Любовь над пропастью

Свеча догорала, и фитиль жалко трещал в лужице собственного воска, отбрасывая загадочные, танцующие тени на потрескавшиеся стены нашего домика. В комнате пахло сыростью, дешёвыми лечебными травами и тем тяжёлым, сладковатым запахом, который я уже научился узнавать слишком хорошо – запахом лекарств. Я сидел на краю продавленной кровати, не отрывая взгляда от умиротворённого лица матери. Ещё час назад её лоб был горячим, как раскалённая кочерга, а дыхание вырывалось из груди с хрипом, будто через силу. Я менял повязки, пока ткань не становилась пышущей жаром, как её лоб, поил её отваром бузины, который горчил на языке, и отдал почти последние монеты аптекарю за пузырьки с лекарством, хотя мама говорила мне этого не делать. Я не мог их не купить и верил, что если очень сильно постараться, если будет достаточно любви и заботы, то смерть отступит. Но лихорадка оказалась сильнее любви… Рука матери, лежащая поверх грубого одеяла, была теперь неподвижна. Я коснулся её пальцев и обнаружил, что они стали ледяными. Ещё недавно мама, в лихорадке, улыбнулась мне в последний раз и сжала мою руку своими тёплыми пальцами, а теперь они холодные… Не просто прохладные, а именно ледяные, будто камни, пролежавшие всю ночь на морозе. Нельзя было в это поверить. Сколько времени я так неподвижно просидел? Час? Два? Три? Невозможно было сказать. Я просто сидел, уставившись на неё, и не чувствовал ничего, будто все мои чувства заперли глубоко внутри и накрыли тяжёлым одеялом, из которого не выбраться. Будто их заморозили зимней стужей до костей, и они стали неподвижны. Будто это всё произошло не со мной. Будто я находился не в своём собственном теле. Я немного очнулся и попробовал нащупать пульс на мамином запястье, надавил сильнее, затем ещё и ещё, до боли в собственных подушечках, но под кожей была тишина. И в эту секунду моё сердце резко забилось с бешеной силой, а дышать стало невыносимо. Я попробовал вдохнуть прохладный воздух в нашей комнате, но у меня не получилось. Я задыхался и хрипел. –Мама? – мой голос предательски дрогнул, сорвавшись на всхлип. Тишина в комнате сгустилась, стала плотной, давящей на уши. Я сам не заметил, как мои глаза стали мокрые и из них ручьём потекли слёзы. Они просто лились тонкими дорожками, сами по себе, не останавливаясь, капая с моего подбородка на шею и рубашку. В углу, на полу, среди старого тряпья сидел Реми, поджав ноги к подбородку, и смотрел широко раскрытыми глазами на кровать. Он ничего не понимал… Для него мама была той, кто всегда просыпается, варит кашу, поёт тихие песни, когда за окном воет осенний ветер, гладит его по рыжей головке, когда он утыкался ей в живот и смеётся, несмотря на возникающие трудности. – Тео? – тихо позвал Реми. Его голосок оказался тонким, как у птенца. Я не обернулся сразу, пребывая сам в себе. Меня не было здесь и сейчас, только слёзы каплями падали вниз. Я так хотел, чтобы это было ошибкой, просто плохим сном, кошмаром. Мне так хотелось, чтобы мамина грудь вдохнула воздух нашего родного дома, чтобы она открыла глаза и снова мне улыбнулась. Но ткань платья на её груди не двигалась… – Тео, почему мама не шевелится? – спросил малыш, и в его голосе впервые проскользнул страх. Он подполз ближе, цепляясь маленькими ручками за край одеяла. – Она спит? Разбуди её! Скажи, что я хочу кушать! Я закрыл глаза, и новая волна слёз покатилась по щекам. Внутри меня что-то надломилось, тяжёлая гранитная плита упала на самое дно желудка. Я вспомнил, как вчера мама гладила меня по волосам ослабевшей рукой и шептала: «Береги Реми, Тео. Позаботься о нем. Будь ему вместо меня. Он же ещё совсем маленький. Обещай мне никогда его не бросать». И тогда я пообещал, чтобы ни случилось, защищать его и быть рядом. Я медленно выдохнул, втягивая в лёгкие прохладный утренний воздух, вытер рукавом слёзы, шмыгнул носом и повернулся к своему брату. Реми смотрел на меня снизу вверх, и в его больших зелёных глазах отражался огонёк догорающей свечи и немой вопрос, на который у меня для него не было ответа. – Она не спит, Реми, – мой голос звучал чужим, глухим, будто сквозь воду, хотя я постарался сделать его мягче. – А почему она холодная? – малыш протянул руку, чтобы коснуться матери, но я мягко перехватил его запястье. – Нельзя, – тихо ответил я. – Но я хочу к маме! – Реми вдруг надул губы, и по его щекам покатились первые слёзы. Он не понимал смерти, он понимал только отказ. – Почему ты не даёшь? Почему она не встаёт? Я боюсь! Малыш начал хныкать, сначала тихо, а затем всё громче. И этот звук резанул меня острее ножа. Я больше не мог держаться, а мои плечи затряслись. Пришлось рывком притянуть Реми к себе, заключая его в объятия, слишком крепкие. Почти отчаянные. – Тише, Реми, тише, малыш, – шептал я, утыкаясь лицом в мягкие рыжие волосы. Я чувствовал, как горячие слёзы текут по моим собственным щекам, капая на воротник рубашки брата. Так хотелось сдержаться, быть сильным, как главе нашей маленькой семьи, но горе поглотило душу, раздирая грудь изнутри. – Я здесь, – бормотал я, гладя дрожащую спинку братишки. – Я с тобой, я никуда не уйду. Реми уткнулся носом мне в шею, продолжая всхлипывать, цепляясь маленькими пальцами за ткань рубашки. В комнате было холодно, а свеча наконец погасла, оставив нас в полумраке, освещённом лишь серым светом, пробивающимся сквозь грязное окно. Где-то вдалеке лаяла собака, телега проехала по булыжникам, равнодушная и шумная жизнь столицы продолжалась. Однако чувствовалось, что здесь, в этой комнате, время остановилось. Я сидел, обнимая единственное живое существо, которое у меня осталось, и понимал, что прежняя жизнь закончилась сегодня, вместе с последним дыханием матери. Пришлось быть щитом между этим хрупким, плачущим рыжим комочком и всем остальным миром, оберегая его от опасностей. – Прости, – прошептал я в темноту, не зная, кому именно адресую эти слова – умершей матери или испуганному брату на руках. – Прости, что не смог… Реми успокоился, чувствуя тепло моего тела, и только иногда он вздрагивал от остаточных всхлипов. Мои нежные и медленные, мягкие поглаживания ещё больше успокаивали маленького беззащитного кроху. Тишина, наступившая после наших слёз, была страшнее детского плача. Я осторожно уложил Реми на кровать, подоткнув вокруг него старое одеяло, чтобы сквозняк из щелей в полу не добрался до него. Брат уснул почти мгновенно – слишком много сил ушло на страх и слёзы. Его ресницы слиплись, щёки намокли, а дыхание наконец выравнивалось, пусть и осталось тревожным во сне. Я выпрямился, и спина предательски хрустнула. Подойдя к маленькому столику, стоявшему у окна, я высыпал из глиняной кружки всё содержимое. Несколько медных монет тускло блеснули в сумраке. Это было всё. Всё, что осталось после покупки лекарств и еды, после оплаты прошлого месяца и после того, как матушка перестала обслуживать мужчин. Раньше мы справлялись. Конечно, были тяжёлые, голодные времена, когда я был маленьким и работала одна матушка, однако, когда я пошёл на заработки, ситуация намного улучшилась. Теперь у нас редко был голод. И даже когда появился Реми, нам хватало. Да, мы никогда не жили роскошно и никогда не было достатка, но была обеспечена крыша над головой и накрытый стол. Мы даже иногда покупали мясо. Теперь всё будет по-другому. Я помнил, что одной моей зарплаты было недостаточно, чтобы оплатить и жилище, и обеспечить нас с братом едой. Нужно что-то придумать…

***

Дождь моросил мелкий, противный, превращая землю кладбища в вязкую серую жижу. Капли стекали по полям дешёвых шляп, капали с ресниц, смешиваясь со слезами, которых у меня уже не осталось – только сухая, выжигающая пустота внутри. Гроб был самым простым, из настроганных сосновых досок, шершавых и светлых там, где с них ещё не до конца сошла кора. Никакой обивки, никаких бронзовых ручек, только имя, выведенное чёрной краской на дощечке: «Джейна». Даже фамилии не было, да и зачем она нужна беднякам? Они все равно умирают тихо, и о них никто не вспоминает, кроме опустевших сердец близких, да и то - в дни, когда головы не заняты мысли о поиске еды и денег на жизнь. Отнятую у кого-то жизнь. Я стоял у края могилы, сжимая в своей ладони маленькую ручонку Реми. Братик дрожал, но не от холода, хотя промозглый ветер пробирал до костей, а от страха. Вокруг стояло всего несколько человек. Соседка, которая в голодные годы подкидывала нам объедки, старик-пекарь, чьи скромные пироги мама иногда покупала по праздникам, и ещё двое-трое соседей с нашей улицы, которые мило общались с матушкой, когда она была жива. Больше никого. Ни родственников, ни друзей из прошлого, ни того, кто мог бы прийти издалека. Только мы – две сироты и несколько добрых душ, пришедших из жалости. Я смотрел на свежую насыпь земли и чувствовал, как внутри закипает горькая желчь. Мне хотелось кричать. Хотелось, чтобы здесь был полный храм, чтобы монах читал молитву под звон колоколов, чтобы на могиле стоял белый мраморный надгробный камень, как у богатых леди в центре кладбища. Мама заслужила это. Она заслужила цветы, уважение и покой. Вместо этого – деревянное надгробие, который мы с гробовщиком сделали сами, и тишина, нарушаемая шарканьем ног по грязи. – Теодор, – тихо сказал мужчина, ранее опустивший гроб в землю и засыпавший яму. – Можете идти. Дождь усиливается. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова благодарности, и тихонько потянул Реми за руку. – Пойдём, малыш. Сначала Реми послушно зашагал рядом, но на полпути остановился и оглянулся назад. – Мама там одна? – спросил он тихо дрогнувшим голоском. Этот вопрос ударил больнее, чем удар кулаком в живот. Я присел на корточки, игнорируя грязь, которая мгновенно испачкала колени, и посмотрел брату в глаза. – Она не одна, Реми. Она соединилась с вечностью и теперь пребывает в лучшем мире, где нет боли и печалей, где нет болезней, голода и холода. А мы всегда будем помнить о ней. Но сам в этот момент думал не о вечном. Я думал о человеке, чья кровь текла в моих жилах, но чьего лица я никогда в жизни не видел. Отец. Богач, аристократ. Лорд, чьё имя мама иногда шептала в бреду, когда лихорадка начинала бить с особой силой. Мама была красивой, я помнил это по моим детским обрывкам в памяти, когда она была моложе. Она служила горничной в большом поместье семьи отца и любила его, любила искренне, несмотря на то, что он оставил её беременной, несмотря на то, что он просто отвернулся, когда правда открылась. «Он не виноват, Тео, – говорила мне мама, когда я был совсем маленький и спрашивал, где папа. – У него своя жизнь. Он не мог иначе». Но я видел, как она плакала по ночам, уткнувшись в подушку, чтобы не разбудить меня, когда Реми ещё не было. Я видел, как она возвращалась поздно, уставшая, с синяками под глазами, пахнущая чужим табаком и выпивкой, когда не принимала мужчин дома. Я слышал, как соседи мерзко шептались за её спиной. «Шлюха», «потаскуха», «падшая женщина с приплодом». Её никуда не брали на работу, ведь кто возьмёт женщину с внебрачным ребёнком неизвестно от кого? Кто поверит честности той, что «опустилась» в глазах других людей ещё до того, как стала заниматься проституцией? Ей пришлось выбирать: умереть с голоду самой и уморить меня или продать единственное, что у неё было – своё тело. Она выбрала жизнь своего ребёнка, и терпела унижения, ненависть, презрение, лишь бы у нас был кусок хлеба и крыша над головой. А он, тот человек, что дал мне жизнь? Он даже не присылал денег! Не спросил, живы ли мы, как живём, или, точнее сказать, выживаем. Для мира он являлся уважаемым лордом, а для нас – просто пустым местом, призраком, который разрушил жизнь прекрасной женщины, достойной святости. Я медленно поднялся, вытирая грязные колени, в то время как дождь усилился, размывая контуры могилы. – Она была лучшей, – прошептал я в пространство, обращаясь к невидимому отцу, к небесам, к самому миру. – Она была лучше всех вас. Реми нетерпеливо дёрнул меня за рукав. – Тео, холодно. Я сглотнул. – Да, пойдём. Ещё раз взглянув на холмик с деревянным надгробием, в этот момент я пообещал себе, стоя под ледяным дождём: однажды, когда я смогу, я поставлю ей памятник. Такой, какой она заслуживает. Заслуживала... А пока… Пока нужно было идти. Возвращаться в пустой дом, кормить Реми, платить за этот дом. Делать то же, что и всегда. Выживать.

***

Часы в прихожей показывали половину десятого. Через полчаса нужно быть на фабрике. Ночная смена на швейном производстве не требовала таскать тяжёлые мешки, как на других производствах, но она выматывала иначе. Бесконечный стук машин, пыль от ткани, оседающая в груди, напряжение глаз при плохом газовом освещении и целая ночь на ногах. К утру руки становились деревянными, а в висках стучало, однако это была единственная работа, где меня согласились принять в таком юном возрасте, и единственная, что приносила неплохие деньги прямо сейчас. Я тихо подошёл к столу и отрезал ножом кусок чёрного хлеба. Он был чёрствым, но съедобным. Накрыв его тряпицей и положив рядом кружку с водой, я вернулся к кровати и опустился на колени рядом с братом. Реми сморщил носик и что-то пробормотал во сне. Моё сердце сжалось от боли. Оставлять его одного в этой холодной комнате, где только недавно умерла наша мама, было невыносимо, но выбора у меня нет. Если не пойду на смену, то мы не сможем заплатить хозяйке, а если не заплатим, то окажемся на улице. А зимой на улице не место таким малышам, как Реми. – Реми, – позвал едва слышно, касаясь плеча братика. Мальчик не проснулся, только глубже вздохнул. Я наклонился к самому его уху, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и спокойно, несмотря на ком в горле. – Если проснёшься… – я запнулся, поправляя сбившуюся рыжую прядь волос на его лбу. – Если проснёшься, а меня нет, не бойся. Я скоро вернусь. На столе есть хлеб, поешь немного, хорошо? И попей воды. Не открывай дверь никому, кроме меня, слышишь? Никому. Захотелось вслушаться в тишину комнаты, ожидая, что мама ответит из тёмного угла, что она всё устроит, что она присмотрит за Реми, как обычно. Но там была только тишина. Я медленно наклонился и поцеловал Реми в лоб. Губы коснулись тёплой кожи, и этот простое прикосновение чуть не заставил меня расплакаться снова. Я вдохнул запах ребёнка – остаточный запах молока, сна и безопасности, которой больше не существовало. – Я люблю тебя, маленький, – прошептал в темноту. – Я всё улажу. Обещаю. Приподнявшись, я почувствовал, как ноги становятся ватными. Надев своё единственное пальто, слишком тонкое для ноябрьской ночи, я обмотал вокруг шеи колючий шарф, пахнущий мамиными руками, ведь именно она его и вязала, после чего зажмурился на секунду и решительно повернулся к двери. Моя рука задержалась на тусклой ручке, а я оглянулся в последний раз: тёмный силуэт кровати, маленькая фигурка ребёнка под одеялом и огарок свечи на столе. Весь мой мир умещался в этой комнате. Я вышел на улицу, тихо притворив дверь, чтобы скрип петель не разбудил Реми. Меня встретил густой желтоватый туман, пахнущий углём, и газовые фонари, горящие так тускло, словно им тоже было тяжело, как и мне. Ворота фабрики встретили меня тяжёлым лязгом железа и клубами пара, вырывающимися из вентиляционных труб. Внутри - шумно, жарко и пахло машинным маслом, пылью и потом сотен людей. Это главный огромный цех текстильной фабрики, где газогенераторные лампы горели даже ночью, превращая воздух в желтоватую, удушливую взвесь. Монотонный стук машин, визг ремней, мелькание челноков – всё это сливалось в единый гул, от которого к концу смены начинало звенеть в ушах так, что невозможно было расслышать собственную мысль. Я прошёл к своему станку, кивнув знакомым девочкам-подросткам, которые уже сидели за местами, низко склонив головы над тканью. Я опустился на стул за своим столом, и мне пришлось посмотреть на груду ткани – простых рубашек для рабочих, лежащей горкой - и вздохнуть. Моя задача была проста, но бесконечна: подкладывать под станок куски ткани, обрезать нити, проверять швы, складывать ткани и готовые изделия и относить их в разные зоны по типам и цветам. Руки двигались автоматически, пальцы кололи иглы, глаза слезились от напряжения при тусклом освещении. С самого начала смены воспоминание о сонном личике брата посещало меня. Он проснётся в темноте, испугается, но вспомнит наказ: поешь хлеб, жди меня. Эта мысль гнала усталость прочь. Когда руки начинали деревенеть, я сжимал их в кулаки, глубоко вдыхая спёртый воздух, и продолжал. Я не был здесь человеком. Я был частью огромного механизма, винтиком, который обязан крутиться, иначе машина встанет, а меня в тот же миг вышвырнут вон, оставив без денег и возможности продолжать бороться. Часы тянулись бесконечно. За окном была непроглядная тьма, которая постепенно начинала сереть. К пяти утра мои глаза уже горели, а в пояснице ныло так, будто туда вбили гвоздь, но я не останавливался. Наконец-то через пару часов пронзительный звонок разрезал воздух - рабочая смена закончена. Обычно в это время рабочие сразу вскакивали, потягиваясь, собирали свои узелки и спешили к выходу, чтобы успеть пожить до следующего вечера, но сегодня что-то было не так. Дверь в цех закрылась, а на возвышении у главного входа поднялся мистер Хендерсон, надзиратель смены. Это был сухой человек с холодными глазами и цепочкой от часов на жилете, которая всегда казалась мне слишком золотой для этого места. – Остаться на местах! – гаркнул он, и его голос перекрыл затихающий шум машин. Рабочие переглянулись. Шёпот пробежал по рядам, а я почувствовал, как холодный ком подкатил к горлу, после чего медленно встал, вытирая руки о передник. Рядом поднялась дрожащая девушка, Анна, которой едва исполнилось четырнадцать, нервно теребившая подол платья. Хендерсон обвёл зал взглядом, будто оценивал товар на рынке. – Хозяева приняли решение, – начал он без всякого вступления и сочувствия. – Кризис! Спрос падает, ткань не покупают. Мы не можем содержать столько рук. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в пыльном воздухе. – С сегодняшнего дня штат смены сокращается на половину! В зале воцарилась мёртвая тишина. Кто-то ахнул. На целую половину! Это же значит, что половина рабочих останутся без ничего. Без зарплаты. Без надёжной финансовой опоры. – Списки вывешены у выхода, – продолжил Хендерсон, уже поворачиваясь, будто дело было решённое и не требующее возражений. – Те, кого нет в списках, продолжают работать. Остальные… свободны. Ищите заработок в другом месте! Он спустился с возвышения и вышел, оставив за собой шлейф запаха дорогого табака. Я стоял, не двигаясь. Шум в ушах вернулся, но теперь это был не стук машин, а панический гул крови. Свободны. Это слово звучало как приговор. Я побрёл к выходу, словно во сне. Возле двери уже толпились люди, пытаясь разглядеть свои имена и фамилии на грязном листе бумаги, прибитом к стене. Протолкнувшись вперёд, я стал искать своё имя в списках, а мои пальцы дрожали, когда я водил по строкам. Я увидел своё имя в третьем столбце, посередине листа. Чёрными буквами, чётко и бесповоротно.

ТЕОДОР

Мир вокруг потерял цвета, звуки приглушились. Кто-то рядом плакал, кто-то ругался, кто-то молча снимал фартук, а я не чувствовал ничего, кроме ледяного ужаса, расползающегося по венам. Нет работы = нет денег. В голове мгновенно возникла картинка: Реми, сидящий на полу в холодной комнате, смотрит на то, как хозяйка безжалостно выкидывает наши вещи на улицу. – Тео, ты видел? – рядом оказалась Анна с красными от слёз глазами и трясущимися руками. – Я тоже есть в списке! Что мы будем делать?! Мне надо кормить семью… Я не ответил, потому что не мог говорить. Горло перехватило спазмом. Просто кивнув, я взял свою шапку и вышел за дверь. На улице медленно рассветало. Серое, грязное, осеннее утро встречало меня холодным ветром. Рабочие расходились по домам, кто-то понурый, кто-то злой. Я шёл по улице медленно, сунув руки в карманы пустого пальто. В голове возникли слова матери: «Береги Реми». Как можно сберечь его, если сейчас даже не купить лишней еды? Я снова вспомнил отца-аристократа, который даже не думал о нашем с братом существовании. Вот где была правда мира: богатые становятся богаче, продолжая жить свою счастливую жизнь, а такие как мы исчезают, как пыль под колёсами экипажей. Я остановился на углу, опёрся рукой о холодную кирпичную стену и закрыл глаза. Слёз не было. Была только тяжесть, словно мне на плечи положили мраморный могильный камень, тот самый, на который у нас не хватило денег. – Я не сдамся, – мой голос звучал хрипло и неуверенно. – Я найду что-нибудь. Я обещаю, Реми. Но ветер подхватил мои слова и унёс их в туман, словно они ничего не значили. Я выпрямился, расправил плечи и пошёл домой, к единственному что у меня осталось – к брату. Подойдя к своему дому, я обнаружил нашу стоящую перед дверью хозяйку, которая притопывала своей неуклюжей ногой.