеяться. — Вы хотите отдать демона в церковный интернат? К детям? — он покачал головой. — Ваш священник — идиот? — Отец Майкл был против, — признался старейшина. — Сказал: "Негоже при церкви бесов держать". Но мы его убедили. Ради благого дела. — Благого, — повторил Абаддон, словно пробуя слово на вкус. — Вы называете это "благим делом"? — Там за тобой присмотрят, — вмешалась женщина из толпы, та, чей ребёнок, по слухам, видел кошмары после встречи с Абаддоном (хотя демон даже не смотрел в сторону её сына). — Там работники знают, кто ты. Они не дадут тебе... делать плохое. Абаддон посмотрел на неё. Женщина побледнела и отступила за спины мужчин. — Я не могу делать плохое, — устало сказал он. — Меня запечатали двести лет назад. Я беспомощен, как... — он хотел сказать "как человек", но осекся. Сравнение было слишком унизительным. — Я просто существую. — Тогда тебе всё равно, где существовать, — старейшина махнул рукой. Он пошёл. Не потому что подчинялся — просто не видел смысла сопротивляться. В конце концов, интернат при церкви. Может быть, священник окажется достаточно глуп, чтобы попытаться изгнать его новым ритуалом? Может быть, это сработает? Может быть, он наконец умрёт? Эта мысль грела его всю дорогу до этого места. --- Интернат Святого Патрика оказался мрачным каменным зданием на окраине небольшого городка. Колокольня, облезлая штукатурка, замерзший сад с голыми деревьями. Внутри пахло капустным супом, ладаном и сыростью. Отец Майкл встретил их в прихожей. Священник был немолод, с усталыми глазами и нервно подрагивающими пальцами. Он смотрел на Абаддона так, будто перед ним стояла нечисть, готовая в любой момент броситься и разорвать его. Абаддон знал этот взгляд — так на него смотрели последние двести лет. — Это он? — спросил священник, хотя ответ знал и сам. — Он, — старейшина почти втолкнул Абаддона внутрь. — Мы выполнили свою часть. Дальше — ваша забота. — Условия помните? — отец Майкл говорил тихо, но твёрдо. — Ни один воспитанник не должен узнать. Ни один. Если правда выйдет наружу, я лично позабочусь, чтобы вас сожгли — и не важно, что горите вы хуже, чем сухая трава. Последние слова относились к Абаддону. Тот лениво усмехнулся: — Пробовали. Не помогает. — Я знаю другие способы, — отрезал священник. — В старых книгах написано. Так что советую вести себя хорошо. — Хорошо, — эхом повторил Абаддон. Он уже ненавидел это место. Старейшина ушёл, даже не попрощавшись. Дверь захлопнулась, и Абаддон остался один на один со священником. — Идём, — отец Майкл развернулся и зашагал по коридору. — Ты будешь жить в группе младших. С тобой будут работать двое наших воспитателей. Шарлотта Нарвл и Ричард Скот. Они знают, кто ты. — Утешил, — буркнул Абаддон. — Молчи, когда старшие говорят, — священник бросил на него быстрый взгляд. — Здесь ты будешь соблюдать правила. Молиться, есть, спать, учиться. Как все. — Я не буду молиться вашему богу. — Будешь. Хотя бы делать вид. Дети не должны видеть разницы. Абаддон остановился. — Вы правда думаете, что это сработает? — спросил он. — Запереть демона в детском интернате и надеяться, что он станет хорошим? Отец Майкл обернулся. В его глазах мелькнуло что-то странное — не страх, не ненависть, а... усталость. — Я не надеюсь, что ты станешь хорошим, — сказал он. — Я надеюсь, что дети сделают тебя хотя бы... сносным. А если нет — я отправлю тебя обратно в ту деревню, и пусть они закапывают тебя снова и снова, пока не найдут способ. У нас тут люди умные. Придумают что-нибудь. Он пошёл дальше. Абаддон стоял, глядя ему в спину, и впервые за двести лет чувствовал что-то похожее на тревогу. Дети. Он будет жить среди детей. Он ненавидел детей. Они были шумными, липкими, пахли молоком и глупостью. Они смотрели на мир широко раскрытыми глазами и верили в добро. Им не место рядом с ним. Ему не место рядом с ними. Но выбора не было. — Шевелись, — крикнул священник из-за поворота. Абаддон пошёл. Каждый шаг отдавался в висках глухой болью. Интернат Святого Патрика встречал его запахом капусты и ладана, и это было отвратительнее, чем любой ад, который он знал. Он ненавидел это место. Ненавидел этих людей. Ненавидел это тело, которое привело его сюда. Но больше всего он ненавидел то, что где-то глубоко внутри, в самом тёмном углу его древней души, шевельнулось что-то, похожее на надежду. Он тут же задавил это чувство. Демоны не надеются. Демоны не чувствуют. Демоны просто существуют. А он существовал уже слишком долго.