Любовь над пропастью

Наше с братом путешествие оказалось непохоже на сказку, которую я для него сочинил. Я шёл впереди с высохшими следами слёз на лице, стараясь ступать тише, чтобы не поднимать ботинками пыль, которая и так стояла в воздухе, густая от производственного дыма и стука колёс экипажей. Осеннее солнце, бледное и прямое, падало на соседние дома нашей родной улицы и покосившиеся булыжники, от которых выступали кривые тени. За мной, цепко ухватившись за край потёртого пальто, шёл Реми. Сначала он шёл бодро и уверенно, схватив мою руку, но позже замедлил шаг и брёл рядышком уже не так радостно, отвлекаясь на окрестности и стараясь не отставать. Малыш молчал, лишь изредка всхлипывая носиком, когда порывистый ветер пробирался под его воротник. «Где мы будем ночевать?! Что же нам делать дальше?!» – эта мысль билась в моей голове без продыху, словно птица в тесной клетке, пока мы медленно шли вперёд по улицам нашего родного района. Действительно, где? Неужто под аркой моста главной реки города, находящейся неподалёку от промышленного района? Но там слишком сыро, а Реми уже начал хлюпать носом. И не дай Бог он заболеет, как в прошлый раз. На улице я ему помочь не смогу, как тогда, в нашем доме, вместе с мамой, едой и тёплым молоком, в тепле и уюте. Податься в работный дом? В это адское место вместе с малышом? Туда ведь как раз берут только сирот да бродяг, коими мы и стали с сегодняшнего дня… Койки там всегда заняты теми, кто потерял последнее… К счастью, я знал, какая страшная участь ждала тех, кто попадает в работный дом – только смерть. Со стороны жизнь работного дома преподносилась как помощь всем нуждающимся, на деле же это была настоящая эксплуатация людей, оставшихся один на один с бедой. Рабский тяжёлый труд, голод, холод. Большинство людей там просто умирало от переутомления, недоедания, тяжёлых условий проживания и болезней. Среди всех дети умирали первыми… Нет! Лучше уж жить на улице и заботиться о малыше как получится, чем попасть в такое страшное место и позволить Реми первым последовать за матушкой, а мне за ним вслед. Нет, нет и нет! По пути я свернул на узкую улочку, где дома стояли так близко, что их крыши почти касались друг друга, переплетаясь ржавыми водостоками между собой. Здесь я вырос. Здесь, у этих облупившихся порогов, мы с моими давними друзьями - Томми и маленькой Лиззи - когда-то в детстве гоняли деревянный обруч, делили пополам гнилое яблоко, играли в прятки и догонялки и клялись, что когда вырастем, уплывём на своём корабле в океан. Реми тогда ещё не появился на свет. Я остановился у двери с потрескавшейся синей краской. Дом Миллеров. Как давно я здесь не был. Внутри у них должно быть тепло, как и раньше, когда я заглядывал к ним ещё ребёнком в гости. Я приблизился ещё на шаг и заметил, что оттуда пахнет печёным картофелем и дегтярным мылом. Запах дома. Бедного, скромного, но дома. Тогда я и представить не мог, что окажусь в такой ситуации… Я поднял руку, чтобы постучать к ним. Костяшки пальцев уже почти коснулись дерева, но внезапно замерли. Внутри стали проноситься сомнения и неуверенность. «Они и сами едва сводят концы с концами. Мистер Миллер хромает после падения на лесопилке и всё равно работает не покладая рук, а миссис Миллер каждый день стирает для чужих семей до полуночи. Денег у самих не хватает, и не всегда есть еда. Что я скажу, когда мне откроют дверь? Дайте нам угол, пока я не найду себе работу, которой сейчас нет и не факт, что будет? А если откажут? А если пустят, но с тем молчаливым неприятным упрёком, который жжёт сильнее декабрьского мороза? Мы не были так близки, чтобы они нас впускали… То, что я в далёком детстве играл с их детьми, ещё ничего не значит…» Вдруг Реми мягко потянул меня за рукав. – Тео… ты замёрз? – Нет, огонёк, – отозвался я, опуская руку и вынужденно растягивая губы в подобии улыбки. – Просто думаю. – О чём? «О том, что в шестнадцать лет я уже должен знать, как играть роль отца для тебя, в одиночку. А я знаю только, как прятать глаза от прохожих и считать медяки в кармане» – О том, где мы сегодня поужинаем, – сказал я вслух, стараясь сохранять позитивный настрой, на что Реми внимательно, с надеждой смотрел своими зелёными глазёнками. – Идём дальше. Как только я развернулся в другую сторону от дома с синей дверью, внутри меня что-то ёкнуло. Нет, надо попробовать! Надо попросить! Надо унизиться, засунув свой стыд и страх куда подальше, чтобы Реми не остался на холоде. Надо. Просто надо. А может, не всё так плохо? Может, они нас впустят? Может, это будет не зря? Я снова развернулся и вновь поспешно оказался напротив двери. Костяшки пальцев скользнули по холодному дереву, и три неловких удара слишком громко прозвучали на этой узкой улочке. Я тут же одёрнул руку, словно обжёгся. За моей спиной Реми притих ещё больше, уткнувшись лбом в складку пальто. Дверь отворилась не сразу – слышны были шаркающие шаги, тихий скрип половиц, и лишь потом на пороге возникла миссис Миллер. Она выглядела намного старше, чем я помнил её. Тёмный платок, повязанный поверх седеющих волос, сползал на одно плечо, а под глазами залегли глубокие тени, но взгляд оставался всё тем же – тёплым, немного усталым, привыкшим к лишениям. Из прихожей потянуло запахом горячей золы, сушёных трав и слабого, почти призрачного аромата лукового навара. Я почувствовал, как к горлу подступает ком. Я сглотнул, стараясь выпрямить спину, и начал говорить, спотыкаясь на словах. Стало жутко неловко. – Миссис Миллер… извините, что беспокою в такое время. Мы с Реми… кхм… нас выгнали из дома. Меня внезапно уволили, и я не смог оплатить аренду дома. Не могли бы вы нас впустить, приютить на время? Я не прошу надолго. Только на несколько ночей, пока я не найду места для нас. Я готов колоть дрова, носить воду, мыть полы – всё, что скажете. Только позвольте нам переночевать где-нибудь в углу… Слова выходили сбивчиво, но я старался держать голос ровным, не выдавая той дрожи, что пробивала меня до костей. Я смотрел куда-то в сторону её воротника, боясь увидеть липкую жалость, которая была невыносимей отказа. Женщина промолчала. Её пальцы, покрытые мелкой сеткой трещин и въевшейся мыльной пылью, нервно сжали край передника. Когда она заговорила, её голос был тихим, но твёрдым. – Тео, дитя моё… Господь свидетель, я бы приютила вас, не задумываясь. Ты маленький рос здесь вместе с моими детьми, как свой. Но… – она выдохнула, и этот вздох был слишком тяжёл. – У нас у самих сейчас чёрная полоса. Томми лежит с горячкой уже вторую неделю, у мужа осложнения из-за старой травмы, дров едва хватает до утра, а хозяин лавки требует уплаты долга за муку к субботе. Если я возьму вас двоих… мы просто не выживем. Прости меня. Не из-за чёрствости, а из-за страха. Внутри у меня всё сжалось, будто кто-то невидимыми тисками сдавил рёбра. Я ожидал этого, но надежда, такая глупая, детская, цепкая, всё равно разбилась, оставив на душе тонкую, ноющую трещину. Я кивнул, медленно, словно каждое движение требовало усилий. – Я понимаю, миссис Миллер. Правда. Не вините себя. Пусть мистер Миллер и Томми поправляются. Голос не дрогнул. Я заставил себя коротко улыбнуться, и отступил на ступеньку вниз. Миссис Миллер протянула руку, словно хотела коснуться моего плеча, но остановилась, лишь тихо шепнув: «Иди с Богом, Тео. И береги брата». Дверь закрылась. Щелчок засова прозвучал мягко, словно давая понять, что в этом доме нас не хотели обидеть. Реми стоял рядом, подняв на меня свои большие, зелёные, непонимающие глаза, в которых уже начинал тлеть страх. – Они не пускают? – тихо спросил Реми. – Нет, – ответил я, беря его за руку. Пальчики брата были холодные. – Но это хорошо. Значит, нам придётся искать что-то получше. Я сказал это твёрдо, почти убедительно, хотя внутри всё ныло от осознания, что «получше» в этом районе означало лишь «менее сырое».

***

Лёгкий холод пробирался под одежду, и я знал: если мы не найдём укрытия до наступления полной темноты, утро мы встретить не сможем. Необходимо было найти сухое, относительно тёплое удобное место, куда можно было сложить наши мешки с провизией и вещами из дома и разжечь хотя бы небольшой костёр, чтобы погреться. Я понимал, что в закрытое помещение мы не попадём. Я шёл медленно, оглядывая каждый выступ, каждую нишу, каждый полуразрушенный порог. Улица извивалась в сторону кожевенного двора, где воздух до сих пор пах дубильными солями и старой кожей. Здесь тихо, но слишком открыто. Любой прохожий, любой ночной стражник увидит нас с дороги. Я свернул в переулок, где дома стояли плотнее, а мостовая переходила в утрамбованную грязь, перемешанную с опилками и угольной пылью. – Тео, мне холодно, – прошептал Реми, ёжась и плотнее прижимая локти к груди. – Ещё немного, малыш. Я знаю одно место, – ответил я, хотя на самом деле никакого места не знал. Я лишь искал это место, а сам успокаивал братишку. За углом, у глухой стены заброшенной красильни, зиял провал в фундаменте – остаток от обрушившейся пристройки. Крыша частично сохранилась, нависая над землёй ржавыми балками и обломками мокрого шифера. Пол был выложен кирпичом, на удивление сухим, покрытым слоем серой пыли и прошлогодних листьев. Спереди пространство прикрывала покосившаяся деревянная перегородка, оставшаяся от старого забора, а сбоку – груда пустых бочек, которые никто не стал разбирать. Я присел на корточки, провёл ладонью по полу, заглянул в тёмные углы. Сырости не было, крыс тоже, а ветер сюда не задувал. С улицы место казалось частью руин, невидимое для беглого взгляда, но достаточно глубокое, чтобы укрыть двоих. Мы вошли внутрь и положили мешки с вещами. «Подойдёт. Пока что подойдёт». Я развернулся к Реми, снял в себя шерстяной шарф – тот, что мама когда-то связала, до того, как всё пошло наперекосяк, – и дважды обмотал им шею малыша, завязав узел под подбородком, а потом раскрыл мешок и взял оттуда мою куртку, которой дополнительно укутал брата. – Сядь здесь, спиной к стене. Вот так, – я указал на сухой участок у кирпичной кладки, подстелив полупустой мешок из-под вещей. – Если услышишь чьи-то шаги – сразу не выходи. Если кто-то незнакомый заговорит с тобой – молчи и смотри в пол, делай вид, что тебя здесь нет. Только если услышишь мой голос или три коротких свистка – только тогда выходи. Понял, огонёк? Реми кивнул, но глаза его были большими, влажными от страха и усталости. – Ты долго? – Недолго. Найду подработку на завтра и принесу еды. А пока… – я замялся, подбирая слова, которые бы не звучали как обещание, которое я не в силах сдержать. – Пока сиди тихо. Я вернусь до того, как зажгут газовые фонари. Или сразу после. Я знал, что оставляю его одного в месте, где каждый шорох мог оказаться не ветром, а стражником или пьяницей-бродягой. Знал, что четырёхлетний ребёнок не должен проводить время в одиночестве среди каменных щелей. Но желудок скручивало от голода, а в кармане звенели лишь две медные монеты, которых хватило бы на корку хлеба да кружку разбавленного молока. На завтра нужно было найти хоть какой-то труд: разгрузить баржу у канала, подмести трактир на улице, вынести золу из кузницы, перенести мешки с углём, почистить трубы домов – что угодно, лишь бы принести в этот угол шанс на завтрашний день для нас двоих. – Я рядом. Всегда рядом, малыш. – я поправил воротник брата, погладил по рыжим волосам. Я отступил, шагнул за деревянную перегородку и последний раз оглянулся. Реми сидел, обхватив колени и уткнувшись подбородком в шарф. В полутьме он казался ещё меньше, ещё более хрупким, чем был на самом деле. Я почувствовал неимоверную жалость к малышу и, сглотнув, отправился на поиски заработка и пропитания.

***

Солнце стояло ещё высоко, но не грело, а лишь обнажало грязь и трещины в брусчатке. Из дома мы ушли на рассвете, а сейчас на городских часах железные стрелки на башнях показывали три. У меня было примерно пять часов, чтобы найти заработок и добыть еды, но ноги уже наливались свинцом, а горло пересохло до рези. Впереди я увидел набережную главной реки и сразу направился к ней. Я остановился у ворот склада на этой набережной. Воздух здесь был густым от смолы, мокрой конопли и кисловатого пота десятков рабочих. Надзиратель в засаленном жилете даже не поднял глаз от конторского журнала, когда я подошёл к нему. Чёрные от чернил и угля пальцы нервно барабанили по обложке. – Кхм, простите, – начал говорить я, подойдя вплотную к мужчине. – Работы нет, парень, – сразу бросил он, даже не посмотрев на меня. – Грузы стоят на причалах, как памятники, а грузить некуда. Да и денег у нас… – он наконец взглянул на меня, и в этом взгляде не было злости, лишь глухая безысходность. – Только на соль да на молитву. Иди. Я медленно кивнул и развернулся в обратную сторону. Ком в горле не давал глотнуть. Однако это был отказ, который можно было понять, не обидный и уж точно не оскорбительный. По пути я наткнулся на кузницу и решил пойти туда. Возможно там для меня была работёнка? Воздух возле неё дрожал от жара и лязга молотов, а трое грузчиков, похожие на каменные изваяния, перекидывали мешки с углём, не обращая на меня никакого внимания. Хозяин – коренастый мужчина с лицом, покрытым ожогами и глубокими шрамами, вытер лоб грязной тряпкой и смерил меня взглядом с головы до ног, когда я ближе подошёл к нему. – Здравствуйте, – я выпрямил плечи и заставил зазвучать голос ровно и уверенно, чтобы произвести на хозяина хорошее впечатление, но язык казался ватным. – Скажите, нуждаетесь ли вы в работнике? Я готов на любую работу, даже за хлеб и ночлег. Я…я силён, много чего умею делать, вот увидите! А ещё я грамотный, господин. Хозяин фыркнул, а потом сразу рассмеялся, так грубо, раскатисто, словно молот ударил по наковальне. – Ты силён?! Да ты, мальчик, от первого же мешка сломаешься, как сухая ветка. – он прошёлся по мне странным внимательным взглядом, а затем ухмыльнулся и облизнул нижнюю губу. – А личико у тебя ничего так. Иди лучше в другую контору, перьями махать – авось и возьмут, ха-ха! Нам тут нужны только мышцы и сильные спины, а не миловидное личико, хе-хе. Я почувствовал, как по лицу ползёт жар, а под рёбрами что-то сжалось. Я не ответил, а просто опустил глаза, развернулся и пошёл, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках тяжёлым, гулким стуком. Так повторилось ещё раз, и ещё, и ещё. В типографии сказали, что наборщики сидят без хлеба месяц, а станки стоят. В трактире у моста хозяин развёл руками, пахнущими хмелем и уксусом: «Сезон плохой, люди не заходят, я и сам еле концы с концами свожу. Прости, парень». В лавке скобяных изделий приказчик даже не послушал, лишь махнул рукой, будто отгонял от себя назойливую муху. «Кризис, сынок. Все ищут работу, никто не платит. Иди домой!» Хотелось крикнуть в ответ: «Дома нет! Нет ни дома, ни еды!», но я промолчал. Не было никакого смысла в этих криках, они бы всё равно не произвели ни на кого никакого впечатления и не повлияли на решение. Каждый такой отказ ударял по самому нутру. После последнего я остановился у угла, прислонившись спиной к сырой кирпичной стене, и закрыл глаза. В горле стояла горечь, но я не дал ей вылиться. Не время, только не сейчас. Вместо этого я вспомнил Реми, закутанного в шарф, сидящего в углу с блестящими от слёз глазами. Ноги ныли, желудок скручивался в тугой, жгучий узел, но я решил продолжать. Потому что оставаться на месте означало сдаться, а сдаться значило оставить Реми одного в темноте, замёрзшего и голодного, чего я бы ни за что не допустил. Даже если мне придётся постучать в каждую дверь города, даже если мне придётся получить кучу отказов, я не сдамся, я постараюсь. После всех этих отказов единственным верным решением для меня было податься на рынок – единственное место, которое я сегодня ещё не посетил, и посмотреть, как обстоят дела там. Когда я пришёл на рынок, шум обрушился на меня стеной: крики торгашей, лязг колёс телег, чавканье копыт по грязи, запах тухлой трески, пряностей, пота и мокрой шерсти. Сначала я подошёл к мяснику, лавка которого ближе всех стояла у входа на рынок. Тот в засаленном кожаном фартуке рубил говяжью кость с таким усердием, будто мстил ей за все грехи мира. Я кашлянул, пытаясь пробудить свой осипший голос. – Господин, не найдётся ли у вас работы, какой угодно? Хотя бы до вечера. За несколько цинтов или за объедки. Мясник даже не поднял на меня глаз, стукнув топором о разделочную доску. – Работы и еды нет. Ступай, пока стражники не подумали, что ты пришёл сюда опустошать чужие карманы. Ишь, грязь какая… Слово «грязь» ударило больнее самого отказа. Я отступил, чувствуя, как по шее ползёт жаркий стыд за себя. Неужели я со стороны так жалко выгляжу? Меня теперь люди воспринимают грязью? Я что, теперь перестал быть человеком? У рыбного ряда воздух был густым, солёным и режущим глаза. Я подошёл к прилавку, где толстый торговец с лицом цвета варёной свёклы суетливо пересчитывал монеты. – Здравствуйте, мистер, не найдётся ли у вас для меня работы? Я способный. Могу перенести ящики, почищу чешую, вымету лоток… Хоть что-нибудь! Взгляд торговца был коротким и колючим. – Убирайся, щенок. Рынок - не благотворительная организация. Хочешь жрать – иди в работный дом, там тебя накормят похлёбкой. Для бродяг там самое место. Как я и думал, тут отказ. Опустив глаза, я прошёл по рядам дальше. А что ещё оставалось делать? У лавки скобяных изделий я задержался в последний раз. Худощавый хозяин выносил ящик с гвоздями. Собравшись с силами, я шагнул вперёд. Спина прямая, подбородок приподнят, как учили в благотворительной школе, где я когда-то думал, что грамотность точно спасёт от нищеты. Возможно, она и спасла нас с Реми сейчас, если бы только у меня на руках уже была корочка с готовым сертификатом об образовании, который давал общегородской экзамен, но увы, до него ещё надо дожить. И возможности податься в хорошее место тоже отсутствовало, без диплома. Меня бы наверняка сейчас даже на порог хорошего заведения не пустили, не то что разговаривать и принимать на работу… – Господин, я… – Знаю я таких, как ты, – перебил мужчина ровным ледяным голосом, не останавливаясь. – Вчера один такой унёс с собой пару моих серпов. Стражники всё ещё ищут их. Проваливай, пока я не закричал и не позвал их. И не смей стоять у порога, ты распугиваешь посетителей. Я замер. Внутри меня что-то в последний раз раскололось. Будто последняя наивная надежда покинула меня, и не осталось внутри ничего, кроме безысходности и отчаяния. Я не мог понять, что мне делать дальше, как мне справиться с этой ситуацией. Неужели придётся действительно идти подаваться в такое страшное место как работный дом, чтобы подвергнуть своего братишку рабскому тяжёлому труду, чтобы он умер от переутомления, голода или болезни? И как я себе это потом прощу? Ветер подхватил рыночную пыль, бросил её мне в лицо, в глаза и в рот. Я закашлялся, и кашель был сухим и пустым, как и вся моя жизнь сейчас. Я вдруг понял отчаянно и ясно: я здесь не человек. Словно пыль на сапогах прохожих, люди не замечают меня, а если и замечают, то я им мешаю и они пытаются от меня избавиться… Я медленно пошёл прочь, по пути купив две маленьких булочки с сытной начинкой и бутылку молока для себя и Реми на последние деньги, которые у меня оставались. Больше в моих карманах не было ничего – ни одного медяка. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая дымное небо в цвет ржавчины. Где-то вдали протяжно загудел фабричный свисток, зовя на вечернюю смену. Ветер усилился, гоняя по мостовой обрывки газет, сухие листья и обёртки от дешёвого табака. Я подошёл к месту, где оставил Реми. Увидев меня, его детское личико озарилось светом, и он тут же подбежал ко мне, приобняв меня за ноги. Я обнял его в ответ, не подавая виду, насколько плохо прошёл мой сегодняшний день, и вынул из кармана сытный пирожок со стеклянной бутылкой молока. Братишка радостно выхватил булочку из моих рук и вцепился в неё зубами, словно голодный волчонок, и стал проглатывать куски, не жуя. Я лишь глубоко вздохнул и принялся есть свою булочку, пребывая в раздумьях, что же нам делать дальше. Никакого решения у меня не было…

***

Проснувшись с утра, я почувствовал, что сегодня мне нужно снова идти на рынок. Не знаю почему, но что-то подсказывало, что необходимо было туда пойти. Мы лежали с Реми вместе на мешке и картонках, перед сном разведя небольшой костёр, который грел нас добрую часть ночи, благодаря чему мы не замёрзли. Реми сладко спал, прижавшись ко мне, и сопел. Я погладил его по рыжей голове, а он сонно приоткрыл глаза, словно домашний котёнок, и потянулся. Снова сказав брату наставления на счёт осторожности, я вновь отправился в путь. Утренний туман ещё не успел рассеяться, как я снова оказался среди рыночной суеты. Я шёл, не зная куда, но ноги сами несли меня, будто знали, где подвернётся счастливый случай. Вокруг галдели торговцы, звенела медь, пахло пряным дымом, свежим хлебом, рыбой, цветами и сыростью брусчатки. Всё перемешивалось между собой, и каждый шаг отдавал новым запахом. Я поправил воротник, чувствуя, как ветер пробирается сквозь дыры в пальто, поднял взгляд вперёд и заметил их. Четверо, может даже пятеро парней, не старше меня самого, выкидывали трюки, которых я не видел никогда в жизни. Ни в одном месте не купишь ни за какие деньги то мастерство и ловкость, с какой они облапошивали людей вокруг себя. Это была уверенность в каждом танцевальном движении, они словно играли на сцене в театре. Один, в залатанном жилете и дырявой шляпе, громко возмущался ценой на репу, размахивая руками так, что задевал плечо мясника; в тот же миг второй, будто случайно наклонившись за упавшей монетой, подхватил толстую палку колбасы, ловко убрав её под полы куртки. Третий уже отвлёк булочницу жалобным рассказом о больной сестре, пока четвёртый бесшумно стягивал с прилавка огромную тёплую буханку. Никаких криков, никакой погони. Всё происходило настолько ловко, незаметно и слаженно, что никто из прохожих и торговцев этого не замечал. Я замер. В груди у меня смешались очень противоречивые чувства: холодный ужас и странное, почти неприличное восхищение. Это было не воровство в привычном, мерзком, подлом смысле. Это было настоящее искусство. Смена масок, реплики, жесты – всё отточено, будто на театральных подмостках! Они легко перешли от лавочников к зазевавшимся господам: лёгкое касание плеча, извиняющийся поклон, и в руке вора уже мелькал кожаный кошелёк или тускло блестевшая цепочка карманных часов. Никто не замечал потери, пока не проходил десятки шагов. Я ловил себя на том, что не отворачиваюсь, а зачарованно слежу за их руками, за тем, как пальцы скользят, прячутся, исчезают в складках ткани, словно их обучали не на улицах, а в какой-то неизвестной академии театральных искусств. Разум кричал отвернуться, пойти дальше искать работу, но ноги, будто против воли, сделали шаг за толпой. Я прижался к деревянной колонне навеса, замер, пропустил мимо себя группу зевак и осторожно двинулся следом за бандой. Я старался не смотреть прямо на них, скользил взглядом по витринам, по ящикам с яблоками, по сапогам прохожих, но держал в поле зрения мелькающие спины. Банда двигалась быстро, почти бегом, ловко просачиваясь между телегами и корзинами, пока не свернула за угол, где рыночный шум резко обрывался, уступая место тишине переулка. Я ускорил шаг, стараясь не стучать ботинками по мокрому камню. Я остановился, перевёл дух, огляделся – пусто! Они ведь только что были здесь! Не может быть, чтобы я ошибся. Сердце колотилось. Я прошёл ещё несколько шагов, заглянул в проулок, никого там не обнаружив. Тишина. Никаких шагов, никакого шёпота, только эхо собственного дыхания. И тогда я всё понял! Они не прятались – они ждали. Они знали, что за ними следят, и оставили крюк, заманив меня в глухой рукав, где кирпичная стена смыкалась с задней стеной склада, а выход перегораживала груда пустых ящиков. Я резко обернулся. Из-за угла, бесшумно, как из тени, вышли четверо. Пятый уже стоял за моей спиной. – Ну что, сыщик, – раздался низкий насмешливый голос прямо над ухом. – Решил поиграть в детектива? Я не успел ответить. Чья-то рука лёгким, но железным движением перехватила мой локоть, а впереди мелькнул силуэт в потёртой фуражке, чьи глаза в полутьме казались чёрными, выточенными из угля. Рынок с его криками и запахами был позади, здесь же оставалось только чужое дыхание и тихий, почти дружеский смешок, от которого у меня по спине пополз холод. Внутри меня появился едва заметный страх, который прошёлся острым ледяным шипом вдоль позвоночника. Их было так много. Я ожидал кулаков, грубых ругательств и даже ножей, но вместо этого в полутьме переулка повисла странная напряжённая тишина. Парни не набрасывались. Они выстроились полукругом, блокируя оба выхода, и просто смотрели на меня. Тот, что в потёртой фуражке, сделал шаг вперёд. Его лицо, испачканное сажей и дорожной пылью, не выражало злобы. Оно выражало холодное, почти профессиональное любопытство. И я, чувствуя как бьётся сердце где-то в горле понял: восхищение этими парнями у меня не ушло. Оно лишь стало глубже и тяжелее. У них была своя система, настоящая небольшая организация, помогающая им выжить, действуя слаженно, как механизм часов. И я оказался внутри этого механизма… – Зачем шёл за нами? – спросил парень в фуражке. Его голос прозвучал ровно, без насмешки, но с той внутренней сталью, которая говорила без слов: мы знаем, как выжить, а ты нет! Мы знаем этот город по-настоящему, в отличие от тебя. Я чувствовал на себе их оценивающие любопытные острые взгляды. Их было пятеро, а я – один. Любое неосторожное слово, любой резкий жест мог стоить мне последнего вздоха. – Я не хотел мешать вам, – начал я, подбирая слова так, будто шёл по тонкому льду. – Просто… я никогда не видел ничего подобного. Это было… потрясающе. Всё так отточено… Парень в фуражке чуть склонил голову, будто пробуя услышанное на вкус. – Отточено… – повторил он. – А ты вообще кто? Шпион? Сыщик? Или просто голодный, как и мы? Я знал, что скрывать своё бедственное положение бесполезно, а гордость в таком положении роскошь, которой у меня не было. Я поднял взгляд, стараясь говорить ровно, но внутри всё сжималось и дрожало от осознания: я в их руках, и они это прекрасно знают. – Голодный. Да, всё так. И не только я… У меня младший брат, ему скоро исполнится пять. Мы… мы остались одни. Вчера утром хозяйка дома выгнала нас за неуплату. Я весь день ходил в поисках работы, везде просил, чтобы меня взяли, но … мне везде отказывали, по разным причинам… То у них нет денег на оплату услуг, то я слишком молод, то недостаточно силён, то мало опыта, то ещё что-то… – я сделал паузу, чувствуя, как слова вырываются из меня сами, обнажая мою душу. – Я всю свою жизнь жил в доме. Пусть скромно, пусть бедно, но там была крыша и еда на столе. Я не знаю, как жить на улице, не знаю, как жить под мостом, не знаю, как добыть еду, когда карманы пусты. У меня нет ни цинта! Вчера я купил на последние деньги еды для нас с братом, и на этом всё! Нет ни нужных знакомств, ни сил, ничего. Я… я не знаю, что делать дальше… Как накормить брата, как нам выжить… В переулке повисла тишина. Лишь где-то далеко проехал скрипучий воз, да кашлянул бездомный пёс. Парень в фуражке переглянулся с остальными. Тот, что в жилете, сплюнул в сторону, но без злобы. Третий и четвёртый, молчавшие всё время, лишь поправили манжеты, и я заметил, как их пальцы двигаются в той ж плавной хищной точностью, что и на рынке. Пятый же тёр украденное яблоко о свою рубашку. – Мы такие же, – наконец сказал второй. – Только дольше на улице. Отец ушёл из дома, бросив нас с матерью вдвоём, потом мать слегла, и я остался на улице. Здесь все такие. У каждого из нас тут своя история, но все имеют один исход: мы все остались без родителей на улице. Работу тоже искали. Сам знаешь, как оно тут. Без связей, без рекомендаций, без хорошего положения с титулом, без дорогой ухоженной одежды и пары приличных сапог ты пустое место. А есть хочется каждый день. Поэтому… – он повёл рукой, описывая невидимый круг. – Мы берём то, что плохо лежит. – По необходимости, конечно, – усмехнулся первый в фуражке и подмигнул, глядя мне в глаза. Я тихонько улыбнулся в ответ кончиками губ. – И да, мы рады стоять за прилавком, да только кто нас туда пустит! – продолжил второй. Я кивнул. Их слова ложились тяжёлым, знакомым грузом. Я чувствовал скрытую неочевидную угрозу от них в том, как они стояли, как следили за каждым моим движением, но в этом не было бандитской агрессии, а лишь уличная прагматика: выжить или умереть, защитить своё или утратить нажитое. – Ты говоришь прямо, – продолжил первый парень в фуражке, внимательно глядя мне в глаза, слегка улыбаясь. – Это редкость. Большинство либо врёт, либо ломается, либо пытается умничать. Ты делал ни то, ни другое, ни третье, так что скажу сразу: мы не благотворительный клуб, но и не звери. У нас есть своё обустроенное место, где есть всё необходимое для жизни, в том числе и еда. Ты хочешь туда с братом? Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Ком в горле мешал дышать. Я чувствовал, что сейчас передо мной открывается новая возможность, которую нельзя упустить. – Тогда докажи, что не помешаешь нам, а поможешь, – продолжил он. – Завтра встречаемся в полдень, у ювелирной лавки. Нужно будет взять с прилавка золотую безделушку или стащить из кармана у богача, который будет проходить там. Не ломать витрину, просто отвлечь, подменить взглядом и уйти. Либо вернуть, если заметят. Всё равно. Главное – руки быстрые, голова холодная, и чтобы никто не понял, что это ты. Справишься – ты с нами, нет – идёшь своей дорогой. Но знай: если подведёшь нас, мы больше тебя не увидим, и брату твоему помощь не светит. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Это был риск. Огромный риск. Я мог попасть в лапы стражников, затем в темницу, а потом пойти под каторгу! Но альтернатива смотреть, как глаза брата тускнеют от голода, как пальцы дрожат от холода, как я сам сломаюсь под весом этой беспомощности, не прельщала. Я медленно выпрямился. Туман в переулке, казалось, стал чуть светлее, или это просто мои глаза привыкли в темноте. – Я согласен, – мой голос прозвучал тише, чем хотелось, но твёрдо. – Хорошо, – спокойно ответил первый парень. – Моё имя Джим. Твоё? – Тео. – Отлично. Запомни: не кричи, если тебя поймают, а беги что есть сил, и никогда не оглядывайся, пока не отбежишь на большое расстояние. А теперь иди. Я снова кивнул, отступил назад, затем развернулся и пошёл в обратную сторону, когда толпа разошлась и пропустила меня. Подошва ботинок стучала по мокрому камню, а внутри меня поселилась надежда. Надежда на спасение себя и брата, на начало новой жизни, на появление нового шанса и нового пути. Пусть тёмного, пусть опасного, но всё же пути к выходу из отчаяния и безысходности, которая навалилась на нас мёртвым грузом. И я впервые почувствовал, что попал в место, где меня не отвергли, а лишь спросили, готов ли я.