Re: Интервью без допуска

⟡──────────────⟡──────────────⟡

                                    На следующее утро Лиза не стала сразу отвечать на его «Ладно, приходи».                   Сообщение висело в чате с вечера, короткое, злое и почти нормальное одновременно. Она открывала его несколько раз, пока собиралась в редакцию, пока ехала в метро, пока стояла в очереди за кофе внизу у издательского дома. Каждый раз палец сам тянулся написать что-нибудь такое же короткое: «Буду» или «В четыре». Но после студии ей уже не хотелось приходить просто потому, что Юра бросил ей это из такси, как кость. Если разговор рабочий, значит, пусть будет рабочим. Она поднялась к Рогову не сразу. Сначала села за свой стол, открыла пустой документ и почти двадцать минут тупо смотрела на мигающий курсор. Формулировки получались либо слишком официальные, будто она пишет жалобу, либо слишком мягкие, будто заранее оправдывается. В конце концов Елизавета напечатала короткий запрос на редакционном бланке: уточнение условий использования пробной фотосъёмки, согласование статуса материалов, необходимость получить комментарий участников до передачи редактору. Без слова «конфликт», без лишних подробностей, без фамилии Виктора в первой строке. Потом всё равно добавила отдельным пунктом: «Локация была оплачена одним из участников съёмки, редакция предварительно оплату не согласовывала». На этом месте она остановилась. Эту фразу было неприятно видеть напечатанной. В голове она звучала ещё хуже.                   Главред прочитал бумагу молча. Сначала один раз, потом второй. На втором чтении он снял очки, положил их на стол и посмотрел на Лизу так, что ей сразу захотелось убрать папку за спину, хотя это уже ничего бы не изменило. — То есть у меня за спиной проводятся какие-то съемки и мало того, ещё и герой материала оплачивает тебе площадку. Дунтен сглотнула. — Это была пробная съёмка. — Я сейчас не спрашивал, как ты это назвала. Она замолчала. Аркадий Михайлович взял лист двумя пальцами, будто бумага была грязной, и положил обратно на стол. — Дунтен, ты вообще понимаешь, как это выглядит? — Да. — Не похоже. — Я поэтому и пришла. — Ты пришла после того, как уже сходила на съёмку. Это не одно и то же. Лиза стояла у его стола с папкой в руках. В кабинете было душно, батарея грела слишком сильно, а у неё почему-то мёрзли пальцы. — Ивините… Я ошиблась. — Ошиблась — это когда объектив не тот взяла. А это конфликт интересов. Если бы мне это принесла не ты, а кто-то снаружи, разговор был бы гораздо короче. Елизавета кивнула. — Материалы никому не передавались. — Очень надеюсь. Потому что если они уже где-то гуляют, ты у меня не «позицию участников фиксировать» поедешь, а объяснительную писать до ночи. Рогов снова надел очки, взял ручку и жёстко подписал запрос. — Едешь. Получаешь позицию. Без обещаний, без торговли, без «мы потом решим между собой». Все решения через редакцию. Поняла? — Да. — И ещё. Не вздумай сейчас героически прикрывать кого-то из них. Ни Плисецкого, ни Никифорова, ни себя. Особенно себя. Лиза взяла подписанный лист. — Я попрошу отдельную комнату. Не хочу это обсуждать в коридоре. — Правильно. И не превращай это в разговор на эмоциях. У тебя рабочая проблема. Решай её как рабочую. Он уже смотрел в следующий документ, давая понять, что выговор закончен не потому, что всё стало нормально, а потому, что у него нет времени повторять очевидное.                         Юра прочитал её сообщение через семь минут. ✦ «Приеду после тренировки. Нужна тренерская комната или любая закрытая переговорная. Я буду с официальным запросом от редакции. Разговор не в коридоре и не на ходу». Сначала в чате долго висело «печатает». Потом пропало. Потом появилось снова. «Ты ещё нотариуса приведи». Лиза посмотрела на экран без всякого выражения. Напечатала: ✦ «Могу не приезжать». Ответ пришёл почти сразу. «Комнату найду». Через минуту следом: «После льда. Не опаздывай». Елизавета заблокировала телефон и убрала его в сумку. Раньше она бы, может быть, усмехнулась. Сейчас не хотелось.                         В «Юбилейный» она приехала за двадцать минут до конца тренировки.             У служебного входа её уже ждал администратор с пропуском. Женщина в сером кардигане посмотрела на бланк, на подпись Рогова, потом на Лизу и сказала: — Вам выделили тренерскую. На полчаса. Потом там совещание. — Полчаса достаточно. — Плисецкий в курсе. Дунтен кивнула и пошла за ней по коридору. В комплексе было шумно, как всегда: хлопали двери, пахло льдом, влажной одеждой и кофе из автомата, где-то ругались из-за расписания, вдалеке свистнул тренер. Обычно всё это помогало ей собраться. Сегодня раздражало. Слишком много чужих звуков вокруг разговора, который и так мог развалиться с первого слова. Тренерская оказалась небольшой: стол, несколько стульев, шкаф с папками, доска с расписанием, старый чайник на подоконнике и чашка с засохшим чайным ободком внутри. На батарее лежала чья-то перчатка. Окно выходило на серый внутренний двор, где мокрый снег лежал по краям асфальта грязными полосами. Женщина ушла. Лиза положила папку на стол, достала телефон, блокнот, ручку. Села не сразу. Сначала расстегнула пальто, потом снова застегнула верхнюю пуговицу, потому что в комнате было холодно. Потом всё-таки села и положила перед собой подписанный запрос. Юра пришёл через восемь минут. Дверь он открыл резко, но не хлопнул. Вошёл в тренировочной куртке, с влажными волосами, с сумкой через плечо. Лицо было закрытое. Не злое прямо сейчас, но уже готовое. Лиза посмотрела на него. — Привет. Плисецкий бросил сумку у стены, сел напротив и сразу посмотрел на папку. — Привет. Это что? — Запрос. — Что за запрос? — От редакции. По пробной съёмке. Юра усмехнулся. — Опять эти бюрократические штучки. Каждый чих документировать надо. — Он достал лист из папки, пробежался глазами первые строки, задержался на подписи Рогова, потом на пункте про оплату студии. — Как есть. — Весело. — Не очень. Юрий убрал лист в общую толстую папку с документами на тренерском столе. Просто открыл верхнюю пластиковую обложку, сунул запрос между каким-то расписанием и листом с фамилиями, захлопнул. Стало сразу понятно: эта бумажка здесь затеряется среди других, и никому до неё сейчас не было дела. Плисецкий взял её папку, уже пустую, и протянул через стол. — Держи. Официальность закончилась? Дунтен забрала папку. Картон неприятно щёлкнул под пальцами. Она не стала отвечать сразу, раскрыла свой большой чёрный шоппер, в котором вечно лежало всё сразу: блокнот, зарядка, косметичка, пара чеков, чужой пропуск, пачка салфеток, старые распечатки. Папка вошла туда криво, упёрлась углом в дно. Лиза поправила её сильнее, чем нужно, и застегнула кнопку на сумке. Юра всё ещё стоял перед столом. Куртка на нём была расстёгнута, волосы после душа подсыхали неровными прядями у висков. Он смотрел не на неё, а куда-то мимо, в сторону доски с расписанием, будто сам не понимал, зачем остался стоять. Елизавета выдохнула. — Ладно… Садись. Давай начнём уже. Плисецкий сел напротив, но не откинулся на спинку. Локти поставил на колени, пальцы сцепил, потом сразу расцепил. Стул под ним коротко скрипнул. Лиза открыла блокнот, положила рядом ручку, выровняла листы в папке, хотя выравнивать там было нечего. Потом взяла телефон из сумки, разблокировала его большим пальцем, пролистнула экран, открыла диктофон. На секунду задержалась, глядя на круглую кнопку записи. Юра следил за её руками. Дунтен положила телефон между ними экраном вверх и нажала на запись. Красная точка появилась почти сразу, слишком яркая на тёмном экране. Плисецкий уставился на неё. — Ты серьёзно сейчас? — Да. — Лиза. — Я включаю запись не для публикации. Чтобы потом не было, что я что-то придумала или не так поняла. Ты психуешь, уходишь, потом всё переворачиваешь. Я больше не хочу угадывать, что из нашего разговора потом окажется «не так было». Юрий громко цокнул. Потом выдохнул через нос, резко наклонился, взял её телефон, выключил диктофон, заблокировал экран и убрал аппарат в карман своей куртки. Лиза несколько секунд смотрела на пустое место на столе. — Какого хрена, Юра? — Я не буду под запись. — Это мой телефон. — Потом отдам. — Ты вообще нормальный? — Нет. — Очень смешно. Отдай. — Лиза, я сказал: не буду под запись. — А я сказала, зачем она нужна. — Мне плевать. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова не вышли сразу. На секунду очень захотелось всё-таки встать, хлопнуть ладонью по столу, позвать администратора и закончить этот цирк до того, как он окончательно станет похож на их обычный разговор. Но Юра сидел напротив, злой, мокрый после тренировки, с её телефоном в кармане и таким упрямым лицом, будто сам уже понял, что сделал тупость, но сдать назад первым теперь не мог. Лиза медленно закрыла рот, села ровнее и посмотрела на него. — Офигенно начали. Плисецкий ничего не ответил. Несколько секунд они молчали. За стеной кто-то прошёл по коридору, подошвы скрипнули по мокрому полу, потом шаги стихли. В тренерской было слышно, как гудит лампа над столом. Он посмотрел на неё исподлобья. — Чего сидишь с таким лицом? — С каким? — Будто я тебе телефон сломал. Лиза коротко усмехнулась, но без веселья. — Пока только телефон украл. — Не украл. — А что сделал? — Убрал только. — Супер. Плисецкий цокнул снова, но уже тише. Достал телефон из кармана и положил на край стола, ближе к себе, не к ней. — Вот. Лежит. Не истери. — Я не истерю. — Сейчас начнёшь. — Очень хочется. Он почти улыбнулся, но не успел. Лиза забрала телефон и убрала в сумку, уже без диктофона. И тяжело вздохнула, смотря куда-то в точку на полу. — Что с фото делать? — спросила Дунтен. Юра закатил глаза и откинулся на спинку стула, уставившись в потолок. — Не знаю. Лиза медленно моргнула. — Юра, мне надо отчёт написать Рогову. — Ну напиши. — Что? — Что я не знаю. — Отлично. Он оценит. Плисецкий дёрнул плечом и отвернулся к окну. Во дворе на подоконнике снаружи лежал мокрый снег, уже серый по краям. Он смотрел туда с таким видом, будто это было важнее всего разговора. — Тебе вообще не важно, что будет с теми фото? — спросила Дунтен. — Важно. — Не похоже. — А как должно быть похоже? Мне встать и начать орать «не трогай мои фотографии»? — Ты обычно примерно так и делаешь. Юрий резко повернулся к ней. — Очень смешно. — Не очень. Он снова замолчал. Лиза опустила глаза на блокнот. Ручка лежала рядом, но она не писала: записывать пока было нечего, кроме одного большого «не знаю», с которым в редакцию идти было бессмысленно. — Слушай, — сказала она уже тише. — Мне надо понять хотя бы одно. Использовать нельзя? Плисецкий провёл ладонью по влажным волосам, убрал их назад и тут же поморщился, потому что пряди снова упали на лоб. — Пока нельзя. — Почему? — Потому что я так решил. — Это не ответ. — Другого нет. Дунтен откинулась на спинку стула и тяжело выдохнула. — Ну вот опять, приплыли. Ты сам не знаешь, чего хочешь, а потом взрываешься, если я делаю не то. — Я не взрываюсь. Лиза просто посмотрела на него. Плисецкий сжал губы. — Ладно. Бывает иногда. Она не ответила. В комнате снова стало слышно лампу и какой-то глухой стук за стеной, будто там передвигали стул. Юрий вдруг спросил: — Ты теперь всё через Рогова будешь? Вот это всё. Бумаги, запросы, сидеть так, словно я на экзамене теперь. Теперь так будет? — А ты как хотел? Он цокнул, но тише, без прежней злости. — Нормально я хотел… — Добавил уже тише, чем прежде. — Как раньше. Лиза смотрела на него и впервые за всё время не понимала, злится она больше или устала больше. Юра сидел напротив, упрямый, острый, семнадцатилетний до невозможности. И было видно, что слова про фото ему мешают меньше, чем папка на столе, Роговская подпись и её ровный голос. — После студии уже не могу по-другому. — А без этого вообще никак? — Без чего? — Без того, чтобы сразу делать вид, что мы чужие. — Фраза вышла резко и криво. Плисецкий сам будто споткнулся об неё и сразу отвёл взгляд. Лиза замолчала. — Я не делаю вид, — сказала она наконец. — Делаешь. — Я пытаюсь не потерять работу. — Я понял. — Не похоже. — Да понял я! — он повысил голос, но тут же осёкся и тише добавил: — Понял. Она кивнула, хотя легче от этого не стало. — Тогда помоги мне. Что я пишу? Юра помолчал. — Пиши, что пока не использовать. — «Пока»? — Да. — До отдельного согласования? — Как хотите это называйте. — Не «как хотите». Мне нужно, чтобы ты понимал, что это значит. — Значит, ты не отдаёшь фото в номер. — Да. — И не удаляешь. Лиза посмотрела на него. — Не удаляю. — И не отдаёшь Виктору. — Я ему и не собиралась. — Ну всё. Она сделала короткую пометку в блокноте. Плисецкий следил за ручкой, пока она писала. Потом отвёл глаза к окну. Лиза закрыла колпачок, положила ручку рядом и какое-то время тоже молчала. Молчание вышло не спокойным. Просто оба будто упёрлись в одно и то же место и не знали, как его обойти без очередной ссоры. За стеной снова что-то глухо стукнуло. На подоконнике дрожал тонкий лист расписания, прижатый чьей-то пустой кружкой. В тренерской пахло мокрой курткой Юры, старым чаем и холодным воздухом от окна. Елизавета тяжело вздохнула, скрестила руки на груди и отвернулась к окну. Снаружи серый двор выглядел плоским и мокрым, снег у стены уже успел потемнеть от грязи. — Я могу перестать с тобой работать, — сказала она. Юра сначала даже не понял, что услышал. Или понял не сразу. Он ещё смотрел в сторону стола, где лежал её блокнот, и только через секунду медленно повернул голову. — Чего? — Перестать с тобой работать, — повторила Лиза ровнее. — Передам все материалы Рогову. Записи, расшифровки, заметки, фотографии, то, что уже согласовано. Он назначит кого-нибудь другого. Нормального штатного журналиста, не практикантку вроде меня. Человека с опытом, с понятными рамками, через договоры, пресс-службы и официальные окна. Без моих съёмок после тренировок, без этих разговоров, без студий, без всего. Плисецкий смотрел на неё так, словно она только что спокойно предложила ему выйти в окно. Лицо у него почти не изменилось, но что-то в нём резко остановилось. Он медленно выпрямился на стуле. Пальцы, до этого лежавшие на краю стола, сжались сильнее, потом разжались. Юрий сглотнул, тяжело, заметно, будто в горле встал кусок льда. Под воротом куртки дёрнулась жилка. — Ты серьёзно? — спросил он. Голос вышел тише, чем обычно. Не злой ещё. Пустой. — Да. Он моргнул, посмотрел на папку, потом снова на неё. Дышать стал чаще, но сразу попытался это спрятать: отвернулся, провёл ладонью по волосам, дёрнул плечом, будто ему просто стало неудобно сидеть. — Из-за фоток? — Не только. Юра усмехнулся, но плохо. Криво, без звука. — Охренеть. Лиза не ответила. Он снова посмотрел на неё, уже злее, потому что испуг успел найти себе привычную форму. — То есть всё? Чуть что — и ты меня скидываешь? — Я не скидываю. — А что это? — Я предлагаю нормальный рабочий выход, если я тебе не подхожу. — Да при чём тут «не подходишь»? — Он сказал это слишком быстро. — Я не хочу другого журналиста. Лиза с непонимаем посмотрела на его лицо. — Почему? — Потому что. — Юра. — Что Юра? — Это не ответ. Лиза ждала. Недолго. Потом кивнула сама себе и потянулась к сумке. — Ладно. Юрий сразу напрягся. — Что «ладно»? — Ничего. Я поняла. — Да нихрена ты не поняла. — Тогда скажи. Плисецкий коротко выдохнул через нос. Он встал со стула, прошёл два шага к окну и обратно. Места в комнате было мало, поэтому движение вышло злым и бесполезным. Он отвернулся, провёл ладонью по лицу, потом снова сел. Уже не напротив ровно, а чуть боком, будто так было легче не смотреть ей прямо в глаза. — Мы в Саппоро… говорили в том рестике… помнишь, — сказал он наконец. Юрий посмотрел на неё так, будто очень хотел, чтобы она сама всё поняла. Не спросила, не заставила произносить вслух, не вытащила из него это мерзкое, стыдное, слишком прямое. Просто прочитала по лицу и избавила его от необходимости говорить, что он испугался. Лиза помнила. И ресторан помнила, и его злой усталый вид после проката, и этот дурацкий осторожный разговор про то, что они вроде как не только работают. Тогда это звучало почти просто. Не потому что было просто, а потому что они оба были далеко от Петербурга, от Рогова, от фотозала, от Виктора у окна и от этой папки на столе. — Помню, — сказала она. Юрий цокнул, но уже без прежней резкости. Он сел глубже на стул, потом сразу подался вперёд, будто ему нигде не было удобно. — Короче, не хочу я другого журналиста. Лиза не ответила сразу. Она смотрела на него внимательно, но без той мягкости, на которую он, кажется, рассчитывал. Не потому что не хотела. Потому что если сейчас дать слабину, всё опять съедет в их обычное: он сорвался, она поняла, потом он снова сорвался. — Тогда слушай, — сказала Дунтен. — Если ты хочешь, чтобы мы продолжали нормально общаться и работать, так больше нельзя. Юра напрягся. — Как «так»? — Так, как в студии. Так, как сейчас с телефоном. Так, как когда ты уходишь, а потом я должна сама разбирать, что это было. — Я же пришёл. — Да. И это хорошо. Плисецкий закрыл рот. Видно было, что ему очень хочется ответить. Он удержался, но по лицу прошло такое усилие, будто ему велели не двигаться на льду после падения. — Я не твоя пресс-служба, — продолжила Лиза. — Не тренер. Не Виктор. Не человек, который будет бегать за тобой по коридорам и угадывать, что ты имел в виду. Юрий смотрел в стол. — Ты тоже говоришь так, будто у тебя всегда всё правильно. Лиза коротко выдохнула. — Нет. Я тоже накосячила. Со студией точно. И с фразой про разворот, может, тоже. Он кивнул, будто это было важно: не оправдание, а признание. Дунтен положила ладонь на закрытый блокнот. — Но если я ошибаюсь, ты не имеешь права превращать меня во врага. Вот это главное. Я могу выдержать, что ты злишься. Я не могу каждый раз сидеть и думать, что сейчас ты ударишь по самому больному, потому что тебе самому плохо. Плисецкий сжал челюсть. — Я не специально. — Я знаю. Юра резко вдохнул, но промолчал. Лиза посмотрела на окно. Во дворе кто-то прошёл под козырьком, быстро, втянув голову в плечи от мокрого снега. — Я правда могу уйти в полностью рабочий формат, — сказала она тише. — Только запросы. Только согласования. Только цитаты. Без твоих сообщений ночью, без «ты ела», без такси, без разговоров после прокатов и без прогулок по крышам. Юрий медленно поднял на неё глаза. — А ты хочешь? Елизавета не сразу ответила. Сказать «нет» было бы слишком просто. Сказать «да» — слишком опасно. Она сама уже не первый день понимала, что это давно вылезло за края нормальной работы. И хуже всего было то, что ей не хотелось просто обрезать это. Лиза тяжело вздохнула, посмотрела ему в глаза и сказала уже твёрже: — Хочу. Юра будто ждал совсем другого ответа. Напряжение в лице у него не ушло, но стало другим. — Тогда в чём проблема? — В том, что дружба дружбой, а работа работой. И если мы это не разделим, всё пойдёт по заднице. Он молчал. Дунтен положила ладонь на закрытый блокнот. — Если меня отправляют снимать Виктора, ты не психуешь. Если Рогов даёт мне другого спортсмена, ты не устраиваешь цирк. Если я пишу материал не про тебя, это не значит, что я перестала с тобой общаться. Это значит, что я работаю. Плисецкий опустил взгляд. — Я понял. — Я не закончила. Он цокнул, но промолчал. — Ты не лезешь в съёмку, не портишь кадры, не встаёшь между мной и человеком, которого я снимаю. Не отвлекаешь меня, когда я на задании. Я, со своей стороны, не лезу в твои тренировки, когда ты сказал, что нельзя. Не таскаю личное в текст. Не использую то, что ты сказал не для статьи. Всё. Плисецкий сидел неподвижно. Только пальцем медленно тёр край стола. — Если по работе — значит по работе. Но это не значит, что надо сидеть как на похоронах. Можно шутить, можно нормально разговаривать, можно после интервью зайти поесть или пройтись, если у обоих есть время. Но когда я возвращаюсь в редакцию, это снова работа. Там Рогов, текст, сроки и правила. А не «Юра сейчас обидится». Он поднял глаза. — Я не ребёнок. — Тогда не веди себя так, будто мне надо каждый раз выбирать: ты или работа. Плисецкий хотел ответить резко. Это было видно по лицу. Уже почти сказал что-то, но остановился. Сжал челюсть, посмотрел в окно, потом снова на неё. Он думал. Быстро прокручивал в голове всё, что она сказала, как прокрутил бы схему захода: где риск, где ошибка, где он сам себе мешает. Юра был вспыльчивый, но не глупый. И сейчас, кажется, до него наконец дошло, что на двух стульях не усидеть: нельзя хотеть, чтобы Лиза была рядом, и одновременно каждый раз ломать ей работу, когда она рядом не только для него. — То есть либо так, либо никак, — сказал он. — Да. Юрий ещё несколько секунд смотрел на неё. Потом коротко кивнул. — Ладно. Лиза не сразу поверила. — Ладно? — Я сказал ладно. — Ты понял, на что соглашаешься? — Да понял я. — Юра. Он раздражённо выдохнул. — Если ты снимаешь Никифорова, я не лезу. Если ты работаешь, я не мешаю. Если мне что-то не нравится — говорю, а не устраиваю херню. Так? Дунтен смотрела на него внимательно. — Так. — Ну вот. — И если сорвёшься? Плисецкий скривился. — Тогда скажешь, что я идиот. — Это я и так иногда думаю. — Спасибо. — Пожалуйста. Он фыркнул почти без злости и откинулся на спинку стула. — Ладно. Договорились. Несколько секунд они сидели молча. Уже не так, как в начале, когда любое движение могло стать поводом для новой ссоры. Просто оба будто проверяли, правда ли разговор не развалился. Лиза опустила взгляд на блокнот. — Тогда по фото что? Юра посмотрел на неё чуть спокойнее. Раздражение ещё оставалось в лице, но уже не стояло стеной. — Скинешь мне исходники. Потом после ретуши тоже мне. Я посмотрю, что нравится, что нет. — А потом? Плисецкий пожал плечом. — Потом пусть редакция делает что хочет. Лиза подняла глаза. — Серьёзно? — Ну, а что? Я же не буду там сидеть у вас над душой и выбирать, куда меня поставить. Она смотрела на него пару секунд, потом у неё сама собой появилась мягкая улыбка. Не широкая, не победная. Просто усталая и немного удивлённая. Юрий заметил, сразу закатил глаза и отвернулся куда-то наверх, на гудящую лампу. — Только не смотри так. — Как? — Вот так. Как будто я щас что-то великое сделал. Он смотрел в потолок с раздражённым видом, но внутри, по лицу было видно, его немного отпустило. Не полностью. Просто где-то наконец встало на место: фото не удаляются, Лиза не уходит, Рогов получит свой сухой ответ, а он не выглядит совсем уж идиотом. — Я напишу Рогову, что материалы временно не идут в публикацию до отдельного согласования, — сказала Елизавета. — И что ты предварительно согласен смотреть отбор и ретушь. — Пиши. — Виктору тоже напишу. Плисецкий дёрнул плечом. — Пиши. На этот раз он промолчал без лишнего лица.                         Из комплекса они вышли почти одновременно, хотя могли разойтись ещё у тренерской.                   Снаружи было мокро и серо. Снег с дождём уже не падал, но воздух оставался тяжёлым, холодным, с запахом машин и сырого асфальта. У входа кто-то ждал такси, курьер на велосипеде ругался в телефон, автоматические двери за их спинами открывались и закрывались от каждого движения. Лиза остановилась у края ступеней, поправила ремень шоппера на плече. — Я в метро. — Я понял. Юра тоже остановился. Несколько секунд стоял рядом, потом пнул носком маленький камешек у бордюра. Камешек отлетел в мокрую грязь и застрял там. — Ты это… Дунтен посмотрела на него. Плисецкий запнулся. Глянул куда-то в сторону дороги, потом себе под ноги. — Извини, что я… — Он снова замолчал, зло дёрнул плечом, будто собственный язык его бесил. — Что такой психованный короче, — добавил он тише. Лиза удивилась. Не потому что он вообще мог извиниться. Он уже делал это раньше, криво, через зубы, когда совсем прижимало. Но сейчас вышло иначе: не для того, чтобы закрыть тему быстрее, не чтобы от неё отстали, а почти честно. Неловко до невозможности. Она коротко рассмеялась. Мягко, без издёвки. Юра резко поднял голову. На лице у него промелькнуло такое смущение, что он тут же спрятал его злостью. — Чё ты ржёшь? — Ничего. — Ну тебя… — Он быстро развернулся и сделал пару шагов в сторону стоянки. Лиза догнала его почти сразу, обогнала и встала перед ним, чуть повернув голову. В лице у неё появилась лёгкая хитринка, от которой Плисецкий напрягся заранее. — Извинения принимаются. Юрий остановился. — Я не просил церемонию. — А я и не устраиваю. Он посмотрел на неё исподлобья, потом снова отвёл взгляд. — Тогда всё? — Всё. — Точно? — Почти. Плисецкий насторожился, цокнул, но уже без злости. — Иди уже в своё метро. — Иду. — И напиши, когда Рогов тебя не убьёт. Дунтен усмехнулась. — То есть если убьёт, не писать? — Тогда тем более пиши. Интересно же. — Очень заботливо. — Как умею. Лиза посмотрела на него ещё секунду, потом кивнула и пошла к переходу. Юра остался у входа, сунув руки в карманы, и проводил её взглядом. Потом развернулся к стоянке, где у бордюра уже стояло несколько машин с включёнными фарами. Он шёл медленно, по мокрому асфальту, обходя грязные островки снега, и только у самого края парковки понял, что улыбается. Просто уголок рта сам чуть дёрнулся вверх, и внутри стало как-то тише. Не так, будто всё теперь хорошо. Нет. Просто будто после трёх дней шума кто-то наконец выключил в голове лишний звук. Плисецкий тут же нахмурился, словно поймал себя на чём-то тупом, достал телефон и открыл приложение такси.

***

                              Неделя началась без паузы на то, чтобы нормально выдохнуть после тренерской.             В понедельник Лиза пришла в редакцию раньше обычного: с термосом, ноутбуком и списком задач, который за выходные только вырос. Репортаж из Саппоро всё ещё держался в верхних материалах сайта. Рогов, проходя мимо её стола, бросил: — Готовь расширение по фигуристам. Не один материал, а серию. Федерация не возражает, если всё через согласования. И без самодеятельных фотозалов. Елизавета кивнула. — Поняла. Для него это не было похвалой. Для неё — почти признанием. Тему у неё не забрали. Первые два дня ушли на текст о Викторе. Лиза вычёркивала из черновика всё, что звучало слишком красиво: «возвращение легенды», «лёгкость, за которой стоит опыт», «человек, который умеет удивлять». Никифоров был опасно удобным героем для пафоса, и стоило расслабиться — материал сразу превращался в открытку.                   Во вторник вечером он позвонил сам. — Ты убрала фразу про «возвращение легенды». — Убрала. — Она была плохая? — Чужая. Как пресс-релиз. Виктор тихо рассмеялся. — Ладно. Пусть лежит в мусорке. С Юрой всё шло иначе. Он не писал длинно. В понедельник прислал: «Рогов жив?» Лиза ответила: «К сожалению для меня — да». Потом — фотография объявления у раздевалки: «ПРОСЬБА НЕ ОСТАВЛЯТЬ НОСКИ НА БАТАРЕИ». Подпись: «Культура спорта». Такие сообщения стали появляться чаще: Потя на чистой футболке, развязанный шнурок на коньке, стакан кофе у борта, размытый кусок льда. Не контроль. Скорее привычка делиться, которую Юра никогда бы так не назвал.                         В среду Лиза приехала на каток за коротким комментарием. Официально — на двадцать минут. Юрий подошёл после тренировки сам, хмурый, с полотенцем на шее. — Что надо? — Две фразы про тренировочный цикл. — Две? — Если не начнёшь спорить с вопросом, справимся быстро. Плисецкий фыркнул, но остался. Отвечал сухо, по делу, иногда с раздражением, но без попытки сорвать разговор. — Ты про четверной напишешь? — спросил он. — Если это будет важно для материала. — А если мне не понравится? — Покажу формулировку до публикации. Юра посмотрел внимательнее и кивнул. — Норм. Для него это было почти «спасибо».                         В четверг Рогов вызвал её к себе. На столе лежал макет полосы с красными пометками. — Весной будет региональный этап. Не главный старт, но шума много: дети, родители, тренеры, местная федерация. Поедешь. Дунтен не сразу поняла. — Я? — Нет, стол. Ты справляешься с фигуристами. Посмотрим, справишься ли с родителями и обиженными тренерами. Она вышла из кабинета не похваленной, но поднятой на следующую ступеньку. Теперь падать с неё было бы больнее.                   Вечером Юра написал: «Выйдешь?» Лиза посмотрела на открытый документ, потом на часы. ✦ «На час». «Сойдёт».                   Они встретились у набережной. Мороз лез под шарф, ветер резал глаза. Плисецкий шёл быстро, и Лиза через пять минут не выдержала: — Если решил меня выгулять до воспаления лёгких, предупреждай. Он сбавил шаг. — Ты медленная. — Ты ненормальный. — Уже обсуждали.             Парк аттракционов у воды почти закрылся на ночь. Горела одна лампа у тира, за стойкой скучал мужчина в шапке. Юра остановился. — Пошли. — Ты серьёзно? — Я похож на человека, который шутит про тир?             В тире висели старые мягкие призы: кривые медведи, зайцы в блёстках, обезьяна с перекошенными глазами. Лиза вдруг вспомнила, как однажды между делом сказала, что никогда ничего не выигрывала в таких местах. Плисецкий, оказывается, тоже помнил. С первой попытки он промахнулся. Со второй сбил край мишени и обругал прицел. На третьей мишень упала. — Вот это, — сказал он, ткнув пальцем в обезьяну. — Почему именно она? — Похожа на тебя утром в редакции. — Спасибо. — Пожалуйста. Он сунул игрушку ей в руки и сразу отвернулся. — Это чтобы ты не ныла, что я только про лёд думаю. — Я не ныла. — Теперь точно не будешь. Дунтен держала обезьяну за лапу и не хотела сразу убирать её в сумку. — Ты запомнил. — У меня память нормальная. — На важное? — На всякую фигню. Лиза улыбнулась, но спорить не стала.

***

                        В пятницу у них была короткая съёмка у катка втроём. Виктор пришёл в тёмном пальто, с кофе и обычной своей лёгкостью. Лиза заранее обозначила план: десять минут портретов, пять минут совместных кадров, без большой постановки.             Юра держался. Не идеально: когда Никифоров слишком легко попал в свет, он дёрнул плечом; когда Виктор пошутил про «строгого фотографа», посмотрел так, будто хотел сказать гадость. Но не сказал. Просто отошёл на шаг. Лиза заметила и коротко кивнула. Старший фигурист, конечно, тоже заметил. — Вы сегодня почти не пытаетесь убить друг друга взглядом. — Мы работаем, — сухо сказал Плисецкий. — Прекрасное слово. — Заткнись, Виктор.

***

                        В субботу Лиза почти не открывала ноутбук до вечера. Обезьяна поселилась на подоконнике между кружкой с ручками и старой лампой. Выглядела глупо. Очень уместно. Юра написал после обеда: «Кофе?» ✦ «Без работы?» Пауза. «Без твоего блокнота». ✦ «А без твоего психоза?» «Постараюсь».             Они взяли кофе навынос и гуляли без камеры, без задач, без маршрута. Плисецкий рассказывал, как в детстве ему на соревнованиях поставили не ту музыку, и он первые секунды катался на чистой злости, потому что остановиться было ещё позорнее. — И что сделал? — Откатал. — Под чужую музыку? — Ну не умер же. — Очень высокая планка. — Зато выиграл. Лиза слушала и не записывала. Не думала, куда вставить этот эпизод и как на него посмотрит Рогов. Просто слушала. Юра это заметил. — Ты не записываешь. — Нет. — Почему? — Потому что мы вроде как гуляем. Он посмотрел на неё, потом на стакан. — Нормально. — Что? — Ничего. Плисецкий сделал глоток, поморщился от горячего кофе и пошёл дальше. Дунтен пошла рядом. Телефон в сумке завибрировал от редакционного чата, но она не достала его сразу.

***

                        В понедельник, 23 февраля, Дунтен сидела дома с ноутбуком, когда зазвонил телефон. На экране — Виктор. — Не отвлекаю? — спросил он легко. — Вовсе нет. — Мягко ответила та. — Кстати, с праздником. Виктор на другом конце трубки неловко хихикнул. — Спасибо конечно… Но я честно говоря, и не служил даже. — Ой… Извиняюсь, даже неловко теперь. — Расслабься, так вот я по делу позвонил. Почти по делу. Мне предлагают новое интервью. Думаю, в каком костюме идти. Тёмный или светлый? Ты же у нас теперь строгий редактор. Елизавета усмехнулась. — Светлый. Без галстука. И убери блеск. — Вот за это тебя и ценю, — рассмеялся Никифоров.       Разговор сначала держался на тексте, правках и предстоящей съёмке. Виктор спокойно уточнял детали, соглашался с её замечаниями, иногда спорил, но без давления. Потом вдруг сделал паузу, будто вспомнил что-то между делом. — Кстати, раз уж ты теперь в Юрином расписании появляешься чаще некоторых тренеров… ты знаешь, что у него день рождения первого марта? Лиза замерла. — Нет. — Он, конечно, скажет, что это ерунда, — спокойно добавил Старший фигурист. — И лицо сделает такое, будто все вокруг идиоты. Но это не ерунда. Просто имей в виду. Когда звонок закончился, Лиза ещё несколько секунд держала телефон в руке, будто разговор ещё не прервался. Потом она открыла заметки и таблицу расходов. Цифры были сухими и неприятно честными. Вторая часть зарплаты — 25 000. Елизавета медленно распределила строки. Десять тысяч — маме, на лекарства брату. Это не обсуждалось. Полторы — коммуналка. Десять — продукты на две недели, если без доставок, без кофе навынос и без внезапных «очень надо». Оставалось три с половиной тысячи. Дунтен смотрела на остаток дольше, чем на всё остальное. Это были деньги на случай, если что-то сломается, если придётся срочно ехать на такси, если опять вылезет долг по карте или подорожает что-нибудь базовое. Нормальный человек на её месте закрыл бы таблицу и решил, что день рождения Юры — не её финансовая проблема. Но мысль всё равно не уходила. Первого марта — его день. Лиза отложила телефон, прошлась по комнате. Чай в кружке давно остыл. Дарить что-то «для галочки» было нельзя. Юра такое сразу почувствует, закатит глаза и засунет подарок куда-нибудь в шкаф. Если уж покупать — то вещь, которую не стыдно отдать ему в руки. Она открыла ноутбук. Первые поисковые запросы выглядели тупо: «подарок спортсмену», «что подарить фигуристу», «подарок парню фигуристу». Елизавета почти сразу закрыла вкладки. Футболки с надписями, именные кружки, дешёвые кулоны — всё мимо. Потом она вспомнила старый чёрный браслет, в котором Юра как-то пришёл на тренировку. Плотная кожа, без логотипов, без блеска. Он тогда снял его перед прокатом, аккуратно положил в сумку. Мысль зацепилась. Лиза нашла страницу мастера, который делал кожаные вещи вручную. Никакой витрины, никаких золотых застёжек. Просто фотографии на сером фоне и короткое: «Натуральная кожа. Ручная прошивка». Она написала: ✦ «Нужен чёрный матовый браслет. Плотная кожа. Без металлического блеска. С внутренней гравировкой. Текст: «Не позволяй внутреннему огню погаснуть.» Ответ пришёл через двадцать минут. «Сделаю. 2 500. Самовывоз завтра вечером.» Девушка перечитала сумму. Почти всё, что оставалось свободным. После этого придётся неделю считать проезд, не брать кофе, не покупать ничего лишнего и молиться, чтобы не случилось никакой мелкой бытовой катастрофы. Она посидела ещё минуту. Потом открыла банковское приложение и перевела деньги. После подтверждения операции экран показался слишком спокойным. Но на этом она не остановилась. Лиза достала коробку с распечатанными фотографиями — те кадры, которые не вошли в статьи и не должны были туда попадать. Плисецкий с обезьянкой под мышкой в парке аттракционов. Юрий у борта после чистого проката, уставший, но довольный. Юноша в раздевалке, злой на шнурок, который никак не хотел нормально развязываться. Елизавета сходила в художественный магазин на соседней улице. Взяла небольшой альбом с крафтовыми листами, чёрные уголки для фотографий и два маркера — белый и чёрный. На кассе сумма показалась неприятно большой для таких мелочей. Она убрала чек в карман и по дороге домой уже считала, на чём теперь можно сэкономить.                   Вечером Лиза разложила всё на столе. Работала медленно: примеряла фотографии к листам, перекладывала местами, убирала слишком удачные кадры, если они выглядели как материал для публикации, а не как память. Подписывала коротко, без «ты лучший» и прочей ерунды. «Здесь ты бесился, потому что музыка пошла раньше». «Здесь сказал, что не устал. Врал плохо». «Здесь всё равно вышел и сделал». На первой странице она долго не могла ничего написать. Потом всё-таки вывела белым маркером: «Настоящее». Получилось немного криво. Лиза посмотрела на надпись, поморщилась, но переделывать не стала. В этом даже было что-то правильное. Последнюю страницу она закрыла уже за полночь. Альбом Дунтен завернула в плотную ткань и убрала в ящик стола. Браслет нужно было забрать завтра. Тогда подарок станет цельным: вещь, которую можно носить, и память, которую не надо отдавать ни Рогову, ни редакции, ни чужим комментариям. Лиза выключила свет, легла и впервые за вечер позволила себе подумать, как Юра будет ворчать, что это «слишком много». И всё равно, скорее всего, наденет.

***

                  Во вторник Лиза поехала за браслетом сразу после работы. Мастер встретил её в маленькой мастерской во дворе-колодце. Внутри пахло кожей, клеем и чем-то металлическим, как в старых обувных мастерских. Он молча протянул ей небольшую коробку. Елизавета открыла прямо там. Плотная чёрная кожа, матовая, без лишних деталей и блестящих застёжек. Внутри — аккуратная гравировка. Лиза провела пальцем по буквам, проверяя, не цепляются ли края. Она задержалась на секунду, будто ждала, что мастер скажет: «Передумали?» Он только кивнул на коробку. — Спасибо. Она спрятала коробку в сумку осторожно, как будто боялась поцарапать не браслет, а само решение купить его.

***

                        В четверг Дунтен успела съездить на короткую пресс-встречу, вернуться в редакцию и за вечер собрать ещё одну заметку. К вечеру глаза болели от экрана. Елизавета проверяла факты, переписывалась с пресс-службой, уточняла цитаты у Никифорова. Старший фигурист отвечал быстро, но без лишних шуток — рабочий тон.             Юра после вечернего льда позвонил сам. — Ты где? — В редакции. — Опять. — Да, — спокойно сказала Лиза. Он помолчал. — Ладно. Я тогда домой. Напиши, когда освободишься. Это «напиши» прозвучало иначе, чем раньше — без проверки, без упрёка.

***

                        В пятницу всё немного сбавило обороты. Утром Лиза сдала материал и впервые за неделю вышла из редакции засветло. Елизавета написала Юрию: ✦ «Кофе?» Ответ пришёл почти сразу: «Давай.»             Они встретились в маленькой кофейне недалеко от катка. Юноша пришёл в куртке поверх толстовки, волосы ещё влажные после душа. Заказал американо, сел напротив, вытянув ноги под столом. — О чём сегодня пишешь? — спросил он по привычке. — Ни о чём, — сказала Дунтен. — Сегодня я просто пью кофе. Он усмехнулся. — Странно слышать. Пауза вышла неловкой, но не тяжёлой. Елизавета размешивала сахар, Юрий смотрел в окно на проходящих людей. — Я вчера нашёл старое видео, — вдруг сказал Плисецкий. — Где мне двенадцать. Я там в костюме снежинки. Лиза подняла брови. — Хочу увидеть. — Нет, — отрезал он автоматически, но угол рта дёрнулся. — Я его сожгу. — Не сожжёшь. — Посмотрим.       Разговор пошёл в сторону глупостей. Юра рассказывал, как однажды на сборах перепутал чемоданы и неделю ходил в чужих носках. Елизавета — как на первом курсе перепутала дедлайн и сдала текст на день раньше, а потом всё равно не спала ночь, думая, что всё испортила. Они смеялись негромко, без оглядки на то, как это выглядит со стороны.             Когда вышли из кофейни, было уже темно. Юрий шёл рядом, руки в карманах. — Ты в субботу занята? — спросил он внезапно. — Немного. А что? — Да так. Просто спросил. Он не подозревал, что у неё дома в ящике стола лежит аккуратно спрятанная коробка. И что каждый раз, когда Лиза смотрит на него, она думает не только о тексте, но и о том, как вручить браслет так, чтобы он не почувствовал себя обязанным. Плисецкий остановился у перекрёстка. — Напишешь, когда дойдёшь? — бросил он будто между прочим. — Напишу. Он кивнул и ушёл в сторону катка.

***

                              Первого марта Юра проснулся позже обычного.             Не в шесть, не в семь, не от будильника и не от мысли, что если сейчас не встать, день уже поедет криво. Он открыл глаза почти в десять, несколько секунд смотрел в потолок и не сразу понял, почему в квартире так тихо. Потом вспомнил: воскресенье, льда утром нет, Яков вчера сказал не появляться в зале до понедельника, если он, конечно, «не собирается окончательно добить всем мозги». Телефон лежал рядом с подушкой и уже был забит уведомлениями. Сначала — менеджер: сухое поздравление, два смайла и напоминание про интервью на следующей неделе. Потом федерация, спонсоры, какие-то официальные открытки, где его имя вставили в готовый шаблон. Виктор прислал голосовое, которое Юра включил только на три секунды, услышал весёлое «Юрио-о-о» и сразу выключил. — Господи, — пробормотал он в подушку. Ниже были сообщения от Милы, Георгия, пары знакомых фигуристов с прошлых стартов. Мила написала: «Не убей сегодня никого, именинник». Георгий зачем-то прислал длинное пожелание про вдохновение и силу образа. Юрий даже не дочитал.       Плисецкий полежал ещё минуту, потом всё-таки сел на кровати и провёл ладонью по лицу. Обычно он не любил день рождения. Но сегодня почему-то хотелось чего-то нового. Это раздражало. Юрий встал, пошёл в ванную, почистил зубы, долго стоял под душем, пока горячая вода не сбила остатки сна. Потом надел чёрные спортивки и простую тёмную футболку, вышел на кухню и поставил кофе. Потя сидел у миски и смотрел на него так, будто день рождения человека вообще не входил в список важных событий. — Тебя тоже с праздником, ага, — сказал Юра и насыпал корм. Кофе получился слишком крепким. Он всё равно пил его у окна, босиком на холодном полу, листая поздравления одним пальцем. На часть отвечал коротким «спасибо», часть просто оставлял непрочитанной. Потом сам не понял, как открыл Telegram и перешёл в профиль Лизы. Аватарка была старая: она в шарфе, щурится от ветра, волосы выбились из-под шапки. Ничего особенного. Юра смотрел на неё так долго, что экран успел потемнеть. Он разблокировал телефон снова. Можно было написать просто: «Занята?» Или: «Кофе?» Или вообще не писать, потому что какого чёрта. Если захочет — сама вспомнит. Если не вспомнит — ну и что. День рождения не экзамен. Плисецкий положил телефон на стол экраном вниз. Через полминуты взял обратно. Открыл чат. Последним было её вчерашнее ✦ «Дошла». Его ответ: «Ок.» Юрий набрал: «Ты сегодня работаешь?» Посмотрел на фразу и стёр. Набрал: «Выйдешь?» Тоже стёр. Потом просто уставился на пустую строку ввода, чувствуя себя полным идиотом. Позвать её хотелось. Именно сегодня. Не на интервью, не на съёмку, не «по делу». Просто чтобы она пришла. Или написала. Или хотя бы не превратила этот день в ещё один обычный, где все поздравляют правильно, а рядом всё равно никого нет. Он снова положил телефон на стол. Потя запрыгнул на соседний стул, потянулся к кружке, понюхал и недовольно отвернулся. — Да, я знаю, — буркнул Юра. — Тупо. Телефон молчал. Плисецкий допил кофе, встал, прошёлся по кухне, открыл холодильник, закрыл. Потом вернулся к столу и снова взял телефон. На этот раз он не стал стирать. «Ты сегодня занята?» Он уже почти нажал на отправку, когда телефон завибрировал прямо в руке.

⟡──────────────⟡──────────────⟡