Часть 9
7 июля 2026 г., 13:05
⟡──────────────⟡──────────────⟡
На экране высветилось: «Дед». Юра несколько секунд смотрел на имя, потом быстро сбросил недописанное сообщение в черновик и ответил. — Да? — С днём рождения, Юрочка, — сказал дед. Голос был бодрый, но немного хриплый, будто он уже успел выйти на улицу и вернуться. — Восемнадцать тебе, представляешь? Юрий невольно усмехнулся. — Представляю. — Большой совсем стал. — Дед, давай без этого, пожалуйста. — Ладно, ладно, не ворчи. Приедешь сегодня? Я торт взял. Не этот ваш модный, нормальный. С кремом. Плисецкий опустил взгляд на край своей чёрной футболки. Там торчала маленькая нитка. Он подцепил её ногтем и начал ковырять, хотя сам понимал, что сейчас просто тянет время. Обычно ответ был простой: да, приеду. Так и проходили последние дни рождения. После четырнадцати всё лишнее как-то само исчезло. Дед, торт, чай, пара старых историй, дорога обратно. Без идиотских сюрпризов, без людей, которые смотрят и ждут, как он отреагирует. Но сегодня почему-то хотелось не только этого. Впервые за четыре года хотелось отметить. Не громко, не как в рекламе, не с шариками и тупыми тостами. Просто чтобы день не прошёл как очередной выходной между тренировками. — Я завтра приеду, — сказал Юноша наконец и добавил чуть менее уверенно: — ладно? На другом конце провода Николай помолчал совсем чуть-чуть. — Завтра? — Угу. — Планы? Юра снова дёрнул нитку на футболке. Планов, если честно, не было. Был только недописанный чат с Лизой и странное желание, чтобы эти планы откуда-то взялись. — Типа того. Дед тихо хмыкнул. Не стал расспрашивать. За это Юрий был ему особенно благодарен. — Ну смотри. Только завтра тогда без отмазок. — Приеду. — И фотографии привези. Плисецкий нахмурился. — Какие ещё фотографии? — С праздника. Раз планы, значит, будет что показать. — Дед. — Ну что дед? Мне интересно. Внуку восемнадцать, а я должен только из телевизора узнавать, как он живёт? Юноша закатил глаза, но улыбнулся. — Ладно. Если будут, покажу. — Вот. Уже лучше. С днём рождения, Юрка. Хорошо отметь. — Спасибо, — сказал тот тише. — Завтра увидимся. Он сбросил вызов и ещё пару секунд смотрел на экран. Потом снова открыл чат с Елизаветой. «Ты сегодня занята?» Сообщение всё ещё висело в строке, не отправленное. Юрий выдохнул, уже занёс палец над кнопкой, но телефон вдруг зазвенел снова. Он дёрнулся так резко, что едва не уронил его на стол. — Да что за... На экране было: «Виктор». Плисецкий поморщился, но ответил. — Чего? — С днём рождения, Юрочка! — радостно протянул Никифоров так громко, будто специально хотел пробить ему барабанную перепонку через динамик. — Наш злой взрослый котёнок официально стал совершеннолетним. — Я сейчас сброшу трубку. — Не сбросишь. Сегодня мне можно. Восемнадцать — это серьёзно. Ты стал старше, вреднее и ещё лучше на льду. Юноша молчал. — И я очень тобой горжусь, — добавил Звезда льда уже спокойнее. — Правда. Даже когда ты делаешь вид, что тебе всё равно. Юра отвёл взгляд к окну. — Ага. Спасибо. — Как трогательно. — Старший фигурист. — Всё, всё. Не буду портить твою репутацию. Теперь слушай внимательно: через два часа жду тебя в «Диво Острове». Одетым прилично. Не в своих тренировочных толстовках, а во что-нибудь покрасивее. Юрий тут же напрягся. — С фига ли? — Потому что день рождения. — У меня вообще-то планы были. На другом конце провода повисла слишком довольная пауза. — Ага-а, — протянул Виктор. — Планы, значит? — Не начинай. — С Елизаветочкой, что-ли? Плисецкий почувствовал, как лицо предательски нагревается. — Это не твоё собачье дело. — О, значит, почти угадал. — Виктор, я клянусь... — Подожди, — вдруг сказал Звезда льда уже иначе, чуть тише. — Или ты к дедушке едешь, а я тут нагружаю тебя? Юноша выдохнул через нос. — Завтра решил поехать. — А сегодня? — Я же сказал, планы. — Которых ещё нет? — Да пошёл ты. Старший фигурист тихо рассмеялся. Не зло, не насмешливо — так, будто окончательно всё понял. — Замечательно. Тогда через три часа ждём тебя в парке. Юра прищурился. — Ждём? — Угу. — С кем? — Елизаветочка тоже будет. Юрий замер. — Что? — Всё, до встречи, наш совершеннолетний. И оденься нормально. — Виктор, стой... Но Никифоров уже сбросил. Плисецкий ещё несколько секунд сидел за столом, глядя на телефон. Потом поднял его, открыл чат с Дунтен, будто там могло появиться объяснение, стёр ранее написаное сообщение, и снова закрыл. Где-то под раздражением уже шевелилось нетерпение: резкое, глупое, почти детское. Восемнадцать лет. Диво Остров. Звезда льда со своими вечными спектаклями. Девушка, которая почему-то будет там. Юноша встал из-за стола и пошёл к окну. Петербург первого марта выглядел так, как и должен был выглядеть Петербург первого марта: серый, мокрый и недовольный. Небо висело низко, почти касалось крыш. Снег во дворе превратился в грязные комки у бордюров, на асфальте стояли лужи, по которым проезжающие машины тянули мутные полосы. Ветер шевелил голые ветки и гнал по стеклу мелкую влажную крупу — не то снег, не то дождь. Юра посмотрел на это всё и фыркнул. — Отличная погодка для праздника. До встречи оставалось чуть меньше двух часов. Обычно Юрий собрался бы за десять минут: джинсы, толстовка, куртка, кроссовки, и пошли все к чёрту. Но Старший фигурист специально сказал «одетым прилично», а значит, теперь надеть толстовку было почти принципиально. Он открыл шкаф. Сначала вытащил чёрную худи. Посмотрел на неё. Представил лицо Виктора. Представил, как тот скажет: «Юрочка, я же просил красиво». Захотелось надеть именно её. Потом представил Лизу. Не то чтобы она стала бы смеяться. Скорее посмотрела бы так, будто всё поняла и ничего не сказала. От этого было бы хуже. — Да пошли вы все, — пробормотал Плисецкий и бросил худи обратно. Он вытащил тёмно-синюю рубашку. Слишком взрослая. Слишком «я старался». Убрал. Чёрная рубашка. Нормально, но мрачно, будто он идёт не на день рождения, а на собственное интервью после провала. Белая футболка. Просто. Слишком просто. Юноша завис перед шкафом, раздражаясь всё сильнее. Не потому что не мог выбрать одежду. Он мог. На соревнованиях он за пять минут принимал решения сложнее. Просто здесь выбор почему-то значил больше, чем должен был. Хотелось выглядеть нормально. Не нарядно. Не как идиот. Не как человек, который слишком ждал. В итоге он достал тёмные джинсы, чёрную футболку без принта и серую рубашку плотной ткани, которую можно было носить расстёгнутой сверху. Не празднично. Но и не тренировочная толстовка. Почти компромисс. Юра переоделся, подошёл к зеркалу и нахмурился. — Ну? Отражение ничего не ответило. Он поправил ворот рубашки. Потом тут же отвернул его обратно, потому что выглядело слишком аккуратно. Провёл рукой по волосам, разозлился, что они легли не туда, намочил пальцы и пригладил виски. Через минуту снова растрепал. Потя сидел на кровати и смотрел с таким видом, будто наблюдал падение человеческого достоинства в прямом эфире. — Не начинай. Кот моргнул. Юрий взял телефон. Сообщений от Елизаветы не было. От Никифорова тоже. Только дед прислал ещё одно: «Не забудь фото». Плисецкий усмехнулся и набрал: «Если будет что фоткать» Дед ответил почти сразу: «Будет. Я знаю» Юноша посмотрел на сообщение, и раздражение на секунду отпустило. Потом он сунул телефон в карман и пошёл в прихожую. У двери остановился. Вернулся в комнату, открыл шкаф ещё раз и достал нормальное пальто вместо короткой спортивной куртки. Посмотрел на него с сомнением. Потом всё-таки надел. — Только попробуй что-нибудь сказать, — буркнул он куда-то в пустоту, хотя Звезду льда рядом не было. В зеркале у входа он выглядел непривычно собранным. Не как на официальной съёмке, не как перед интервью. Просто чуть лучше, чем обычно. Это бесило сильнее всего. Юра выключил свет, проверил, закрыто ли окно, поставил ли Поте миску с кормом. — Я ненадолго. Кот не впечатлился. Юрий вышел из квартиры, закрыл дверь и только в лифте понял, что снова улыбается. Сразу перестал. Потом, уже у подъезда, когда мокрый ветер ударил в лицо, достал телефон и открыл карту. До Диво Острова ехать примерно час. Если такси не застрянет в этой серой мартовской каше, он даже приедет раньше. Раньше приезжать было глупо. Плисецкий всё равно вызвал машину. Такси приехало через семь минут. Юноша сел назад, назвал адрес и сразу уткнулся в окно. Город за стеклом был серый и мокрый: грязный снег у обочин, лужи на переходах, люди с втянутыми в плечи головами. Машина долго выбиралась из дворов, потом встала на светофоре, потом ещё раз — уже почти на другом конце города. Юра раздражённо смотрел на время и сам не понимал, почему вообще нервничает. Он ведь не опаздывал. Наоборот, получалось слишком рано. К «Диво Острову» он приехал без десяти одиннадцать. Вышел из машины, сразу поднял ворот пальто от влажного ветра и набрал Старшего фигуриста. — Я еду, — сказал Виктор. — Ещё рано. Все соберутся минут через двадцать у колеса. Юрий посмотрел на вход в парк. — Ладно. У колеса так у колеса. — Ты где? — Еду тоже... — Угу, — протянул Никифоров так, будто не поверил ни одному слову. — Не потеряйся, совершеннолетний. — Да иди ты. Плисецкий сбросил и сунул телефон в карман. К колесу он всё-таки пошёл, но ждать прямо там не стал. Встал дальше, у павильона с кофе, откуда было видно площадку, но его самого не так легко было заметить. Идиотизм, конечно. Собственный день рождения, а он стоит как разведчик перед вражеской базой. Но показываться первым почему-то не хотелось. Сначала надо было понять, что они там вообще задумали. Сесть было некуда: все лавки были мокрые, с полосами серого снега по краям. Юноша пару минут походил туда-сюда, потом зашёл в кофейню и взял глинтвейн. На вкус он оказался кислым, приторным и вообще похожим на горячий компот, который обидели. Юра сделал ещё глоток, поморщился и вылил половину в урну у выхода. — Офигенно отметил, — пробормотал он себе под нос. Он уже почти успел решить, что приехал слишком рано и теперь выглядит полным идиотом даже перед самим собой, когда вдалеке мелькнули знакомые рыжие волосы. Мила Бабичева шла со стороны центральной аллеи — в короткой чёрной дублёнке, тёплых леггинсах, высоких ботинках и огромном красном шарфе, который почти спорил с цветом её волос. Волосы она собрала высоко, но несколько прядей всё равно выбились и прилипали к щекам от влажного ветра. Юрий прищурился. — Боже. Только не эта карга. Миле был двадцать один, но иногда она умудрялась вести себя так, будто ей одновременно пятнадцать и сорок. Весёлая, громкая, без стыда и с привычкой говорить всё, что думает. Плисецкий не ненавидел её по-настоящему. Просто она умела появляться там, где его и так уже всё бесило. Сначала он подумал, что Звезда льда наврал. Что никакой Дунтен не будет, а вместо неё будет Мила, потому что Вите в голову пришла очередная «прекрасная» идея. Потом Юноша всё-таки сообразил: может, Виктор решил, что Девушке будет неловко в компании двух мужчин, и позвал Милу для равновесия. Логично. Но всё равно бесило. С Милой Лиза была знакома поверхностно. Юра как-то видел, как они разговаривали у борта, пока Елизавета ждала его после тренировки. Ничего особенного: пара фраз, Мила что-то рассказывала, активно жестикулируя руками, Дунтен смеялась и кивала. Но Никифоров, конечно, мог решить, что этого достаточно, чтобы устраивать сборную солянку на его день рождения. Юрий фыркнул и пнул носком рыхлый комок снега в сторону. Показываться он пока не стал. Через пару минут появился Виктор. Его было невозможно не заметить. Светлое пальто, серый шарф, волосы аккуратно уложены, на лице сияющая улыбка человека, который считает себя главным режиссёром чужого счастья. В одной руке он держал телефон, в другой — целую кипу шаров. Штук восемнадцать, не меньше: серебряные, белые, несколько прозрачных с конфетти внутри. На ветру они дёргались, путались между собой и били Старшего фигуриста по плечу. Плисецкий замер. — Ты издеваешься... Виктор подошёл к Миле, что-то сказал, и та засмеялась так громко, что даже с расстояния было понятно: да, издеваются. Причём с удовольствием. Потом появилась Елизавета. Юноша заметил её почти сразу. Она шла быстрым шагом, придерживая одной рукой край своего вечного бежевого пальто. На голове был серый узорный платок, из-под которого выбивались подкрученные локоны. Щёки раскраснелись от холода. В другой руке Лиза держала крафтовый пакет с ручками. Что внутри, было не видно, и от этого Юра почему-то сразу напрягся. Елизавета подошла к ним, поздоровалась. Мила что-то сказала ей с улыбкой, Никифоров театрально поклонился, получил от Дунтен тихий короткий смешок, и тут же начал раздавать шары. Юрий смотрел, как Звезда льда делит связку на три части: несколько Миле, несколько Девушке, часть оставляет себе. Получалось почти поровну. Зачем — непонятно. Наверное, чтобы издалека они выглядели как идиотская праздничная делегация. Очень идиотская. Очень заметная. И, к сожалению, явно для него. Плисецкий хмыкнул, опустил взгляд и пнул ещё один мокрый снежок. Попал в бордюр. Внутри стало неприятно тихо и тепло. Он тут же нахмурился. — Дебилы, — сказал он почти беззлобно. И всё равно ещё пару секунд не двигался с места, глядя, как Лиза поправляет шарики, чтобы они не били её по лицу, а Старший фигурист что-то объясняет с видом человека, который уверен: всё идёт идеально. Юноша достал телефон, чтобы проверить время. Одиннадцать ноль семь. Он уже хотел убрать его обратно, но экран тут же вспыхнул входящим вызовом. Юра поднял трубку и сразу услышал слишком бодрое: — Ну, ты где? Юрий посмотрел в сторону колеса. Вся троица будто по команде выпрямилась. Виктор стоял посередине — естественно, где же ещё ему стоять. Сияющий, светлый, с шарами в руке, как ведущий праздника, который сам себе выдал главную роль. Елизавета была слева. Мила справа. — Через пару минут буду, — буркнул Плисецкий. — Не опаздывай, именинник. — Ага. Он сбросил. Ещё пару минут юноша стоял на месте. Почему-то стало нервно. Не страшно, не прямо паника, а так, будто он выходит не к знакомым людям, а на лёд после разминки, когда уже поздно передумать. Все всё приготовили. Все ждут его реакции. А он терпеть не мог, когда от него ждали правильного лица. Юра выдохнул, сунул телефон в карман и пошёл. Не напрямую. Сделал большой круг вокруг колеса, прошёл мимо пустой кассы, обогнул мокрую лавку и вышел к ним со стороны парковки, будто только что пришёл от входа, а не торчал десять минут за кофейней как идиотский шпион. Мила заметила его первой. — О, явился! Никифоров тут же расправил плечи ещё сильнее, будто собирался объявить победителя олимпиады. Дунтен обернулась. Юрий на секунду задержался взглядом именно на ней. Она не улыбалась слишком широкопросто смотрела спокойно и чуть внимательнее обычного. Плисецкий подошёл ближе, остановился в двух шагах и скользнул взглядом по шарам. — Вы серьёзно? — Абсолютно, — сказал Звезда льда. — Восемнадцать шаров на восемнадцать лет. — А если бы мне было сорок? — Мы бы взяли машину побольше. Мила фыркнула. — С днём рождения, мелкий. — Мне восемнадцать. — Всё равно мелкий. Она шагнула первой и быстро обняла его одной рукой, пока он не успел увернуться. Юноша напрягся, но не оттолкнул. Только буркнул: — Бабичева, ты сейчас меня задушишь. — Потерпишь. Сегодня можно. Она отступила и сунула ему маленький пакет. — Потом откроешь. Там не фигня. Ну, почти. — Уже страшно. — Правильно. Старший фигурист дождался своей очереди, театрально приложил ладонь к груди. — Юрочка, наш совершеннолетний ужас российского льда... — Началось. — Желаю тебе стать ещё сильнее, ещё красивее в прыжках и хотя бы иногда не кусать людей, которые тебя любят. Юра скривился. — Сейчас укушу. — Вот видишь, есть к чему стремиться. Виктор всё-таки обнял его. Не долго, без показного драматизма, но крепко. Юрий сначала стоял деревянный, потом неловко хлопнул его по спине. — Спасибо, — сказал он тихо. — Что? — Не беси. — Услышал. Никифоров отстранился с довольной улыбкой и тут же сунул ему часть шаров. — Держи. — Я это носить не буду. — Будешь. — Нет. — Это твой официальный знак совершеннолетия. — Это официальный знак того, что вы все больные. Мила засмеялась. Девушка всё это время стояла чуть в стороне. Плисецкий посмотрел на неё, и она наконец подошла ближе. — С днём рождения, Юр. И протянула ему крафтовый пакет. Юноша посмотрел на пакет, потом на неё. — Что это? — Подарок. — Я понял, что не кирпич. — Тогда зачем спрашиваешь? Мила за его спиной прыснула. Звезда льда улыбнулся так довольно, будто лично написал этот диалог. Юра взял пакет осторожнее, чем собирался. — Спасибо. — Потом откроешь, — сказала Лиза. — Не здесь, если не хочешь. Он поднял на неё глаза. — Ага, — сказал он. — Потом. Старший фигурист тут же хлопнул в ладоши. — Прекрасно. Все поздравили, никто не умер, Юрий почти сказал спасибо три раза. День уже исторический. — Я могу исправить, — буркнул Плисецкий. — Не надо, — сказала Елизавета. — Вот видишь, именинник, — Мила поправила шарики, которые били её по щеке. — Тебя сегодня сдерживают сразу с двух сторон. — Повезло мне. — Очень. Виктор оглядел их всех и сияюще улыбнулся. — Ну что, идём? Юноша посмотрел на шары, потом на колесо, потом снова на Никифорова. — Куда? — Праздновать. — Конкретнее. — Сначала кататься. Юра прищурился. — Ты хочешь посадить меня в это колесо с шарами? — Да. — Ты больной. — Но нарядный. Дунтен тихо рассмеялась. Юрий услышал, посмотрел на неё и сразу отвернулся, чтобы не улыбнуться в ответ. — Ладно, — буркнул он. — Но если эта фигня застрянет наверху, я вас всех скину вниз. — Какой взрослые угрозы, — сказала Мила. — Заткнись, карга. — Люблю праздничную атмосферу, — довольно сказал Звезда льда и первым пошёл к колесу. Плисецкий остался на секунду позади, с пакетами и шариками в руках. Выглядело это, наверное, чудовищно: он, совершеннолетний, в нормальном пальто, с серебряными шарами и подарками, посреди мокрого мартовского парка. Он бы ещё утром сказал, что такое надо запрещать законом. Но Елизавета шла рядом, Мила спорила с Виктором, шары дёргались на ветру, и день почему-то уже не был похож на обычный. Юноша сильнее сжал ручки подарочных пакетов и пошёл за ними. У стойки перед колесом Виктор первым остановился и указал на небольшие ячейки для сумок и лишних вещей. — Шары сюда. — А если их украдут? — спросила Мила. Юра посмотрел на неё. — Кому они нужны? — Мне нужны. — Вот и ответ. Никифоров аккуратно привязал связки к металлической перекладине рядом с ячейками. Серебряные шары тут же начали биться друг о друга на ветру, несколько прозрачных с конфетти внутри дёргались так, будто тоже хотели сбежать. — Если они улетят, я не расстроюсь, — буркнул Юрий. — Не ври, — сказала Мила. — Ты уже к ним привязался. — Я сейчас тебя привяжу. — О, опять угрозы пошли. Внутри оказалось теплее, чем снаружи, но всё равно пахло холодным металлом, мокрой одеждой и чьими-то сладкими духами. Плисецкий сел рядом с Лизой, почти сразу вытянув ноги настолько, насколько позволяла тесная кабинка. Напротив устроились Звезда льда и Мила. Мила мгновенно достала телефон и прижалась к стеклу, снимая, как мокрый парк медленно начинает уходить вниз. — Господи, как красиво и уныло одновременно, — сказала она. — Петербург умеет. — Это его главный талант, — ответила Елизавета. Колесо дрогнуло и плавно пошло вверх. Юноша посмотрел в окно, потом на Милин телефон. — Только меня не снимай. — Поздно. — Удали. — Потом. — Бабичева. — Именинник, не командуй. Пока они спорили, Старший фигурист с видом фокусника расстегнул пальто и достал из-за пазухи бутылку шампанского. Юра медленно повернул к нему голову. — Ты чё, ларёк с бухлом там таскаешь? Мила прыснула. Юрий ткнул взглядом в бутылку. — Ну ты алкашня, Витя. Виктор наигранно надул губы. — Плисецкий, не обзывайся. Ты теперь совершеннолетний, можно стаканчик пропустить. Я же не предлагаю напиться до полусмерти в кабинке колеса обозрения. — Звучит как твой обычный план. Дунтен не выдержала и тихо рассмеялась. Мила уже снимала не окно, а их всех. — Наливай давай, — сказала она. — Значит, мы с тобой, Витя, напьёмся за этого неблагодарного ребёнка. — Мне восемнадцать. — Ребёнка с паспортом. Юноша закатил глаза и скрестил руки на груди. — Я вас всех не знаю. Зачем я вообще согласился? Звезда льда достал из кармана стопку одноразовых стаканчиков. Мила взяла их и начала раздавать, продолжая держать телефон так, чтобы в кадр попадали все. — Если это где-то появится, я тебя убью, — сказал Юра. — Не появится, — ответила она. — Это семейный архив. — Мы не семья. — Сегодня потерпишь. Старший фигурист обхватил пробку салфеткой. — Готовы? — Нет, — сказал Юрий. Пробка вылетела с громким хлопком. Девушка вздрогнула, Мила восторженно охнула, а Плисецкий дёрнулся и тут же сделал вид, что вообще-то просто поправлял рукав. — Отлично, — сказал он. — Теперь нас ещё и высадят. — Не высадят, мы уже едем, — довольно ответил Виктор. Он налил сначала Лизе. — Мне половину, пожалуйста. — Какая скромность. — Какая осторожность. Потом Миле. — Мне полный, — сказала та. — Я сегодня морально сопровождаю звезду. — Какую из? — спросил Никифоров. — Себя, конечно. Юноша фыркнул. Когда очередь дошла до него, он сразу выставил стаканчик подальше. — Мне чуть-чуть. — Юра... — Чуть-чуть, сказал. Звезда льда послушно налил чуть меньше половины, себе — почти полный. — За нашего совершеннолетнего, вредного, невозможного и очень талантливого Юрия, — сказал Старший фигурист. — Без речей, — сразу предупредил Плисецкий. — Уже поздно. С днём рождения! — С днём рождения, Юра! — почти хором подхватили Мила и Елизавета. Стаканчики столкнулись криво, пластик мягко смялся в пальцах. Юра отпил первым и тут же скривился. — Ну и хрень. Виктор оскорблённо прижал ладонь к груди. — Это дорогое шампанское. — Хоть бы вина тогда сладкого взял, а не эту бурду. Дунтен тоже сделала маленький глоток и неловко улыбнулась, стараясь не морщиться слишком заметно. — Солидарна с Юрием. Я не мастер в каких-то буржуйских шампанских, уж извини, Никифоров. Она посмотрела на Плисецкого, и тот сразу стал выглядеть чуть менее недовольным. — Вот. Нормальный человек. — Нормальный человек попросил половину, — заметила Мила и одним глотком выпила почти треть стаканчика. — А вы двое слабые. — Мы умные, — сказала Девушка. — Скучные. Колесо сделало первый круг медленно. Внизу мокрый парк казался игрушечным: серые дорожки, редкие люди, блестящие лужи, серебряные шары у стойки, которые всё ещё мотались на ветру. Юноша сидел боком, стаканчик держал в руке и почти не пил. Лиза тоже больше делала вид, что участвует, чем действительно пила. Зато Звезда льда и Мила разошлись быстро. — Второй тост! — объявила Бабичева. — Нет, — сказал Юра. — Да, — сказал Старший фигурист. — За то, чтобы ты иногда позволял людям делать для тебя приятное и не выглядел при этом как человек, которого ведут на казнь. Юрий посмотрел на него. — Очень конкретно. — От сердца. — Засунь его обратно. Елизавета тихо рассмеялась. — Я тоже скажу, — вдруг добавила она. Плисецкий повернулся к ней. Дунтен держала стаканчик обеими руками, будто он грел пальцы. — За то, чтобы у тебя было больше дней, которые не надо просто пережить. В кабинке на секунду стало тише. Мила опустила телефон. Виктор посмотрел в окно с мягкой улыбкой. Юноша отвёл взгляд первым. — Ну всё, началось. — Коротко же, — сказала девушка. — Слишком нормально. — Прости. — Ладно. Он отпил ещё немного, снова поморщился и поставил стаканчик на маленький выступ у окна. — Всё. Больше я эту кислоту не пью. — Отдавай сюда, — сказала Мила. — Нет. Ты и так уже веселее, чем надо. Она засмеялась и всё равно потянулась к бутылке. К концу второго круга Лиза с Юрой еле допили свои остатки. Никифоров и Мила прикончили бутылку почти без сопротивления: спорили о том, кто из них лучше поёт в караоке, вспоминали какие-то старые сборы и по второму разу поздравляли Юрия, каждый раз всё менее торжественно. Когда кабинка наконец остановилась, Плисецкий вышел первым и глубоко вдохнул мокрый воздух. — Свобода. — Драма-квин, — сказала Мила, выбираясь следом. Звезда льда забрал шарики. Они опять взлетели вверх и запутались над его головой. — Теперь ресторан. Юноша сразу нахмурился. — Какой ещё ресторан? — Обычный. С едой. Внутри. Без мокрых лавок и твоего кислого лица. — Я не говорил, что иду. — Зато мы уже вызвали такси, — сказала Мила. — Кто «мы»? — Взрослые люди. Елизавета подошла ближе. — Юр, тебе восемнадцать. Один раз можно нормально посидеть. — Я нормально сижу дома. — Вот поэтому и надо не дома. Он посмотрел на неё. Хотел возразить, но Дунтен смотрела спокойно, без давления. Просто ждала. — Вы сговорились, — буркнул он. — Да, — сказала фигуристка. — Вообще не скрываем, — добавил Старший фигурист. Такси подъехали почти одновременно. Мила тут же потянула Лизу к первой машине. — Мы вперёд. Пусть мальчики тащат шары. — Какие ещё мальчики? — возмутился Юра. — Совершеннолетние, — уточнила Лиза с улыбкой и села в машину. Юрий остался на тротуаре с Виктором, шарами и ощущением, что его только что переиграли. Никифоров сунул ему часть связки. — Держи. — Я не понесу. — Понесёшь. Это красиво. — Это унизительно. — Иногда одно другому не мешает. Плисецкий взял шары, потому что спорить под дождём было уже совсем тупо. Во второй машине Звезда льда устроился рядом, аккуратно втянув внутрь серебряную связку. Шары заняли половину салона и тут же ударили Юношу по лицу. — Я вас ненавижу, — сказал он из-под прозрачного шара с конфетти. Старший фигурист довольно улыбнулся. — Зато день рождения запомнишь. Юра отвернулся к окну, чтобы он не увидел, что тот, к сожалению, прав. Ресторан оказался не пафосным, но явно выбранным Виктором: тёплый свет, деревянные столы, живая музыка в углу и отдельный столик у окна, чуть в стороне от общего зала. Не VIP-комната, но достаточно отдельно, чтобы Юрий не чувствовал, будто его посадили на витрину. — Ты это заранее устроил? — спросил он, снимая пальто. — Конечно, — ответил Никифоров. — Я же не дикарь. — Спорное заявление. Мила уже стягивала с себя дублёнку. Под ней оказалась белая водолазка с вырезом сердечком, розовые широкие брюки и столько украшений, что при каждом движении она тихо звенела. — Бабичева, ты ограбила ювелирку? — спросил Плисецкий. — Завидуй молча. Елизавета сняла пальто последней. На ней была бледно-жёлтая блузка, явно новая, аккуратная, с мягким воротом, и чёрные брюки клёш. Не слишком нарядно, но праздничнее обычного. Юноша заметил. Слишком быстро заметил. И сразу сделал вид, что изучает меню. — Что? — спросила Дунтен. — Ничего. Заказ Звезда льда взял на себя так уверенно, будто отмечал не чужой день рождения, а премьеру собственного спектакля. На стол быстро принесли закуски, горячее, тарелку сыров, какие-то маленькие пирожки, салаты и бутылку сладкого вина. — Вот, — торжественно сказал Старший фигурист, разливая. — Чтобы именинник не страдал от «бурды». Юра недоверчиво посмотрел на бокал. — Если опять кислятина, я вылью тебе на рубашку. — Какая агрессия к человеку, который тебя кормит. Он отпил осторожно. Вино оказалось мягким, сладким, почти ягодным. Пилось слишком легко. Юрий нахмурился. — Нормально. — О, высшая похвала, — сказала Девушка. Она тоже попробовала и улыбнулась. — Вот это уже больше похоже на человеческий напиток. — Спасибо, что одобрили, — Виктор приложил руку к груди. — Я переживал. Ели много и шумно. Мила постоянно снимала сторис, уверяя Плисецкого, что ничего не выложит без разрешения. Он посылал её почти каждый раз. — Юноша, ну улыбнись. — Отвали. — Просто фото. — Я сказал нет. — Тогда с Лизой. Он замолчал на полсекунды. — Ла-а-адно. Только потому что Елизавета хочет. Дунтен вопросительно посмотрела на него. — Я хочу? — Ну теперь хочешь. Он ничего не ответил, только чуть повернулся к ней, уже без прежнего злого лица. Мила тут же сделала несколько кадров и довольно спрятала телефон к себе. — Вот. Можешь же выглядеть человеком. — Удали. — Никогда. Через полчаса Никифоров впервые вышел к маленькой сцене, где мужчина с гитарой делал перерыв между песнями. Звезда льда что-то быстро сказал ему, взял микрофон и повернулся к залу. Юра напрягся. — О Боже... Только не это... — Сегодня в этом зале, — громко начал Старший фигурист, — один очень вредный, очень талантливый и уже официальный взрослый человек отмечает день рождения. Несколько столиков обернулись. Кто-то засмеялся. Девушка закрыла рот ладонью, но плечи у неё дрожали. — Виктор, я тебя убью, — сквозь зубы сказал Юрий. — Имени я не называю, — продолжил Никифоров с сияющей улыбкой. — Но если этот человек сейчас краснеет и делает вид, что нас не знает, значит, поздравление дошло по адресу. Зал зааплодировал. Плисецкий буквально горел со стыда. Когда Звезда льда вернулся, он встретил его убийственным взглядом. — Ещё раз такую херню выкинешь — и я уйду. — Но хлопали красиво. — Я серьёзно. — Я тоже. Ты был очень милый. — Сдохни. Мила чуть не подавилась вином от смеха. Лиза уже не пряталась, просто хихикала, глядя в тарелку. Время расползлось незаметно. Старший фигурист и Мила довольно быстро стали навеселе: снова спорили, кто лучше споёт, требовали ещё вина и пару раз снова лезли к микрофону. В какой-то момент они вместе запели что-то настолько бодро и нестройно, что люди за соседними столами уже не понимали, смеяться им или страдать. Кто-то узнал Виктора и попытался сфотографировать. Юноша заметил первым. — Всё. Хватит. Он поднялся, дошёл до сцены и буквально стащил обоих вниз. — За стол. Сейчас. Иначе я ухожу. — Юра-а-а, ты такой строгий, — жалобно сказал Никифоров. — За стол. — Но мы почти попали в ноты, — возмутилась Мила. — В какие? В чужие? Елизавета смеялась уже открыто. Юрий посмотрел на неё, хотел нахмуриться, но не смог удержать уголок рта. Они с Дунтен тоже пили, но меньше. Вино почти не чувствовалось, и именно поэтому через какое-то время стало ясно, что оно всё-таки работает: Девушка смеялась легче, Плисецкий перестал огрызаться на каждую фразу и даже пару раз сам подкинул шутку, после которой Мила стукнула ладонью по столу. Потом вынесли торт. Тёмный шоколад, ягоды сверху и две свечи-цифры — один и восемь. Между ними воткнули тонкую свечу-фонтан, которая зашипела яркими искрами вверх. — Только не пойте, — сказал Юноша сразу. — Поздно, — сказала Лиза. И они запели. Сначала по-русски, сбиваясь на смех: «С днём рождения тебя!» Потом Мила зачем-то перешла на английское «Happy birthday», Звезда льда подхватил слишком театрально, Елизавета смеялась между словами, а Юра сидел перед тортом с таким лицом, будто его публично судят за преступление. Но свечи задул. И желание всё-таки загадал. Быстро, почти зло, будто боялся, что кто-нибудь успеет прочитать по лицу. Торт оказался хорошим. Не слишком сладким, с кислой ягодной прослойкой. Юрий ел молча, уже не ругался и не делал вид, что всё это пытка. Алкоголь размягчил острые края, и он впервые за день просто сидел среди людей, которые шумели из-за него, и не хотел сбежать. После торта Старший фигурист куда-то исчез, вернулся через пару минут и сунул музыканту несколько банкнот. Тот пожал плечами, кивнул, и через динамики пошла уже не фоновая музыка, а что-то танцевальное. Видимо, по выходным здесь и так включали такие треки ближе к вечеру, но Виктор, конечно, решил, что лично запустил праздник. — Танцевать! — объявила Мила. — Нет, — сказал Плисецкий. — Да, — сказала Дунтен, но сама осталась сидеть. Юноша повернулся к ней. — Боишься? — Не боюсь. Просто не умею. — Тем более. Он встал, протянул ей руку и тут же добавил, чтобы не выглядеть слишком нормально: — Пошли. Пока эти двое не начали танцевать на столе. Девушка посмотрела на его руку. Щёки у неё были чуть розовые от вина, глаза смеялись. — Ты уверен? — Нет. Вставай. Она взяла его за руку. На танцполе сначала было неловко. Лиза держалась чуть скованно, будто всё ещё помнила кто смотрит и как это выглядит. Юра тоже не был человеком, который просто выходит и расслабляется. Но музыка была громкая, Мила уже кружилась рядом, Никифоров хлопал в ладоши не в такт, и через пару секунд вся осторожность развалилась. Елизавета засмеялась первой. Юрий закатил глаза, но потянул её за собой в середину танцпола. — Вот так? — Да не знаю я! — Отлично, значит нормально. Мила ворвалась к ним сбоку, Звезда льда с другой стороны, и они все четверо оказались в середине зала: слишком громкие, слишком заметные, немного подвыпившие и совершенно нелепые. Плисецкий почти не думал о том, как выглядит. Редкое состояние. И, кажется, именно поэтому оно ему понравилось. Сначала они танцевали так, как танцуют люди, которые вышли на танцпол раньше, чем успели придумать, что делать с руками. Дунтен стояла напротив Юрия, немного смущённая, с розовыми от вина щеками, и раскачивалась в такт музыке. Неуклюже, осторожно, будто всё ещё могла в любую секунду передумать и вернуться за стол. Юра двигался почти так же: плечом, шагом в сторону, коротким движением головы. Делал вид, что ему всё равно, хотя сам держался слишком собранно для человека, которому всё равно. — И это ты меня вытащил? — спросила Девушка, наклонившись ближе, чтобы перекричать музыку. — Я не обещал шоу. — А выглядишь так, будто сейчас сдаёшь норматив. — Отвали. Она рассмеялась. Где-то сбоку Старший фигурист что-то крикнул про «молодёжь, которая не умеет веселиться». Мила тут же подхватила, добавила что-то про то, что Юрий танцует как злой шкаф на коньках, и этого хватило. Под градусом Плисецкий воспринял фразу не как шутку, а почти как вызов. Он резко повернул голову. — Шкаф? Лиза ещё смеялась, когда Юноша поймал её за руку. — Пойдём. — Куда? — Танцевать нормально. — А до этого что было? — Позор. Он потянул её за собой чуть дальше в центр танцпола. И вот там всё изменилось. Юра наконец перестал делать вид, что не умеет. На льду он знал, как держать тело. Знал, где должен быть вес, где поворот, где шаг, как не потерять равновесие, даже если вокруг тесно, шумно и пол липнет к подошвам. Балет, растяжка, хореография, годы прокатов — всё это никуда не исчезало, даже когда вместо льда под ногами был ресторанный танцпол. Он не стал изображать красивый номер. Просто повёл. Повернул Елизавету за руку, поймал, когда она почти сбилась, легко вернул обратно к себе. Она ойкнула, рассмеялась и вцепилась пальцами в его ладонь. — Ты охренел? — Не падай. — Я не фигуристка! — Я заметил. — Очень обнадёживает! — Расслабься. — Не командуй. — Тогда падай. Она снова рассмеялась, и он, сам того не заметив, улыбнулся в ответ. Сначала Дунтен всё ещё путалась. Слишком поздно переносила вес, смущалась, когда он оказывался ближе, чем ожидала, пыталась угадать, куда он поведёт дальше. Юрий ворчал ей что-то под музыку, коротко, почти в ухо: — Сюда. — Куда сюда? — Ногой. — Какой? — Любой, блин. — Ты ужасный преподаватель. — Зато ты ужасная ученица. — Сам предложил. — Уже жалею. Но он не жалел. С каждой секундой ему становилось смелее. Не в том смысле, что он переставал думать. Наоборот, он всё замечал слишком остро: как её пальцы сжимают его руку, как бледно-жёлтая ткань блузки двигается при каждом вдохе, как волосы выбиваются из-под платка и ложатся волнами на плечи, как она то хмурится от сосредоточенности, то вдруг срывается в смех и теряет весь свой важный журналистский вид. Она снова сбилась, наступила ему на носок и сразу испуганно подняла глаза. — Прости! — Жить буду. — Ты уверен? — После твоих вопросов — уже нет. Девушка фыркнула. Плисецкий чуть наклонился к ней. — Ты, кстати, нормально двигаешься. Она моргнула. — Это комплимент? — Не привыкай. — Поздно. Улыбка у неё расползлась по лицу такая открытая, что Юноша на секунду даже забыл, куда собирался сделать следующий шаг. Лиза воспользовалась этим сразу. — О, великий тренер завис. — Я не завис. — Завис. — Сейчас уроню. — Не посмеешь. Юра резко развернул её под рукой. Слишком быстро для человека без подготовки. Елизавета вскрикнула, потом засмеялась так громко, что обернулись люди у ближайшего столика. Она вышла из поворота не туда, куда он рассчитывал, почти врезалась ему в плечо, но не остановилась. Подхватила ритм сама, хоть криво. И вот это его добило сильнее, чем если бы она вдруг оказалась идеальной. С другой стороны танцпола Виктор уже подхватил Милу. У них всё выходило гладко, почти профессионально: Мила, конечно, тоже была фигуристкой, ловила движение быстро, Никифоров вёл легко, красиво, как будто родился с умением занимать центр любого пространства. Они смотрелись хорошей парой, шумной, яркой, почти сценической. Юрий заметил это краем глаза и сразу забыл. Потому что рядом с ним Дунтен вдруг перестала пытаться танцевать «как надо». Она начала дурачиться. Сначала просто двигала плечами в такт. Потом повторила за ним короткий шаг, не попала, рассмеялась и сделала по-своему. Потом они оба одновременно качнулись в одну сторону, почти одинаково, и на секунду это выглядело так, будто они правда поймали один и тот же ритм. — Видела? — спросил Плисецкий. — Что? — Получилось. — Потому что я гений. — Потому что я тебя спасаю. — Самовлюблённый. — Зато не падаешь. — Пока. Музыка сменилась.
Fata Morgana — Slavique Green
Ритм плотнее, темнее, с каким-то тянущим, почти дурманящим ходом. Девушка сначала хотела вернуться ближе к столу, но Мила что-то крикнула ей, подняла руки вверх, и Лиза вдруг осталась. Юноша отпустил её руку. Теперь она танцевала просто рядом. И он не смог отвести взгляд. Елизавета двигалась не идеально. Где-то слишком резко, где-то смешно, где-то вообще не по правилам. Она смеялась, когда сбивалась, прыгала на месте, чуть вскидывала руки, потом смущалась собственного движения и тут же снова возвращалась в ритм. Волосы окончательно выбились из-под платка, русые волны прилипали к шее и щеке. Бледно-жёлтая блузка то натягивалась на груди, то свободно ложилась складками, когда она поворачивалась. Чёрные брюки клёш мягко двигались вокруг ног, подчёркивая шаги. На носу и под глазами у неё были мелкие веснушки. Юра видел их и раньше, конечно. С близкого расстояния, в его квартире, в редакционных коридорах, у борта, когда она хмурилась в блокнот. Но сейчас почему-то именно они зацепили взгляд: эти живые, неровные точки на коже, которую не спрятал макияж. Светло-серо-голубые глаза с жёлтыми вкраплениями блестели от вина и смеха. Она смотрела на него время от времени — быстро, открыто, будто проверяла, рядом ли он ещё. Рядом. Он был рядом и, кажется, впервые не мог сделать вид, что это просто случайно. У Юрия были фанатки. Слишком много фанаток. Они пищали у борта, писали ему в комментариях, ловили его взгляды, мечтали о фотографии, о подписи, о секунде внимания. Среди них были девчонки модельной внешности, тонкие, идеальные, подходящие под все чужие стандарты, с такими лицами, которые красиво смотрелись бы на обложке. Если бы он захотел просто чьего-то восхищения, это было бы даже не сложно. Но восхищение никогда не цепляло. Оно липло к коже и раздражало. А Дунтен не смотрела на него так, будто он должен был одним своим существованием сделать её счастливой. Она спорила. Злилась. Ставила условия. Лезла на тренировки, когда ей говорили не лезть. Умудрялась поучать его так, будто ей самой было не страшно, хотя страшно ей бывало постоянно. Могла выглядеть уверенной в бледно-жёлтой блузке, а через минуту сбиться с шага и рассмеяться над собой первой. Она не была картинкой из фан-клуба. Она просто была. С веснушками, мягкими щеками, волнистыми волосами, широкими бёдрами, округлыми линиями тела, небольшим животом, который не прятался идеально под тканью, и этой невозможной упрямостью, от которой Плисецкий то хотел трясти её за плечи, то слушать, даже когда она говорила неприятные вещи. И сердце почему-то пропускало удары именно от этого. Не от идеала. От неё. Мысль ударила так резко, что он почти остановился. Он уже знал это чувство. Вернее, знал его край. Тогда, в его квартире, когда она ушла, он стоял в тишине и почти молился, чтобы не влюбиться. По-настоящему молился — зло, глупо, отчаянно. Потому что влюбиться в человека, который пишет о тебе, ходит рядом с твоей работой, видит тебя не только красивым, но и сорванным, злым, жалким, было опасно до тошноты. Тогда ему казалось, что ещё можно отойти. Сейчас, под музыку, с вином в крови и её смехом перед глазами, Юноша вдруг понял: возможно, приговор был подписан уже тогда. Просто он дочитал его только сейчас. Девушка сделала круг вокруг него — неуклюже, весело, почти победно. Платок съехал немного назад, локоны рассыпались сильнее. Она подняла руки, покружилась, потеряла равновесие и сама же рассмеялась, глядя на него. — Ну что? — крикнула она сквозь музыку. — Уже не ужасная ученица? Он не расслышал половину слов. Или сделал вид, что не расслышал. Юра шагнул к ней, поймал за талию и притянул ближе. Движение вышло слишком уверенным. Почти резким. Но Лиза не испугалась. Только упёрлась ладонями ему в плечи и продолжала смеяться, что-то говоря — наверное, опять поддевала, опять спорила, опять пыталась вернуть всё в безопасную шутку. Музыка заглушила слова. На секунду они просто оказались близко. Очень близко. Её руки лежали у него на плечах. Его пальцы чувствовали через ткань тепло её талии. Юрий видел, как она дышит, как улыбка ещё не успела уйти с губ, как в глазах вместо осторожности осталось только пьяное, мягкое веселье. Потом Елизавета подняла взгляд прямо на него. И улыбнулась иначе. Будто в этот момент тоже перестала думать, кто смотрит, где Звезда льда, где Мила, где работа, где все их правила и линии. Будто на эти несколько секунд остались только музыка, его руки и её лицо совсем близко. Прошло, может, десять секунд. Может, тринадцать. Плисецкий потом не смог бы сказать точно. Он только знал, что не выдержал.
Наклонился и поцеловал её.
Сначала коротко. Почти неумело от неожиданности собственного движения. Будто сам до конца не поверил, что сделал это. Губы у Дунтен были тёплые, чуть сладкие от вина, и она на долю секунды замерла. Этой доли секунды хватило, чтобы у него в голове всё провалилось. Потом она не оттолкнула. Наоборот — пальцы на его плечах сжались сильнее, и Девушка потянулась к нему сама. Юноша выдохнул прямо в поцелуй и обнял её крепче, уже не думая ни о чём. Ни о фанатах, ни о Рогове, ни о том, что завтра это может стать проблемой. Алкоголь шумел в крови, музыка била в грудь, её тело было рядом — тёплое, настоящее, живое, и от этого у него окончательно снесло все остатки осторожности. За столиком Мила, которая сначала снимала танцпол просто ради смешного видео, вдруг замерла. На экране телефона Юра и Лиза стояли в центре зала, слишком близко, уже не танцуя. Мила медленно приоткрыла рот, потом прикрыла его ладонью, но камеру не опустила. Наоборот, машинально приблизила изображение двумя пальцами. Рядом на диванчике Старший фигурист уже спал, откинув голову набок, с видом человека, который героически выполнил миссию и покинул этот мир до утра. Его волосы чуть растрепались, на коленях лежал шарф, один серебряный шарик лениво бился о спинку дивана. Мила посмотрела на экран, потом на спящего Виктора, потом снова на танцпол. — Вот это да, — прошептала она, всё ещё не веря своим глазам. — А Юрка-то наш не промах. На танцполе Юрий ничего этого не слышал. Он целовал Елизавету так, будто если сейчас остановится, то сразу вспомнит, что должен испугаться.
⟡──────────────⟡──────────────⟡
