Часть 7
18 июня 2026 г., 18:27
⟡──────────────⟡──────────────⟡
Самолёт садился в Пулково жёстко, с короткой вибрацией по корпусу. Лиза проснулась не от объявления, а от того, что у неё затекла шея: она уснула, уткнувшись лбом в иллюминатор. В салоне пахло кофе и разогретой едой, люди уже тянулись к багажным полкам, щёлкали ремнями. Она на автомате проверила телефон — уведомлений больше сотни — и убрала обратно, не открывая. Юра сидел рядом, в толстовке сборной, с наушниками на шее. Музыка не играла — провод болтался свободно. Он листал что-то в заметках, потом закрыл экран и посмотрел на неё внимательно, без улыбки. — Выспалась? — спросил он тихо. Елизавета кивнула, хотя это было неправдой. За последние сутки она спала урывками — сначала текст в пресс-центре, потом правки в гостинице, потом дорога в аэропорт. Её голова гудела от переутомления. — Нормально… А ты? Плисецкий пожал плечами. — По мне не видно? По нему было видно всё: сероватая кожа, тёмные круги под глазами, сухие губы, раздражение от чужого движения в проходе. Победа в Саппоро не сделала его бодрым. Скорее наоборот: будто теперь у всех вокруг появилось ещё больше прав на его время. Пока самолёт катился к гейту, он откинулся на спинку кресла и коротко сказал: — Сейчас начнётся. Лиза не спросила, что именно. Она и так знала: звонки, поздравления, микст-зоны, федерация, тренеры, спонсоры, планы, контрольные прокаты. И её материалы тоже. После Саппоро они разошлись шире, чем она рассчитывала. В зале прилёта их развели разными потоками. Юрий ушёл к команде, к людям с бейджами и камерами. Дунтен задержали у стойки аккредитации — уточняли что-то по оборудованию. Пока она ждала такси, пришло сообщение от Виктора: «Работа чистая. Спасибо, что не делала из него открытку». В машине Юра ещё какое-то время держался на одном упрямстве. Сначала отвечал на звонки — коротко, сухо, с тем злым терпением, которое появлялось у него после крупных стартов, когда каждый считал своим долгом поздравить, уточнить, напомнить и влезть хотя бы словом в чужую усталость. Потом телефон наконец замолчал, экран погас в ладони, и Плисецкий, не убирая аппарат в карман, просто откинул голову к стеклу. Февральский Петербург тянулся за окном серой мокрой лентой: фонари, грязный снег у бордюров, редкие машины, светящиеся окна домов, где у людей, наверное, были ужины, чайники и нормальная жизнь без пресс-подходов, перелётов и чужих ожиданий. Юрий начал проваливаться в сон не сразу. Его ещё держал остаточный адреналин: пальцы на колене иногда дёргались, дыхание то выравнивалось, то сбивалось, брови хмурились от каждого резкого света за окном. Потом он всё-таки затих. Не уснул крепко, скорее отключился рывками, как человек, который даже в такси не умеет полностью отпустить контроль. Елизавета сидела рядом. Сначала смотрела вперёд — на дорогу, на спинку водительского сиденья, на отражение фар в стекле. Потом почти машинально достала телефон, убеждая себя, что проверит только рабочее: публикацию, фотографию, подпись, заголовок, реакцию. После таких турниров соцсети всё равно становились частью материала — охваты, цитаты, фанатская волна, редакционная статистика. Под официальной фотографией с медалью комментариев было слишком много. Сначала шёл привычный восторг: сердечки, капс, поздравления, фразы про золото, характер и то, что он «разорвал лёд». Журналистка скользила глазами по строкам почти спокойно — пока в цепочках обсуждений не начала мелькать её фамилия. «Кто она такая?» «Слишком часто рядом» «Пусть не лезет» Были и нормальные сообщения. Даже хорошие. Кто-то писал, что материал получился живым, кто-то благодарил за фотографии из аэропорта, кто-то спокойно объяснял другим, что журналисты вообще-то работают, а не появляются рядом с фигуристами из воздуха. Но взгляд цеплялся не за это. Он выбирал короткие злые фразы, потому что они были устроены проще и попадали быстрее. Пальцы похолодели. Плечи сами поднялись чуть выше, будто в салоне внезапно стало теснее. Елизавета поймала себя на том, что читает одну и ту же ветку по третьему кругу. Палец завис над экраном. Плечи стали жёсткими, будто она снова сидела не в тёплой машине, а в редакции перед Роговым, ожидая короткого: «Ну что, Дунтен, доигралась?» Машину слегка качнуло на перестроении, потом она притормозила у светофора. Юра дёрнулся, открыл глаза и несколько секунд смотрел перед собой мутно, не сразу понимая, где он: не самолёт, не раздевалка, не коридор арены. Потом повернул голову к ней. Лиза слишком быстро нажала боковую кнопку. Телефон погас у неё в руке. Плисецкий посмотрел на этот жест, потом на её пальцы, сжатые вокруг корпуса. — Чё случилось? — Ничего, — ответила девушка почти сразу. — Ага. — Он моргнул, ещё сонный, злой на сам факт, что его выдернули из короткой темноты в очередную проблему. — У тебя лицо такое, будто Рогов статью в мясо порезал. Елизавета попыталась усмехнуться, но вышло плохо. — Нет. Рогов пока молчит. — Тогда кто? Она помолчала. Такси тронулось, свет светофора скользнул по стеклу и ушёл назад. Можно было сказать: никто. Можно было соврать про усталость, про перелёт, про головную боль. — Лента, — сказала Дунтен. — Комментарии под фото. Юрий несколько секунд смотрел на неё так, будто слово «комментарии» дошло до него с задержкой. Потом выдохнул через нос и снова откинул затылок к стеклу, но глаза уже не закрыл. — Господи… Ты серьёзно полезла туда после суток дороги? — Мне надо понимать реакцию. — Тебе надо спать. — Мне надо понимать реакцию, — повторила Лиза упрямее, чем собиралась. — Это тоже часть работы. Плисецкий криво усмехнулся, не весело. — Не называй мусор работой. — Очень удобно говорить так, когда мусор пишут не про тебя. Он повернул голову резче, чем нужно было для разговора. В этом движении сразу проступил прежний Юра — человек, который привык отбивать удар до того, как тот долетит. — Про меня его пишут с тех пор, как я начал выигрывать. — Я знаю. — Не знаешь, — отрезал он, и тут же сжал губы, будто услышал собственный тон. — Не надо думать, что знаешь. Елизавета опустила взгляд на погасший экран. За перегородкой тихо бормотало радио; слов было не разобрать, только ровный голос и короткие всплески рекламы. Всё вокруг было слишком обычным для того, чтобы внутри успела образоваться такая глупая, злая дрожь. — И не надо знать, — добавил Юрий уже тише, но мягче от этого не стало. — Ничего полезного там нет. Лиза посмотрела на погасший экран в своей ладони. От него было неприятно слышать это именно так — будто она сама виновата, что полезла туда, где ей испортили остаток вечера, будто любой удар можно было отменить правильной дисциплиной. Но часть её понимала: Юра говорил не с ней одной. Он говорил со всем этим шумом, с собственным опытом, с теми годами, когда чужие люди успевали решить, кто он, раньше, чем он сам успевал выйти со льда. — Мне надо понимать, что происходит вокруг материала, — сказала Елизавета. — Это не просто любопытство. — Да понял я. — Не похоже. Плисецкий повернул голову к окну, челюсть у него заметно напряглась. Машина шла по мокрой дороге, дворники срезали со стекла редкие капли, впереди тянулись красные огни пробки. Он молчал так долго, что разговор почти успел закончиться сам собой. — Просто не читай всё подряд, — сказал Юра наконец. — Сначала полезешь «понять реакцию», потом будешь сидеть и думать, что какая-то дура из телеги реально имеет право объяснять, где тебе стоять. Лиза хотела ответить резко, но остановилась. Формулировка была грубая, зато точная. Именно это и цепляло сильнее всего: не сами комментарии, а то, как быстро чужие люди присвоили себе право расставлять её по углам. — Они пишут так, будто я заняла чужое место, — произнесла девушка. — Потому что у них всё чужое, — хмуро сказал Юрий. — Моя победа чужая, моё расписание чужое, кто рядом стоит — тоже чужое. Они этим живут. — Удобная теория. — Реальная. Дунтен убрала телефон в карман пальто. Сама уже чувствовала: ещё пять минут в ленте — и она начнёт не анализировать реакцию, а искать новые подтверждения тому, что ей там не рады. Для журналиста это было глупо. Для человека — почти неизбежно.***
На следующий день Лиза почти не садилась. Утро началось с катка, где ей пришлось двадцать минут ждать у служебного входа человека из администрации, потому что вчерашняя аккредитация после Саппоро почему-то не проходила по базе; потом был короткий заезд в редакцию, где Рогов молча прочёл её правки по турниру, поставил на полях три сухих замечания. После этого она снова поехала к ледовому комплексу — уточнить цитату, забрать новый пропуск и поймать обоих фигуристов до того, как их разнесёт по разным расписаниям. Голова гудела от недосыпа, кофе и той злой, почти рабочей дрожи, которая появлялась у неё всякий раз, когда идея была слишком рискованной, чтобы сразу от неё отказаться. Кофейня у катка в обеденный час была забита плотно и неуютно: родители с детьми в термокуртках, тренеры с бумажными стаканами, девочки с тугими пучками, чьи лезвия в чехлах стучали по ножкам стульев. У окна кто-то обсуждал прокат Саппоро так громко, будто сам сидел в судейской бригаде. Юра выбрал столик ближе к стене, откуда было видно вход и стойку. Сидел в тёмной толстовке, без капюшона. Тело уже вернулось в Петербург, а нервная система, кажется, ещё застряла между ареной, самолётом и вчерашней лентой. Виктор пришёл через несколько минут. В светлом пальто, с американо, собранный, вежливый, без публичной мягкости, которую легко включал перед камерой. Он сел напротив, поставил чашку на стол и посмотрел на Лизу. — Ты хотела обсудить съёмку. Елизавета обхватила пальцами стакан с горячим шоколадом, но пить не стала. — Мне нужна ещё одна проба. С вами обоими. Плисецкий поднял глаза. В этом взгляде усталость не отменяла подозрительности. Он уже слышал всё, что могло пойти не так: сравнения, заголовки, фанатские нарезки, чужие подписи, где его снова поставят рядом с Виктором и начнут измерять не как человека, а как продолжение чужой легенды. Никифоров не стал изображать удивление. — Формат? — Не ледовое шоу, — сказала Лиза. — И не «учитель и ученик». Мне нужен портретный материал к большому тексту: как по-разному люди из одной системы держат внимание, возраст, контроль, публичность. Без баннера за спиной, без костюмов, без льда как главного доказательства. Юрий коротко усмехнулся. — «Держат публичность». Охренительно. — Я не обязана выбирать слова, которые тебе приятно слышать. — Зато мне потом это читать. — Именно поэтому я говорю сначала с вами, а не с Роговым и не с редакционной планёркой. Плисецкий перестал стучать ногтем по крышке стакана. Виктор чуть наклонился вперёд. — Где граница? — Один час. Нейтральная локация. Без пресс-службы на первом этапе. Обычная одежда, мягкий свет, минимум постановки. Если получится — я покажу концепт Рогову и отдельно согласую, что можно использовать. Если нет — материал не идёт. Юрий посмотрел на неё так, будто услышал не обещание, а потенциальную ловушку. — «Не идёт» — это как? Ты просто удалишь? — Нет. Исходники я не удаляю сразу, это непрофессионально. Но без вашего согласия я не отдам их в публикацию и не буду использовать как иллюстрации к другому тексту. — А если Рогов скажет: «Дунтен, не выдумывай, давай кадры»? Елизавета почувствовала, как сжалось горло. Рогов не был человеком, который забирал чужое доверие ради красивой картинки. Но он был редактором. Он думал о сроках, последствиях, юридической чистоте и материале. — Тогда я скажу, что кадры были сделаны как предварительная проба без разрешения на публикацию. — И тебе за это спасибо скажут? — Нет. — Тогда зачем тебе это? Елизавета опустила взгляд на стакан. На крышке остался маленький след от её помады, кривой, почти незаметный. — Потому что после Саппоро вас всё равно уже обсуждают через чужие роли. Тебя — через то, кто оказался рядом. Виктора — через то, что он якобы забирает внимание. Меня — через то, что я якобы куда-то пристроилась. Всё это уже есть без нас. Я хочу сделать материал, где вы не будете функциями для чужих сравнений. Старший фигурист не ответил сразу. Он провёл большим пальцем по ребру чашки. — Это может стать хуже, — сказал он. — Даже если ты сделаешь осторожно. Совместный кадр всё равно разберут. «Виктор передал корону», «Плисецкий догоняет», «Плисецкий проигрывает», «Плисецкий вырос». Что-нибудь придумают. Юрий резко отвёл взгляд. — Спасибо, я без списка не догадался. — Я не для тебя перечисляю. — Конечно. Дунтен не стала перебивать. Ей было полезно услышать риск вслух, без редакционного азарта. Вчера в такси чужие комментарии уже показали ей, как быстро материал перестаёт принадлежать автору. Сегодня она сама предлагала кадр, который почти гарантированно станет поводом для новой волны. — Поэтому я не хочу снимать вас как две фигуры из одной витрины, — сказала она. — Не «кто главнее». Не «старший и младший». Мне нужен визуальный контраст без соревнования. Например, пустой зал хореографии. Или небольшой фотозал. Руки, осанка, паузы. Не победная открытка, а то, как два разных тела держат одну профессию. Плисецкий фыркнул. — Звучит так, будто ты уже написала половину текста. — Нет. Я написала список того, чего нельзя делать. — Длинный? — Очень. Он посмотрел на неё чуть мягче, хотя лицо оставалось настороженным. — И где там пункт «не делать из меня приложение к Никифорову»? Елизавета выдержала паузу. Слишком быстрый ответ прозвучал бы как утешение. — В самом верху. Юрий отвернулся к соседнему столику. Маленькая девочка пыталась воткнуть трубочку в сок и никак не попадала в отверстие. Мать раздражённо помогала ей, тренер рядом говорил по телефону о прокате. Обычная жизнь шла рядом, не замечая, что за столиком у стены трое взрослых людей обсуждают, как не превратить доверие в очередной повод для заголовков. Никифоров вдруг улыбнулся почти устало. — Без костюмов с перьями? — Без. — Без драматичного взгляда в окно? — Если ты сам не начнёшь. Виктор тихо рассмеялся. — Опасное условие. Плисецкий закатил глаза. — Вот из-за этого я и не хочу. — Ладно. Скажу проще. — Сказала Дунтен. — Если нет — значит нет. Я не буду вытаскивать согласие. Эта фраза далась тяжелее, чем должна была. Потому что ей очень хотелось, чтобы он согласился. Не только ради материала, хотя ради материала тоже: такой визуальный диалог мог вытащить текст туда, где Рогов уже не назовёт его «хорошей попыткой». Но ещё потому, что ей хотелось проверить, сможет ли Юра войти в кадр не как защищающийся человек, а как тот, кто сам выбирает, каким быть видимым. И это желание было уже опасно личным. Плисецкий долго молчал. — Ты с Роговым это обсуждала? — Нет. — С федерацией? — Нет. — С пресс-службой Виктора? — Тоже нет. Никифоров приподнял брови. — Интересно всё выходит… Детали они обсуждали без лёгкости. Нейтральная локация оказалась проблемой: зал на Фонтанке был связан с тренировками и Лилией Барановской, редакционная студия — с «Невским Вестником», каток автоматически превращал всё в спортивный материал, квартира любого из них отпадала сразу. В итоге остановились на небольшом арендном фотозале рядом с Петроградской: с большим окном, серой стеной и возможностью поставить один мягкий источник. Лиза потянулась к блокноту, чтобы записать название и потом уточнить стоимость, но Виктор сказал раньше: — Я забронирую. Дунтен подняла глаза. — Не надо. Я сначала согласую с редакцией. — Не согласуешь, — спокойно ответил Никифоров. — Если понесёшь это сейчас в редакцию, у тебя появятся заявка и минимум три человека, которые узнают о съёмке раньше, чем нужно. Ты сама сказала: один час, без федерации, без лишней рамки. Значит, зал проще закрыть мне. Юрий посмотрел на него с подозрением. — Звучит слишком удобно. — Потому что иногда удобное решение действительно удобное, а не подлое. Лиза сжала ручку между пальцами. — Виктор, это рабочая история. Я не могу позволить тебе оплатить площадку, а потом сделать вид, что это никак не влияет на материал. — Тогда не делай вид, — сказал Старший фигурист. — Зафиксируй для себя: я оплачиваю не публикацию, не текст и не хорошее отношение. Я оплачиваю час зала, чтобы нас не размазали по согласованиям раньше времени. Это разные вещи. Плисецкий хмыкнул. — На бумаге красиво. — На бумаге пусть Лиза и запишет. Девушка не ответила сразу. Ей не нравилось, что он прав. Ещё меньше нравилось, что Юра молчит, потому что тоже понимает: через редакцию сейчас будет дольше и опаснее. Рогов мог бы одобрить идею, но сначала спросил бы, почему она снова лезет в серую зону между доступом и личными договорённостями. Потом потребовал бы заявку. Потом захотел бы понять, кто отвечает за риски. И где-то по дороге камерная проба стала бы редакционным проектом, потеряв именно ту осторожность, ради которой задумывалась. — Хорошо, — сказала Лиза наконец. — Но я это фиксирую в рабочих заметках. Чтобы потом не было ощущения, что расходов не существовало. — Фиксируй, — кивнул Виктор. — Мне так даже спокойнее. Юрий покосился на неё. — Ты сейчас согласилась или ещё собираешься десять минут мучить всех своей профессиональной совестью? — Собиралась пять. — Уже четыре. — Значит, почти закончила. Он всё-таки усмехнулся, но быстро уткнулся взглядом в стакан. Свободный час нашёлся только через два дня вечером. Неудобно для Лизы, потому что после этого ей пришлось бы возвращаться в редакцию и разбирать кадры ночью. Неудобно для Юры, потому что утром у него была тяжёлая тренировка. Неудобно для Виктора, потому что у него стоял созвон с японской стороной. Именно поэтому вариант показался самым подходящим: никто не получал красивого подарка, все что-то теряли. Плисецкий поднялся со своего места первым. — Если начнётся фигня, я уйду. — Имеешь право. — Если ты сделаешь из этого рекламу преемственности, я тоже уйду. — Услышала. — И если он начнёт философствовать про звёзды, лёд и вечность… — Юр, — мягко сказал Никифоров. — Что? Я предупреждаю. Лиза впервые за день почти нормально усмехнулась. — Ты всегда предупреждаешь. Юрий скосил на неё взгляд. — Просто делай нормально. Дунтен кивнула, как та, кто взяла на себя ещё один риск и теперь обязана не провалить его ни перед редакцией, ни перед ними, ни перед самой собой.***
Через два дня Лиза приехала к фотозалу раньше назначенного времени. Боялась опоздать так сильно, что вышла на сорок минут раньше и всё равно всю дорогу проверяла часы. Дом рядом с Петроградской оказался обычным дореволюционным зданием с тяжёлой дверью, облупленной лепниной над подъездом и табличкой на домофоне, где название студии было наклеено чуть криво поверх старого номера офиса. Третий этаж без лифта. Коридор с серым линолеумом. Несколько дверей, за которыми кто-то двигал мебель, смеялся, ругался из-за фона и просил «не трогать софтбокс руками». Елизавета поднялась с сумкой на плече и рюкзаком за спиной, остановилась у двери, чтобы перевести дыхание, и только потом набрала код, который Виктор прислал утром: «Зал подтверждён. Один час пятнадцать. Пятнадцать минут на сборы после». Она до сих пор не знала, как правильно относиться к тому, что Никифоров оплатил площадку сам. На бумаге всё было логично: меньше людей, меньше звонков, меньше шансов, что пробная съёмка превратится в согласованный пресс-проект раньше, чем станет материалом. В теле это всё равно ощущалось неприятным узелком. Будто она вошла в чужой ресурс и теперь обязана доказать, что не продала за него ни текст, ни взгляд. Студия оказалась небольшой и почти голой: высокий потолок, большое окно во двор-колодец, серая стена без швов, складной стол у угла, два стула, чёрный флаг, стойка, один мягкий источник, рулон белого фона, который Лиза сразу решила не трогать. Белый был слишком очевидным, слишком журнальным, слишком чистым. Дунтен разложила технику молча. Проверила аккумуляторы, карты памяти, объектив, выставила пробный свет, сняла пальто и тут же пожалела: в зале было прохладнее, чем обещали на сайте. Она снова накинула свитер, поправила ремень камеры на шее и сделала несколько тестовых кадров пустой стены. Руки работали привычно, но внутри всё равно было шумно. Виктор пришёл первым. Без опоздания, без демонстративной лёгкости: тёмные брюки, светлый свитер под пальто, небольшая сумка через плечо. В коридоре его всё равно узнали. Девушка из соседнего зала замерла с рулоном скотча в руке, потом быстро отвернулась, делая вид, что ничего не произошло. Никифоров заметил это, но не подал виду. Только вошёл, прикрыл дверь и оглядел пространство коротким профессиональным взглядом человека, который слишком много раз попадал в кадр, чтобы не понимать, что именно камера сделает с комнатой. — Хороший выбор, — сказал он. — Это комплимент залу или мне? — Обоим. Лиза не улыбнулась сразу, но напряжение чуть осело. С Виктором было проще по механике: он понимал свет, угол, паузу, не спрашивал каждые две минуты, что делать с руками, и не превращал каждую просьбу в проверку на подвох. Именно это делало работу с ним опасной по-другому: слишком легко было получить красивый кадр и не заметить, как он сам помог тебе его построить. Юра пришёл через семь минут после него. Вошёл впритык к назначенному времени, будто заранее отказался дарить этой съёмке лишние минуты. Чёрная куртка, тёмная толстовка, волосы ещё немного влажные после душа, лицо закрытое. Плисецкий сразу посмотрел не на Виктора, а на свет, окно, камеру в Лизиных руках, дверь, стулья. Будто оценивал, куда его поставят и откуда удобнее уйти, если всё станет раздражать. — Прямо подполье, — сказал он вместо приветствия. Елизавета подняла глаза. — Привет тоже подойдёт. — Привет. Подполье в любом случае. — Именно поэтому ты здесь, а не в зале федерации с баннером за спиной. — Утешила. Юрий снял куртку, повесил на спинку стула, остался в чёрной футболке и тренировочных брюках. Без попытки выглядеть «для съёмки». И в этом тоже был контроль: не дать себя нарядить, не дать превратить в чужой визуальный образ. Лиза начала с отдельных портретов. Несколько кадров Виктора у окна. Несколько Юры у серой стены. Она говорила коротко: чуть повернуть плечо, не поднимать подбородок, руку оставить, взгляд не в камеру, теперь в камеру. Никифоров двигался спокойно, почти незаметно подстраиваясь под свет. Плисецкий выполнял просьбы точнее, но жёстче; на каждом «ещё раз» у него едва заметно напрягалась челюсть. — Нормально? — спросил он после третьего дубля. — Да. — По лицу не видно. — Я смотрю резкость. — Очень вдохновляюще. — Юр, мне тебя хвалить после каждого кадра? — Не надо. — Тогда дай мне смотреть резкость. Он фыркнул, но замолчал. Виктор, стоявший у окна, опустил взгляд. Лиза почти физически почувствовала, как тот сдержал улыбку, и захотела бросить в него крышкой от объектива. Потом она попросила их встать вместе. Не близко. Просто в одном кадре. Виктор ближе к окну, Юра чуть впереди и в стороне, между ними воздух. Плисецкий сначала встал слишком далеко. Потом, не дожидаясь просьбы, сделал полшага ближе — ровно столько, чтобы формально оказаться в кадре, но не выглядеть так, будто он сам этого хотел. Никифоров не стал подстраиваться сильнее. Только чуть развернул корпус, убрав из позы любое старшинство. На секунду в зале стало странно тихо. Даже за стеной перестали двигать мебель. — Так, — сказала Лиза, глядя в видоискатель. — Не в камеру. И друг на друга тоже не надо. Просто стойте. — Мы и стоим, — буркнул Юрий. — Ты стоишь так, будто тебя сейчас заставят подписывать признание в убийстве. — А надо как? — Чуть менее обречённо. Виктор тихо выдохнул носом, почти смеясь. — Юр, плечо. — Что плечо? — Ты его поднял так, будто сейчас драться будешь. — Я не буду драться. — Очень жаль для динамики кадра, — пробормотала Дунтен. Плисецкий посмотрел на неё поверх камеры. — Ты шутишь? — Пытаюсь. — Плохо. — Работаю над этим. Она нажала на спуск. Один кадр, второй, третий. Юра всё ещё держался слишком остро. Виктор — слишком спокойно. Именно на этом контрасте вдруг что-то совпало. На экране получались два разных способа держаться под одним и тем же светом: один через привычку к вниманию, другой через собранность и почти упрямое сопротивление самой идее быть рассмотренным. Елизавета опустила камеру и открыла просмотр. Сердце стукнуло быстрее. Не от восторга даже, а от узнавания: вот оно. Не совсем то, что она придумала в блокноте, но ближе к правде. — Есть, — сказала она тихо. Юра повернул голову. — Что есть? Дунтен не ответила сразу. Она увеличила кадр, проверила резкость на глазах, потом на руках, потом снова отдалила. Виктор стоял чуть дальше, но свет ложился на него мягко и спокойно. Плисецкий был ближе, резче, будто сам кадр сопротивлялся ему вместе с ним. Между ними оставалось расстояние, которое говорило больше, чем любая поза. — Центральный кадр, — сказала Лиза уже не им, а скорее себе. — Если текст выдержит, это может держать разворот. Тишина изменилась сразу. Юрий посмотрел не на камеру, а на неё. Быстро, внимательно, как на льду перед падением: он уже понял, что что-то пошло не туда, но тело ещё не успело среагировать. — Разворот, — повторил он. Елизавета подняла глаза. — Я про композицию. — Конечно. — Юр. — Нет, всё нормально. — Он усмехнулся, но в голосе появилась нотка раздражения. — Просто интересно. Мы тут пробуем, смотрим. Без публикации, без редакции. А у тебя уже разворот. Виктор чуть повернулся к нему. — Она сказала рабочую вещь. — Я тебя не спрашивал. Никифоров замолчал, но лицо у него стало серьёзнее. Лиза положила камеру на стол. — Я увидела сильный кадр. Я сказала как журналист. Это не значит, что я уже бегу с ним к Рогову. — А зал, который оплатил он, тоже просто зал? — Юрий кивнул в сторону Виктора, не глядя на него. — Тоже рабочая мелочь? Дунтен замерла на пару секунд. — Это зафиксировано, — сказала она тише обычного. — Где? — В моих рабочих заметках. Плисецкий коротко рассмеялся. — Охренеть защита. — Юра, не делай из мухи слона. — Рогов знает? Лиза не ответила сразу. Этого хватило. — Понятно. — Я собиралась сказать, когда будет ясно, есть ли из этого материал. — То есть когда кадр уже есть. Елизавета почувствовала, как к лицу прилила кровь. — Ты сам согласился на условия. — Я согласился на пробу. Не на то, что ты поймаешь кадр и сразу начнёшь считать разворот. — Я фотограф. Я увидела хороший кадр. — Ты журналистка. — И что? — А то. Сначала «я просто хочу понять». Потом текст. Потом фото. Потом все читают, что ты там поняла. — Это моя работа. — Классная работа. Виктор сделал шаг вперёд. — Юра. — Не надо. — Не срывайся на неё. — А на кого? На тебя? — Юрий наконец повернулся к Никифорову. — Ты тут молодец. Зал оплатил, пришёл, постоял красиво. Если что — ты просто помог. А она потом будет Рогову объяснять, почему герой материала ей площадку снимал. Виктор открыл рот, но не нашел слов, чтобы ответить. Елизавета посмотрела на него. Впервые за вечер он не выглядел человеком, у которого для всего есть спокойная фраза. — Я ничего не скрывала, — сказала она. — Рогов знает? — спросил Юра. Дунтен сжала пальцы на краю стола. — Пока нет, я же сказала. — Значит, скрыла. — Нет. — Она сказал это почти спокойно, и от этого стало хуже. — Не делай из меня идиота. Она резко подняла голову. — Я не делаю. — Делаешь. Стоишь и объясняешь, будто я тупой и не понимаю, как это выглядит. — Я сама понимаю, как это выглядит! — Поздно что-то. — Да что ты хочешь от меня услышать? — Не знаю. — Плисецкий коротко усмехнулся. — Может, что это мутно? Просто словами. Без этих твоих «зафиксировано». Дунтен замолчала. Юра посмотрел на неё, потом на камеру. — Ну? — Да, — сказала она наконец. — Это мутно. Он моргнул, кажется, ожидал, что она снова начнёт спорить. — Но я не собиралась тебя подставлять. — Все не собираются. Виктор тихо произнёс: — Юра. — Что? — Остынь. — Сам остынь. — Ты сейчас говоришь так, будто она тебя продала. — А что, нет? — Юрий резко повернулся к Лизе. — Я стою тут рядом с ним, ты смотришь в камеру и у тебя лицо такое, будто ты золото нашла. — Потому что кадр получился. — Вот именно. Слова повисли между ними. — Я работала, Юр. Плисецкий усмехнулся. — Да я понял. — Нет, не понял. — А я не могу стоять и делать вид, что мне норм. — Я не прошу делать вид. — Просишь. Каждый раз. «Доверься», «это проба», «я согласую», «я не использую». А потом — разворот. — Господи, это было одно слово! — Не слово меня взбесило! — А что?! — Ты! Лиза замолчала. Юрий тоже будто сам не ожидал, что скажет именно так. На секунду в лице мелькнуло что-то почти растерянное, но он сразу задавил это злостью. — Ты стояла с этой камерой и смотрела так… — Он запнулся, зло выдохнул. — Ладно. Забей. — Нет. Договаривай. — Не хочу. — Юра. — Что Юра? — Он снова сорвался. — Я не хочу объяснять тебе по пунктам. Я пришёл, потому что ты попросила. А в итоге опять я рядом с ним, опять это кому-то надо, опять из этого можно сделать охрененный материал. Виктор сказал тише: — Я могу выйти. — Да поздно уже, — бросил Плисецкий. — Ты тут всё равно в каждом углу. Никифоров сжал губы, но промолчал. Дунтен почувствовала, как у неё дрожат пальцы, и спрятала руку за край стола. — Я не буду использовать кадры без тебя. — Вообще не используй. — Сейчас ты говоришь на эмоциях. — Да. И что? — Я не буду принимать решение в таком состоянии. — Зато я уже принял. — Юра, это не только твой материал. Он резко посмотрел на неё. — Да? А чей ещё? Лиза осеклась. Ошибка была мгновенная, глупая, но уже сделанная. Плисецкий медленно кивнул. — Понятно. — Я не это имела в виду. — Да всё ты имела. — Нет. Он взял куртку со стула. Стул скрипнул по полу слишком громко. Виктор шагнул к нему. — Юра, не уходи так. — А как? С поклоном? — Просто не хлопай дверью. — Я ещё не хлопнул. Никифоров выдохнул. — Ты потом пожалеешь. — Это уже моя проблема. Елизавета сделала шаг вперёд. — Подожди. Нам надо хотя бы решить, что я пишу Рогову. Юрий посмотрел на неё так, будто эта фраза окончательно всё испортила. — Конечно. — Что «конечно»? — Я ухожу, а ты уже думаешь, что писать Рогову. — Потому что это реально нужно решить! — Вот и решай. — Не так. — А как? — Он усмехнулся. — Красиво? Чтобы потом было: «Плисецкий отказался от участия по личным причинам»? — Юра, да ты издеваешься! Я не могу заранее прожить всё за тебя! — сорвалась Елизавета. — Все комментарии, все заголовки, все твои реакции, всё, что тебе покажется сравнением, предательством или ещё чёрт знает чем! Плисецкий не дослушал. Дверь закрылась слишком резко, с сухим неприятным щелчком, после которого в студии остались свет, серая стена, камера на столе и тишина, в которой слишком хорошо слышно было, как за стеной кто-то просит: «Подвинь фон левее». Лиза стояла, не двигаясь. Сначала ей показалось, что она сейчас разозлится ещё сильнее. Бросит что-нибудь вслед, соберёт технику, уйдёт, напишет Рогову сухой отчёт и сделает вид, что это просто рабочий провал. Но злость почему-то не собралась. Она осталась где-то в горле, тяжёлая и бесполезная, вместе с фразой «я не могу заранее прожить всё за тебя». Виктор посмотрел на дверь, потом на камеру, потом на Лизу, будто выбирал, к чему безопаснее подойти первым. — Садись-ка, — сказал он наконец. Дунтен моргнула. — Что? — Сядь. У тебя лицо сейчас такое, будто ты либо упадёшь, либо начнёшь разбирать стойку голыми руками. Елизавета хотела ответить резко, но воздух как будто кончился. Она опустилась на стул. Он был холодный, металлический, и это неприятно вернуло её в тело. Никифоров прошёл к столу, взял бутылку воды, которую кто-то из них оставил рядом с чехлом от объектива, открутил крышку и поставил перед ней. Лиза посмотрела на бутылку, потом всё-таки взяла её. Сделала один глоток, второй. Вода была тёплая. Почему-то именно от этого захотелось заплакать. Она быстро опустила глаза. Виктор заметил, конечно. Он вообще слишком многое замечал, и обычно это раздражало меньше, чем сейчас. Но не подошёл. Только сел на низкий диван у стены, вытянул ноги и откинулся на спинку так спокойно, будто они не только что сорвали съёмку, а просто ждали, пока зарядится аккумулятор. Несколько секунд они молчали. Потом Елизавета поставила бутылку на стол слишком резко. — Я устала… Никифоров повернул голову. — От съёмки? — От Юры. — Слова вылетели быстрее, чем она успела их отредактировать. Лиза тут же сжала губы, но было поздно. Виктор не ответил. И это молчание неожиданно помогло. Если бы он сейчас сказал что-нибудь вроде «он не хотел» или «ему сложно», она бы, наверное, сорвалась окончательно. — Я правда устала от его выкидонов, — продолжила Дунтен, уже тише, но злее. — Каждый раз одно и то же. Сначала «я согласен», потом «я уйду», потом «ты меня используешь», потом «не так посмотрела», «не то сказала», «не туда поставила», «не тем словом назвала». И всё, блин, надо угадывать заранее. Я всё понимаю, Виктор. Правда понимаю. Ему неприятно рядом с тобой, его всю жизнь сравнивают, он не хочет выглядеть маленьким, он бесится, когда не контролирует ситуацию. Но я-то тут при чём каждый раз? Она выдохнула, но легче не стало. — Я не робот. Я тоже сутки не сплю, я тоже работаю, я тоже боюсь облажаться. Я тоже понимаю, что с залом мутно вышло. Но это не значит, что можно раз за разом кидать в меня всё, что у него внутри не помещается. Виктор сидел тихо, пальцами лениво крутил крышку от бутылки. Не перебивал, не вставлял аккуратных фраз, не делал сочувственное лицо. Лиза сглотнула. — И самое тупое, что он ведь не полностью неправ. Рогов не знает. Зал оплатил ты. Я правда обрадовалась кадру. Но почему он не может сказать нормально? Почему обязательно так, чтобы потом стоишь и чувствуешь себя последней дрянью? Голос на последней фразе сорвался. Девушка тут же отвернулась, зло провела ладонью по щеке и коротко засмеялась без веселья. — Чёрт… Прости, Виктор. У тебя у самого своя жизнь и куча проблем, а я тут расклеилась перед тобой посреди арендованной студии. Старший фигурист наконец посмотрел на неё. — Вообще-то студия оплачена до конца часа. Расклеиваться можно ещё минут двадцать семь. Лиза моргнула и, против воли, фыркнула. — Очень щедро. — Я сегодня богатый человек. Целый час пятнадцать купил. Она села на стул напротив, уткнулась пальцами в переносицу и попыталась нормально вдохнуть. — Он не простой, — сказал Виктор. — Да ты что. — Я к тому, что это не началось с тебя. Когда ему было пятнадцать, он сорвался в Японию, потому что я пообещал поставить ему программу, если он выиграет среди юниоров. Он выиграл. А я уехал к Юри и, скажем так, слегка забыл про обещание. Лиза подняла глаза. — Слегка? — Ну… он был другого мнения. — И что сделал? — Прилетел. Нашёл меня. Потребовал, чтобы я выполнил обещание. Очень по-Юриному. Дунтен слушала уже иначе. Не как журналистка, которая ищет цитату, а как человек, которому дали кусок чужой биографии без красивой упаковки. — В пятнадцать? — Да. — Один? — Юра вообще не очень хорошо умеет ждать, пока взрослые разберутся. Лиза тихо выдохнула. — Он всегда такой был? Виктор пожал плечом. — Упрямый? Да. Злой? Часто. Талантливый настолько, что это всем мешало? Тоже да. — Всем? — Ему в первую очередь. Девушка посмотрела на закрытую дверь. — Он поэтому и добился всего. — Конечно. Нормальные люди не становятся такими сильными просто потому, что им удобно жить. — Звучит ужасно. — Спорт вообще не всегда милый. — Никифоров сказал это без трагедии, почти буднично. От этого Лизе стало легче слушать. Он не оправдывал Юру. Не просил понять и простить. Просто показывал, из какого материала тот сделан. — А программа? — спросила она тише. — Ты ему всё-таки поставил? — Поставил. Агапэ. Очень смешной выбор для человека, который тогда смотрел на мир так, будто весь мир должен ему денег. Лиза коротко усмехнулась. — И он справился? — Не сразу. Он злился, что тема не про него. Потом сделал её про себя. Они замолчали. За стеной снова кто-то засмеялся. В соседнем зале двигали мебель, скрипел пол, хлопала дверь. В их студии было тихо. Минуты четыре, может пять, Лиза просто сидела с бутылкой в руках и смотрела в пол. Слёзы ушли сами, оставив после себя только тяжёлую усталость и стыд за красные глаза. Потом она спросила: — Как мне с ним быть? Виктор повернул голову. — С Юрой? — Нет, с Роговым. Конечно с Юрой. Как ты его вообще терпишь? Никифоров улыбнулся краем губ. — Просто отношусь к нему так, словно это яростный котёнок. — Полезный совет. — Сейчас будет лучше. Не пытайся пережить его злость за него. Это первое. Лиза молчала. — Второе: Юра уважает только то, что выдерживает давление. Не подстраивается, не сюсюкает, не падает от первого удара. Если ты начинаешь бегать вокруг него с подушками, он ударит сильнее. Потому что проверит, где край. — А если я не хочу быть тренажёром для его характера? — Не будь. Виктор сказал это спокойно, без улыбки. — Ставь границу коротко. Не объясняй десять минут. «Так со мной нельзя». Всё. И дальше делай, что сказала. Дунтен посмотрела на него. — А если он уйдёт? — Значит, уйдёт. — И всё? — И всё. Юра возвращается не туда, где за ним бегают. Он возвращается туда, где дверь не заперли, но и на коленях перед ней не сидят. Лиза медленно кивнула. — Звучит красиво. — Я старался. Она опять посмотрела на камеру на столе. — Он меня убьёт. — Нет. Максимум закопает в редакционных правках. — Утешил. — Я же обещал только двадцать семь минут расклеивания, а не чудо. Лиза наконец нормально усмехнулась. Потом вытерла щёки ещё раз, уже спокойнее, и встала. Девушка всё-таки взяла камеру и открыла просмотр. На экране остался тот самый кадр: Юра чуть впереди, Виктор ближе к окну, между ними — расстояние, которое десять минут назад казалось точным решением, а теперь выглядело почти больно. Технически снимок всё ещё был сильным. Смыслово — таким тяжёлым, что Лиза не сразу смогла на него смотреть. — Кадр хороший, — негромко сказал Виктор. Елизавета моргнула, глядя в экран. — Да, — ответила она почти шёпотом. Спустя несколько минут просмотра фотографий и обсуждения, журналистка выключила камеру. — Ладно. Сначала собираем технику. Потом Рогов. Виктор поднялся с дивана. — А Юра? Дунтен защёлкнула крышку на объективе. — А Юра пусть сам решит, хочет он разговаривать или опять быть катастрофой на ножках. Никифоров тихо рассмеялся. — Не говори ему так. — Я не самоубийца. — Спорно. — После сегодняшнего — да. Спорно.***
Три дня после фотозала прошли без скандала. Никто ничего не делал. Лиза работала почти обычным темпом: ездила в редакцию, правила короткие заметки, подписывала фотографии, вычитывала чужие тексты и отвечала Рогову так ровно, будто у неё не лежала в ноутбуке папка, которую она третий день не могла открыть без неприятного сжатия в животе. Папка называлась сухо: «Проба_Петроградская». Без фамилий, без даты в названии, без пометок, которые могли бы выглядеть слишком важными. Дунтен открывала её один раз утром, смотрела на список файлов, не переходя в просмотр, и закрывала. Потом вечером открывала снова. И снова закрывала. Сначала она сказала себе, что ждёт, пока остынет. Потом — что не имеет права принимать решение одна. Потом — что ей надо сначала поговорить с Роговым. Но к третьему дню стало понятно: она просто избегает. Виктор тоже ничего не отправлял. Ни писем, ни официальных запросов, ни аккуратных пояснений через менеджеров. От него пришло только одно короткое сообщение вечером после студии: «Если что, делаем так, как ты решишь. Я ни на чём не настаиваю.». Елизавета ответила: «Поняла. Спасибо». И всё. Юра не писал. Первые полдня это казалось нормальным. Он же сам ушёл. Сам сказал не использовать. Сам хлопнул дверью так, что даже в соседнем зале наверняка услышали. Лиза сидела в редакции, выравнивала подписи под фотографиями городской выставки и упрямо не брала телефон без причины. На второй день она поймала себя на том, что слушает каждый сигнал. На третий — отключила звук. Плисецкий вообще был уверен, что не собирается писать. Ещё в вечер после студии, пока ехал домой в такси, Юра несколько раз доставал телефон, смотрел на пустой экран и снова убирал. Не потому что ждал. Просто проверял. Так он себе объяснил. Дома Потя встретил его у двери, понюхал ботинок и сразу ушёл на кухню. Обычно это раздражало меньше, но в тот вечер даже кот выглядел так, будто знал что-то лишнее. Юрий швырнул куртку на стул, потом сразу поднял и повесил нормально. Сам на себя разозлился. Разулся, прошёл в ванную, включил воду, умылся слишком холодной и долго смотрел на своё отражение. Лицо было злое. Обычное злое лицо семнадцатилетнего человека, который наговорил больше, чем собирался, и теперь не знал, что с этим делать. «Она сама», — подумал Плисецкий. Потом почти сразу: — «А я что?» Он вытер лицо полотенцем и бросил его на бортик джакузи. Через секунду вернулся и повесил на крючок. Всё в квартире раздражало тем, что стояло на местах.***
Тренировка пошла нормально только первые двадцать минут. Разминка, круги, несколько проходов, работа над рёбрами. Тело слушалось. Мышцы не забыли, что делать, даже если голова была забита всякой дрянью. Юра разогнался, вошёл в прыжок и приземлился жёстче, чем нужно. Не упал. Даже не сорвал элемент. Просто лезвие слишком резко ударило в лёд, и звук вышел некрасивый. Яков Фельцман сразу повернул голову. — Ещё раз. Без драки с покрытием. Плисецкий ничего не ответил. Пошёл на заход снова. Второй раз было чище, но слишком зло. Третий — быстро, но с лишним плечом. Четвёртый тренер остановил свистком. — Ты куда торопишься? — Никуда. — Тогда почему катаешься так, будто поезд уходит? Юрий подъехал к борту, тяжело дыша. — Нормально я катаюсь. Фельцман посмотрел на него поверх очков. — Для двора — да. Плисецкий сжал зубы. Очень хотелось сказать что-нибудь резкое. Но тренер был не журналисткой, не Виктором и не человеком из комментариев. С Яковом такие вещи обычно заканчивались дополнительными кругами или ледяным молчанием, которое било хуже ругани. — Ещё раз, — сказал Юноша. — Не ещё раз. Сначала голова на место. — Она на месте. — Тогда пользуйся. Юра развернулся так резко, что лезвие царапнуло лёд неприятной белой дугой. Телефон лежал в раздевалке, в кармане куртки. Он вспомнил о нём после тренировки, когда стягивал перчатки. Сам себе сказал, что надо посмотреть расписание. Потом — сообщения от тренера по залу. Потом — уведомления от федерации. Ничего от Лизы не было. Плисецкий уставился на экран. «Ну и отлично». Он сам решил ей не писать. Точнее, не совсем так. Он просто решил уйти. Если она не идиотка, то не полезет первая. И вообще правильно делает. Пусть сидит со своими «рабочими заметками» и думает. Юрий заблокировал телефон. Через минуту снова разблокировал. Ничего. — Да чтоб тебя, — тихо сказал он экрану и сунул аппарат обратно в карман.***
На второй день всё стало хуже. Но не потому что ничего не получалось. Внешне всё выглядело почти нормально. Но Яков видел лишнее напряжение в плечах, слишком ранний рывок в дорожке, злую скорость там, где нужна была чистота, и то, как Плисецкий после каждого замечания смотрел не на тренера, а куда-то мимо, будто спорил с человеком, которого на льду не было. — Ты сегодня не работаешь, — сказал Фельцман после очередного прохода. Юра резко остановился. — А что я делаю? — Доказываешь кому-то, что он идиот. — Кому? — Мне откуда знать? Ты же его с собой не привёл. Плисецкий отвернулся. — Бред. — Очень возможно. Но катаешься ты тоже бредово. Юноша хотел ответить, но на соседней дорожке появился Виктор. Не влезая в их разговор, не делая вид, что случайно. Просто вышел на лёд, как будто воздух вокруг сразу должен был стать мягче и удобнее. От этого Юру перекосило ещё сильнее. К концу тренировки Плисецкий снял перчатки зубами и едва не швырнул их на скамейку. Удержался в последний момент. Это тоже бесило: теперь он даже перчатки не мог бросить спокойно, потому что сразу вспоминал, как Лиза смотрела на него в студии после фразы «это не только твой материал». Не только его. А чей ещё? Он тогда специально ударил. Понял это почти сразу, ещё до того, как вышел на улицу. Ему хотелось, чтобы она перестала быть собранной. Чтобы хоть раз не стояла с камерой, блокнотом, словами, этими своими «я сказала как журналист». Чтобы сказала что-нибудь кривое, настоящее, не подготовленное. Сказала. И от этого легче не стало.***
На третий день Юра увидел Виктора после общей тренировки у выхода с малого льда. Никифоров сидел на борту, уже без коньков, и спокойно завязывал шнурки на кроссовках. Рядом стояла бутылка воды, телефон и полотенце, сложенное слишком аккуратно для человека, который вроде бы ничего не контролировал. Плисецкий прошёл бы мимо, но Старший фигурист поднял голову и спросил: — Она тебе не писала? Виктор затянул второй шнурок, потянул за петли и только потом посмотрел на него. Плисецкий усмехнулся. — А должна была? — Не знаю. Ты же ушёл так, будто все должны были понять правила без инструкции. — У тебя тренировка закончилась или ты решил устроить кружок разговоров? — Просто заметил, что ты третий день смотришь в телефон так, будто он виноват. Юра сжал челюсть, но не успел съязвить. Никифоров встал, взял бутылку и полотенце. На лице у него не было ни жалости, ни желания читать лекцию. — Юра, если тебе нужно узнать, что с кадрами, спроси про кадры. — Спасибо, сам бы не догадался. — Не уверен. — Закончил? — Почти. Ты в студии ударил по ней ровно туда, где было больно. Она могла ударить обратно: кадром, Роговым, мной, твоими словами. Не ударила. Плисецкий резко отвёл взгляд. — Ты драматизируешь. — Я? Очень редко. — Смешно. — Немного. Старший фигурист уже собирался уходить, но остановился на полшага. — И ещё. Если человек после твоего срыва не бегает за тобой с объяснениями, это не всегда предательство. Иногда он просто устал. Юрий посмотрел зло на спину Виктора, когда тот ушёл, оставив после себя мокрый след от бутылки на борту, лёгкий запах парфюма и раздражение, которое некуда было деть. Плисецкий остался у выхода ещё на несколько секунд, потом резко развернулся и пошёл в раздевалку. Там было шумно: кто-то смеялся у шкафчиков, хлопали дверцы, пахло влажной одеждой, резиной и горячим воздухом из сушилки. Юрий сел на скамейку, стянул один конёк и начал перешнуровывать второй, хотя шнуровка была нормальной. Просто руки надо было чем-то занять. Фельцман вошёл почти сразу. Остановился у двери, посмотрел на Юру, потом на шнурок, который тот перетягивал уже второй раз. — Ты на льду с кем-то споришь. С Дунтен, с Никифоровым, с собой — мне без разницы. Юра усмехнулся. — Я ни с кем не спорю. — Тогда катайся так, будто это правда. Он опустил взгляд на ботинок. Шнурок уже впился в пальцы. Фельцман подошёл ближе и сказал тише: — Если решил воевать с журналисткой, воюй после тренировки. Мой лёд под это не бери. — Она сама всё испортила. — Возможно. Тогда скажи ей это словами. А не прыжками. Плисецкий молчал. Яков развернулся к выходу и уже у двери бросил: — Завтра хочу видеть работу. Не спектакль. Дверь закрылась спокойно. Без щелчка, без хлопка. От этого почему-то стало хуже. Юрий остался на скамейке. Шнурок был затянут так туго, что пальцы начали ныть. Он ослабил его, потом завязал снова. Телефон лежал в кармане куртки. Плисецкий не взял его сразу. Сначала снял второй конёк, убрал защиту, протёр лезвия, сложил полотенце. Потом встал, открыл шкафчик, достал телефон и посмотрел на экран. Ничего. Конечно, ничего. А что там должно было быть? «Юра, ты как?» «Юра, давай поговорим?» «Юра, я не хотела?» Она не обязана была писать. Он сам ушёл. Сам всё оборвал на середине. Сам сказал ей решать с Роговым, будто это её проблема и только её. И всё равно это бесило. Плисецкий открыл чат с Лизой. Последним там было старое рабочее сообщение, ещё до студии. От этого стало неприятно, и он сразу разозлился на само ощущение. Он набрал: «Что с кадрами?» Посмотрел на фразу. Слишком нормально. Стёр. Набрал другое: «Ты кому-нибудь показывала фото?» Тоже плохо. Грубо. Зато хотя бы по делу. Юрий отправил раньше, чем успел передумать, тут же заблокировал экран и сунул телефон в карман. Потом начал собирать сумку так резко, будто теперь можно было сделать вид, что ничего не произошло. Ответ пришёл через двенадцать с лишним минут. Плисецкий как раз выходил из комплекса. Телефон завибрировал в ладони, потому что он всё равно держал его, хотя пять минут назад сам себе сказал, что не будет. Лиза написала: «Нет». Через несколько секунд пришло второе: «И не буду обсуждать это в таком тоне». Юрий остановился у стеклянной двери. Снаружи шёл мокрый снег, люди торопились к машинам, у входа кто-то ругался с таксистом. Автоматические двери открывались и закрывались рядом от чужого движения, пуская в холл холодный воздух. Он перечитал сообщение один раз. Потом второй. Злость поднялась сразу. Привычная, горячая, удобная. «В каком таком тоне?» — набрал он. Палец завис над отправкой. Плисецкий смотрел на эту фразу и вдруг понял: если отправит, всё пойдёт по тому же кругу. Она ответит сухо. Он ударит резче. Потом опять можно будет злиться, что она не поняла, не так сказала, не то сделала. Очень удобно. Юрий стёр сообщение. Постоял ещё немного у двери, глядя на мокрый тротуар. Потом набрал: «Тогда как?» Фраза выглядела почти нормальной. От этого было противно. Сразу убрал телефон в карман. На улице холодный мокрый воздух ударил в лицо. Юра вдохнул глубже, чем нужно, и пошёл к машине. Ответ пришёл уже в такси. «На рабочей территории. Без обвинений и без уходов на середине разговора. Если хочешь, завтра после твоей тренировки». Юрий смотрел на экран долго. Как будто она ему одолжение делает. Как будто это он теперь должен приходить и нормально разговаривать. Как будто она права. Он отвернулся к окну, за которым Петербург расплывался мокрыми фонарями и грязным снегом. Потом написал: «Ладно, приходи». И только после этого понял, что впервые за три дня телефон перестал бесить его одним своим существованием.⟡──────────────⟡──────────────⟡
