Любовь над пропастью

Шаг, ещё шаг, потом ещё один. Ноги сами несли меня от переулка, в котором я встретил своих новых… товарищей? Будущих друзей? Семью? Хотелось бы верить… Мысли про появление шанса начать новую жизнь с братом одолевали меня, не давая покоя, а воспоминание о новых знакомых снова и снова крутились в моей голове. То, как ловко они владели мастерством воровства, одновременно восхищало и возмущало меня, порождая противоречивые чувства, а то, с каким спокойствием они предложили мне помощь, рождало во мне тепло и благодарность. Это единственные люди, которые отнеслись ко мне по-человечески с тех пор, как я с братом покинул свой дом и оказался на улице. Чувствуя, как под подошвой моих старых ботинок стучит булыжная мостовая и хлюпает грязь, я вдыхал воздух, который всё ещё пах штукатуркой, мокрой шерстью и далёким рыночным дымом вперемешку с ароматом еды. Я не оглянулся назад сразу. Внутри всё ещё стоял звон от только что произнесённого мной слова: «Согласен». Оно повисло в груди, тяжёлое и необратимое, как замок, который щёлкнул сам собой, отсекая путь назад. «Честные руки зарабатывают честный хлеб, Тео. Никогда не бери того, что тебе не принадлежит, даже если в кармане и желудке пусто» Матушкин голос всплыл из памяти так чётко, будто она стояла рядом, поправляя мне воротник своими иззябшими, но всегда нежными пальцами. Я помнил, как она говорила эти слова, глядя на меня поверх края глиняной кружки, когда мы пили чай на кухне, а также помнил гордость в её усталых глазах, когда я приносил домой первые медяки. И я верил в эти слова, вплоть до сегодняшнего дня. Я готов был трудиться до мозолей, до дрожи в коленях, до тех пор, пока лёгкие не откажутся дышать воздухом, пропитанным угольной гарью столичных улиц. Я хотел быть честным. Но вчера эта так называемая честность не накормила Реми, не впустила нас в тёплый уютный дом и не дала надежду на счастливое будущее. Честность оставила мне лишь две медные монеты и выбор: замёрзнуть с чистой совестью с братом или выжить, испачкав свои руки и душу. В этот момент что-то надломилось во мне, тихо и почти беззвучно, словно сухая ветка под ногами. Я закрыл глаза на секунду и тяжело вздохнул. Я не хотел быть вором. Совершенно не хотел. Никогда не мечтал стать профессиональным карманником. Мне нравилась эта ловкость и скорость, с которой пальцы воришек скользили по карманам прохожих, а также их актёрские выступления на публике и гибкость, но не нравился этот риск, эта игра в жизнь и смерть, где проигрышем была тюрьма или каторга. Но самое главное, что мне не нравилось — это нечестность и подлость, тот факт, что они брали чужое, возможно очень ценное для этих самых прохожих, то, чем они дорожат… Мне нравились их умения, а не само дело, ради которого они их используют. Но вся эта лицемерная ненужная мораль в моей голове существует лишь для тех, у кого есть тёплая постель и сытный ужин перед глазами, а когда желудок скручивает узлом и в соседнем углу дрожит от холода голодный четырёхлетний ребёнок, у которого никого нет, кроме тебя, твой единственный долг — сохранить ему жизнь любым способом, и только. Сейчас я ненавидел себя за этот выбор. Будто он был заранее подстроен и обусловлен самой жизнью, а не лично мной. А был ли у меня этот самый выбор? Действительно ли выбор есть, если приходится выбирать между внешними обстоятельствами, диктующими тебе, что делать, которые сильнее тебя? Получается ты и не выбираешь особо? Или все эти мои рассуждения лишь попытки оправдать себя же в своих глазах и перестать чувствовать к себе неприязнь? Но моя ненависть к себе была безусловно меньше, чем страх увидеть пустой безжизненный взгляд брата, с которым уходят в могилы маленькие беспризорные дети… Я медленно обернулся назад. Банда почти растворилась в полутьме переулка, но одна фигура всё ещё стояла на месте. Это был Джим. Он внимательно и задумчиво смотрел мне в след. Наши взгляды внезапно встретились, и в этот момент уголок его рта приподнялся. Улыбка вышла скупой, но в ней не было жестокости или издёвки. В ней чувствовалось скорее понимание, принятие и даже небольшое уважение. В этот момент я поймал себя на мысли, что он мне нравится… Нравится не за его ловкость рук и не за то, что командует целой бандой и организовывает жизнь маленького сообщества, а за то, как он подаёт себя и как смотрит мне в глаза, кем он является сам по себе и какую невероятную тихую харизму излучает каждую секунду времени. Этого было не объяснить словами, лишь почувствовать. Ты вроде не знаешь человека, видишь его первый раз в жизни, но уже чувствуешь кто он есть на самом деле. Ему, наверное, лет шестнадцать, как и мне, или семнадцать, но взгляд у него был гораздо взрослее остальных парней из банды. Я бы даже сказал, взрослее взгляда многих взрослых, торгующих на рынке и проходящих мимо ярких рядов. Видимо, годы жизни на улице дали о себе знать. Почти чёрные волосы, отдающие шоколадным оттенком, обрамляли его худое лицо, испачканное в дорожной пыли, а его черты лица были правильные, острые, почти аристократичные. Если бы не шрам у виска и потёртая фуражка, сдвинутая на затылок, он вполне мог сойти за какого-нибудь богатого сынка столичного графа. Красивый. Не в том сладком, лощёном, классическом смысле, когда описываешь избалованных нежных господ, напудренных и надушенных сладкими духами, разодетых в мягкие шелка, а по-уличному, по-животному, естественно. В нём читалась воля, и я, к своему стыду, почувствовал облегчение от того, что именно он станет моим наставником в этом новом, тёмном ремесле. Джим едва заметно кивнул, словно хотел убедиться, что мы поняли друг друга и наша договорённость в силе, затем резко повернулся и зашагал прочь. Его силуэт быстро растаял в лабиринте переулков, слившись с тенями товарищей, а я остался один. Холодный ветер проскользнул под воротник, заставив вздрогнуть. Я глубоко вдохнул сырой воздух, чувствуя, как в груди оседает тяжёлая, но ясная решимость. Завтра я перестану унижаться перед всеми и просить работу и еду, которых для меня не было, а начну брать то, что мне нужно. Я поправил пальто, проверил, на месте ли пустые широкие и глубокие карманы, и зашагал обратно к Реми. Малыш наверняка выходил на улицу без моего ведома, играл с палками, ветками, найденными на земле, или со своими игрушками, положенными в дорожный мешок из дома, но я на него не злился. Главное, чтобы его никто не поймал и не причинил вред. А уж то, что маленький ребёнок может не слушаться, мне знать не впервой как старшему брату. Ноги шли сами, привычно огибая лужи и выступающие камни, а в голове уже крутились новые схемы, новые углы, новые лица, мимо которых придётся пройти завтра. Я словно представлял, как пройдёт мой завтрашний день. Я шёл и чувствовал, как прошлый Тео, верящий в честный труд и матушкины наставления, остаётся где-то позади, в другой жизни, а впереди ждал тот, кто готов ради брата испачкать душу. Я вышел из переулка, и рынок встретил меня тем же самым гулом. Солнце постепенно клонилось к закату, бросая длинные, искажённые тени на брустчатку, не смотря на то, что вечер ещё не наступил. Осенью солнце всегда заходило раньше обычного. До завтрашнего дня оставалось слишком много часов, а я стоял посреди этого хаоса с пустыми руками и камнем на сердце. «Не с пустыми руками», — повторял я про себя, стискивая пальцы в карманах. — «Ни в коем случае не с пустыми прийти обратно». Липкий и холодный страх пополз по позвоночнику. Я помнил, как Реми хрипел в прошлом году, как его личико серело, как кожа горела огнём лихорадки во время болезни. На улице я не смогу согреть его, как тогда с матушкой в нашем доме, не смогу достать лекарства, не смогу сделать ничего, кроме как смотреть, как он гаснет. Эта мысль сжимала горло тисками, не оставляя места для спокойствия и расслабленности. Я заставил себя идти дальше, шаг за шагом, от лавки к лавке. — Господин, не найдётся ли обрезков? Корки? Чего-нибудь… Голос срывался, превращаясь в жалкое бормотание. Тот самый мясник в засаленном фартуке даже не посмотрел на меня. — Пошёл отсюда прочь! — рыкнул он, хватаясь за метлу. Я отшатнулся, когда метла просвистела недалеко от моего лица, и побежал прочь. У торговца рыбой я получил плевок под ноги. У торговца овощами — кулак, сжатый так, что костяшки побелели. — Убирайся, пока я не вызвал стражников, грязный попрошайка! Каждый отказ и каждая грубость били по самому нутру, оставляя внутри тяжёлую, ядовитую обиду. Я чувствовал, как внутри что-то темнеет и наливается свинцовой злостью. Они видели во мне не человека, а мусор, или собаку, которую можно пнуть. В груди билась глухая, нарастающая ярость. С меня хватит! Я устал просить и унижаться! Устал быть вежливым и стараться играть по правилам в надежде на то, что кто-то из них соизволит отнестись ко мне как к человеку и помочь! Эти люди недостойны того, чтобы я так унижался перед ними и терпел их мерзкое, липкое, обволакивающее презрение. Я остановился у края ряда, тяжело дыша от злости и обиды. И вдруг, сквозь туман отчаяния и возмущения, прорезалась острая как лезвие мысль. Раз уж я теперь согласился стать вором… почему бы не начать прямо сейчас?! Завтра Джим будет ждать от меня хороших результатов, чтобы принять решение относительно нас с Реми. Неужели я завтра пойду на задание неуверенный, неподготовленный, с дрожащими руками? Нет, мне нужно потренироваться и доказать самому себе, что я смогу! Уж кого мне было не жалко обокрасть, так это мясника, от слов которых у меня до сих пор жгло всё внутри. Я осторожно приблизился сбоку и сделал глубокий вдох, чувствуя, как страх отступает, уступая место странному, звенящему напряжению. Я не смотрел ему в лицо, я смотрел на его руки, на тяжёлый тесак, на связку толстых, закопчённых колбас и свежей ветчины, свисавших с крюка у самого края прилавка. Рынок гудел, телеги скрипели, а покупатели торговались, отвлекая торговца от слежки за своим товаром. Я скользнул вперёд, будто просто проходя мимо, на секунду прижался к деревянной стойке, изображая, что поправляю ботинок. Мой взгляд метнулся сначала вверх, потом вниз и вокруг. Никто не смотрел. Пальцы теперь двигались сами, по памяти тех мальчишек из переулка. Лёгкое касание верёвки, рывок, тихий шелест, и тяжёлая связка ветчины уже скользнула под моё пальто, прижавшись к рёбрам, обдавая теплом и запахом специй. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу, но я не побежал, а пошёл ровно и спокойно, еле сдерживая свою дрожь. Как только я отошёл в сторону, горячий азарт хлынул мне в кровь. Если я успешно стащил ветчину, то почему бы не утащить ещё и хлеб? Я свернул к булочнику, который вчера махнул на меня рукой. Пока он спорил с поставщиком муки, моя рука, почти не дрожа, нырнула в корзину с краюхами и ухватила парочку, спрятав в огромные карманы моего пальто. У молочницы, оглядывающейся по сторонам на улицу, я тихо, почти не дыша, подхватил бутылку с молоком, а у торговца овощами прихватил маленький пакет сушёных яблок. После каждой успешной кражи страх, что стал моим верным спутником всё время пребывания на улице, стал видоизменяться в чувство контроля и самодовольства. Неужели всё было так просто? Теперь я больше не был попрошайкой, а был тем, кто брал. И мир, который всё время отворачивался от меня, сегодня был в моей власти. Я медленно шёл обратно к Реми с полными набитыми карманами еды, и с каждым новым шагом они чувствовались не как тяжёлый груз, а как ценный трофей, рождавший во мне гордость за себя и облегчение, что малыш будет накормлен. Когда я вернулся к нашему убежищу, Реми сидел на дорожном мешке, обхватив колени и напевая под нос своим детским голоском песню, передвигая деревянную лошадку по земле. Я подошёл и вытряхнул содержимое своего пальто перед ним, на что его зелёные глазки расширились от удивления и радости. Ветчина, хлеб, молоко, и даже горсть сушёных яблок, прихваченных у последнего лотка теперь лежали перед ним на картонке как настоящий пир. — Тео… — выдохнул он, и в этом выдохе было столько благодарности, что у меня перехватило дыхание. Я тут же развёл костёр. Жадное пламя лизнуло сухие щепки, и вскоре в узком убежище запахло жареным мясом, дымом и чем-то отдалённо похожим на дом. Мы нанизали ветчину на палки, подождали, пока жир зашипит и начнёт капать в огонь, затем поджарили хлеб и, положив ветчину на горбушки, стали кушать, запивая всё это дело свежим молоком. Реми ел жадно, но уже не как зверёнок, а как ребёнок, который поверил, что жизнь налаживается. И я начал верить, что скоро наша жизнь полностью наладится и нам будет где ночевать и жить.

***

Утренний туман лежал над городом плотным свинцовым одеялом, в то время как я шёл к назначенному месту — ювелирной лавке. Мои ладони вспотели, несмотря на пронизывающий холод, пробирающий пальто до нитки. «Только бы не провалиться, только бы всё получилось!» — мысль без конца билась в голове, вытесняя всё остальное. Реми остался в укрытии, сытый, укутанный в мою куртку, и эта мысль должна была бы греть меня, но вместо неё внутри сидел ледяной, колющий ком страха. Сегодня решалось всё, и я волновался как никогда. Банда уже ждала меня на месте. Четверо силуэтов вырисовывались в дымке у стеклянной витрины, за которой тускло поблёскивали цепочки, перстни и настенные часы разного размера. Когда я подошёл, Джим обернулся первым. Вчера, когда он впервые увидел меня, в его взгляде читалась настороженность, а сейчас же его взгляд приобрёл более тёплый оттенок. Не совсем дружеский, скорее приветливый. — С добрым утром, сыщик, — усмехнулся он мягким голосом, почти по-домашнему. Остальные по очереди кивнули. Тот, что в жилете, даже хлопнул меня по плечу — коротко, по-братски, и от этого жеста у меня по спине пробежала странная, обманчивая волна тепла и некой гордости. Я впервые за много дней почувствовал себя не чужаком и отщепенцем, от которого отмахиваются, а частью чего-то целого и важного. — Итак, слушай внимательно, — Джим подался вперёд, а его глаза в полутьме стали тёмными, как мокрый асфальт. — Мы всё время будем рядом, вон в том переулке, за углом аптеки, и будем видеть всё со стороны. Но если в процессе кражи ты оступишься или если тебя схватят, мы не сможем вмешаться. Не из жестокости, а из расчёта и безопасности. Если мы впятером вступимся за одного тебя, нас всех шестерых ждёт каторга или работный дом. Ты понимаешь? Я кивнул. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. — Понимаю, — вышло хрипло, но я выдавил это, заставив голос звучать ровно. — Удачи, Тео, — сказал второй парень в жилете, и в его тоне не было насмешки, а лишь тихая серьёзность. Банда быстро растворилась в тумане, а я остался один. Витрина лавки смотрела на меня пустыми, холодными стеклянными глазами, отражая моё собственное побледневшее лицо. Время тянулось как смола, густо и тягуче. Я встал у каменной колонны, стараясь слиться с её тенью, и начал ждать. Мимо меня шли люди со всех сторон. Много, слишком много людей. Мой взгляд не поспевал следить за ними, как они уже ускользали от него. Лакеи в чёрных сюртуках, торговцы с корзинами, женщины в накрахмаленных чепцах, господа в высоких цилиндрах, дамы в тяжёлых кринолинах, шуршащих по брусчатке как сухие осенние листья. Каждый прохожий казался то ли целью, то ли угрозой для меня. Я вцепился пальцами в холодный камень колонны, чувствуя, как внутри нарастает тугая и удушающая паника. «Кого приметить? Что красть? Как не попасться? Что мне делать?!» Я вглядывался в карманы, в складки пальто, в запястья и в тяжёлые кошельки, но каждый раз, когда взгляд останавливался на чём-то блестящем, мои ноги каменели, а сердце колотилось о рёбра, будто пытаясь вырваться и предупредить: «Стой! Ещё рано, ты не готов!». Мимо прошёл господин в бархатном камзоле, из кармана которого свисала массивная золотая цепь с тяжёлым брелком. Мой взгляд остановился на ней. Я сделал шаг, потом ещё один, и замер. «А если он повернётся? А если он заметит движение? А если рядом стражник с дубинкой? А если я уроню? А если…» Ледяная волна сомнений захлестнула меня с головой. Я отступил, уткнулся лбом в сырую стену, закрывая глаза. В ушах стоял гул, смешанный с далёким звоном подков, лязгом ворот и собственным тяжёлым, прерывистым дыханием. Я терялся. Люди сливались в разноцветный, шумящий поток, а я стоял посреди него, как камень в быстрой реке, не в силах ни сдвинуться, ни принять решение. Страх сковывал мышцы, а желание доказать свою ценность банде билось о собственный инстинкт самосохранения. И тогда, сквозь пелену тумана и гулкую суету, появился он. Высокий, широкоплечий, будто выточенный из мрамора мужчина, шагающий по мостовой уверенным широким шагом, сопровождаемый своим слугой. Его светлые волосы, уложенные с безупречной тщательностью, отливали холодным золотом под бледным, размытым небом, лицо — резкое, аристократичное, с высоким лбом и спокойным, почти ледяным взглядом. Он носил светлый сюртук из тончайшей шерсти, идеально сидящий на широких плечах, белые перчатки и трость с серебряным набалдашником. От всей его фигуры веяло не просто богатством, а безграничной властью. Он остановился у витрины соседней лавки, где за толстым стеклом тускло поблёскивали фарфоровые вазы, расписные блюда и изящные графины, деловито оценивающе прищурился, будто приценивался не к предметам, а к их будущему месту в своём поместье. Моё дыхание застряло в груди. «Он» Я не отводил глаз от него. Внутри смешались страх и странное, почти болезненное восхищение. Это был не просто богатый господин, это был аристократ из высшего света, а золотая цепочка, поблёскивающая под его жилетом, наверняка весила больше, чем всё, что я когда-либо видел в жизни. Мои пальцы в карманах сжались, ногти впились в ладони до боли. «Если возьмёшь у него — Джим поймёт, что ты не просто голодный бродяга, а тот, кто способен на всё». Мысль была опасной и острой как лезвие, и я понимал, что рискую всем. Один неверный шаг — и каторга. Но позади меня, в сырости нашего убежища, дрожал от холода Реми, а впереди меня стоял человек, для которого этот фарфор — просто мелкая деталь интерьера, а золотая цепочка лишь малая часть его богатств, от потери которой ему ничего не будет. Я ловко оторвался от стены. Движения стали тихими, скользящими, будто я сам превратился в незаметную тень. Я держал дистанцию в несколько шагов, прячась за спинами прохожих, за ящиками, за вывесками, стараясь не стучать подошвами по мокрому камню. Мой взгляд не отрывался от его рук, от карманов сюртука, от тяжёлой золотой цепи, что лениво покачивалась в такт его шагам. Он не торопился, осматривая витрину медленно, методично, кивая самому себе, будто уже мысленно расставлял вазы на каминной полке. Я ловил каждое его движение, каждое смещение веса с ноги на ногу, каждый поворот головы. Воздух вокруг него казался чище, будто даже уличная пыль боялась осесть на его плечи. Я шёл за ним, и с каждым шагом внутри закипала та самая, холодная решимость, о которой говорил Джим. Мои руки больше не дрожали, а взгляд сузился. Мир сузился до одной цели, одного кармана, одного мгновения, которое нужно будет поймать и не отпустить. Колокольчик над дверью лавки звякнул коротко, чисто, и из магазина вышел слуга в поношенном, но опрятном сюртуке, бережно прижимая к груди бумажный свёрток, из-под которого угадывались острые края расписной вазы. Он зашагал вперёд, задавая ритм, а следом, не спеша, появился он сам. Высокий, прямой, с безупречно отутюженным жилете и тростью, касавшейся брусчатки. Он шёл с ленивой уверенностью хозяина мира, ни о чём не беспокоясь. Золотая цепочка, тяжёлая, толстая, вынырнула из нагрудного кармана и лениво качнулась в такт его шагу. К ней крепился корпус карманных часов, тускло поблёскивавший под матовым стеклом. Я держался сзади рядом, используя его широкую фигуру как щит от случайных взглядов, и сокращал дистанцию с каждым шагом. Когда его плечо слегка повернулось, а рука бессознательно поправила край жилета, я скользнул вперёд. Ткань сюртука поддалась легко, а под ней скользнула прохладная шёлковая подкладка. Я нашёл край кармана, просунул руку внутрь, и кончики пальцев сомкнулись на холодном, тяжёлом металле. В груди вспыхнуло что-то похожее на ликование, горькое и острое, как спирт на ране. Я сделал это. Я действительно… Рука резко с силой дёрнулась назад, но цепь не подалась! В то же мгновение чья-то ладонь уверенно с силой сомкнулась на моём запястье, точно, тяжело и неумолимо, словно стальные тиски, обтянутые белой перчаткой! Я сдавленно вскрикнул и инстинктивно рванулся назад, пытаясь вырвать руку, вытащить драгоценный металл и исчезнуть в толпе, но мои пальцы уже нащупали внутри кармана маленькое, тугое колечко из ниток, вплетённое в подкладку и пришитое намертво к шву. Часы не висели свободно, они были намертво закреплены. Предусмотрительно… Паника ударила в голову горячей ослепляющей волной. Я дёрнул руку снова, резко, отчаянно, но его хватка лишь усилилась. Боль пронзила запястье, острая, жгучая, поднимающаяся к локтю и плечу, заставляя пальцы невольно разжаться. Я не мог вырваться! Его пальцы не просто держали меня; они давили на сухожилия, пережимали кровь, фиксируя каждую мою попытку движения как детскую, жалкую возню. Я застыл, глядя на наши соединённые руки: мою, в грязи и ссадинах, с обломанными ногтями и дрожащими суставами, и его, бледную и ухоженную. Контраст был настолько резким, настолько невыносимым, что внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. «Стражники, работный дом, каторга, Реми! Он замёрзнет! Он заболеет! Я не смог!» Я хотел сказать что-то, извиниться, но язык прилип к нёбу, а горло сдавило так, что не прошёл бы ни стон, ни шёпот. Я только чувствовал, как его большой палец медленно, почти задумчиво нажимает на пульс у моего запястья, отсчитывая удары моего сердца. И в этом спокойном, почти профессиональном прикосновении не было злобы. Был лишь холодный, неоспоримый факт: игра окончена!