Брак на пороховой бочке

Школьные коридоры казались Хёнджину бесконечными тоннелями, залитыми слишком ярким, стерильным светом. Каждый шепот за спиной ощущался как удар хлыстом. Он шел за Феликсом, соблюдая дистанцию в два метра, но связь между ними работала как невидимый поводок: он чувствовал, как у омеги подкашиваются ноги, как его мутит от запаха дешевого освежителя воздуха в холле и как сильно он хочет просто исчезнуть. Когда они зашли в класс литературы, гул мгновенно стих. Учительница еще не пришла, и десятки глаз впились в них, выискивая подтверждение слухам. — Эй, Хван! — выкрикнул кто-то с задней парты. — Говорят, на вечеринке у Минхо было жарко? Ликс, чего шарф в помещении не снимаешь? Шею продуло или... пометили территорию? Класс взорвался смешком. Хёнджин почувствовал, как внутри него закипает первобытная ярость альфы. Его кулаки сжались сами собой, а запах кедра стал острым, как лезвие. Он уже открыл рот, чтобы рявкнуть, но Феликс опередил его. Омега медленно прошел к их общей парте, положил сумку и, не оборачиваясь к шутнику, ровным, безжизненным голосом произнес: — Если тебе так интересно содержимое чужих постелей, займись своей жизнью. Она у тебя явно скучнее. Феликс сел, глядя прямо перед собой. Хёнджин опустился рядом. Тишина между ними была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. — Ликс... — шепнул Хёнджин, придвигаясь ближе. — Не смей, — Феликс даже не повернул головы. — Просто сиди и молчи. Твой запах сейчас... он слишком громкий. Мне больно его вдыхать. Весь урок Хёнджин не мог сосредоточиться. Он смотрел на тонкие пальцы Феликса, которые судорожно сжимали ручку. Он видел, как на бледной шее омеги, чуть выше края шарфа, проступает краешек той самой багровой отметины. Его собственное клеймо. Его позор и его тайная гордость, за которую он себя ненавидел. Через связь до Хёнджина долетали отголоски чувств Феликса: одиночество, жгучий стыд и странная, пугающая пустота. Омега не злился. Он просто... выключился. И это было хуже любой истерики. ❤️‍🩹 На большой перемене Феликс резко встал и почти выбежал из класса. Хёнджин, ведомый инстинктом, бросился за ним. Он нагнал его в пустом туалете на третьем этаже — омега стоял у раковины, плеща в лицо ледяной водой. Хёнджин запер дверь на защелку. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел. — Уходи, Хёнджин, — Феликс выпрямился, глядя на него через зеркало. По его лицу стекали капли воды, ресницы слиплись, а глаза были красными. — Нет. Мы не договорили, — Хёнджин подошел вплотную, сокращая дистанцию до минимума. — Ты не можешь просто игнорировать меня. Мы связаны, Феликс. Мой узел, твоя метка... это не исчезнет, если ты просто закроешь глаза. — А что ты хочешь услышать?! — Феликс резко развернулся, и его сорванный голос эхом отразился от кафельных стен. — Что я прощаю тебя? Что мне понравилось, как ты срывал с меня одежду и брал меня на весу, как какую-то шлюху в дешевом отеле? Ты хоть понимаешь, что ты сделал?! Ты забрал у меня право выбора. Родители забрали мое будущее, а ты... ты забрал моё тело. — Я люблю тебя! — выкрикнул Хёнджин, сам не ожидая этих слов. Мир замер. Капли воды продолжали падать в раковину: кап... кап... кап. Феликс замер. Его губы дрогнули, а в глазах снова блеснуло то самое стекло. — Ты... что? — прошептал он. — Ты называешь это любовью? То, что ты сделал в ту ночь — это была не любовь, Хёнджин. Это было обладание. Это была жестокость альфы, который решил доказать, что он сильнее. Если ты любишь меня... почему ты позволил мне проснуться одному? Почему ты не обнял меня, когда я дрожал от холода и страха? Хёнджин сделал шаг к нему, пытаясь коснуться его руки, но Феликс отшатнулся, ударяясь спиной о раковину. — Не подходи, — в голосе омеги послышалась настоящая паника. — От тебя так сильно пахнет кедром, что мне кажется, я сейчас задохнусь. Каждый раз, когда ты рядом, я вспоминаю ту ночь. Каждую секунду. Я не могу больше... Феликс внезапно сполз по стене на пол, закрывая лицо руками. Его плечи сотрясались в беззвучных рыданиях. — Ликс... Ликси, пожалуйста... — Хёнджин опустился на колени перед ним. Он не смел касаться, он просто сидел рядом, чувствуя, как его собственное сердце разрывается на тысячи мелких, острых осколков. — Я идиот. Я трус. Я испугался того, что ты стал для меня всем. Я думал, что если убегу утром, то смогу всё отыграть назад. Что мы снова будем просто врагами с браком по расчету. Но я не могу. Я вижу твои слезы и хочу вырвать себе сердце, лишь бы тебе стало легче. Феликс поднял голову. Его лицо было мокрым и опухшим. — Слишком поздно для красивых слов, Хван. Мы оба сломаны. У нас осталось 728 дней до того, как нас официально запрут в одну клетку. И я не знаю... я просто не знаю, как пережить завтрашний день, не чувствуя этой боли. Хёнджин медленно протянул руку и, на этот раз не встретив сопротивления, осторожно утер слезу с щеки Феликса. — Мы будем учиться заново, — прошептал он. — Без контрактов. Без меток. Просто... я и ты. Даже если ты будешь меня ненавидеть, я буду рядом. — Я уже не ненавижу тебя, — выдохнул Феликс, закрывая глаза. — И это самое страшное. Я... я боюсь, что я тоже начинаю тебя чувствовать. И мне от этого хочется кричать. В коридоре прозвенел звонок на урок. Но они продолжали сидеть на холодном полу туалета — двое подростков, чьи жизни были разрушены и связаны одновременно.