we never dated

«В жизни каждого наступает момент, когда нужно понять, что старого больше нет.

Оно было там, в прошлом, а сейчас развалилось

окончательно

и безвозвратно.

Так мы учимся отпускать время.» — Эльчин Сафарли

Илья сидел на столом и играл.. или делал вид, просто смотря в экран.  После смерти Максима прошло уже 2 месяца. Два ебанных месяца. А глаза все больше слезятся от его упоминания.  Он был хорош.  Уже настало день рождение Ильи как несколько минут, а он продолжает смотреть в экран и никому не отвечать. Ровно также, как жил последние два месяца.  Он уже даже не мог пить больше.  Блондин дырявил взглядом экран, будто он поможет ему побороть свои затяжные, не побоюсь этого слова, страдания, когда он клялся, что всё нормально, просто стрессанул от того, что придется привыкать к новому члену команды в Фальконс. Он повторял себе это настолько часто, что почти поверил в это.  Душа терзалась меж двух огней. Забыть о Максиме и обесценить всё, что он для него делал, или прожить это.          —   Да что мне там проживать? Я то и не знал его толком, чтобы грустить. Если бы Нико умер, я бы также себя вел. - продолжал он дебаты сам с собой. — Да и не грустно мне, это просто эмпатия к тем, кто его потерял. У меня нет причин чувствовать себя плохо.  Илья развернулся и встал с геймерского кресла, подойдя ближе к окну. Ровно два месяца он не выходил на связь кроме самых близких, но даже тем он говорил что-то скомканное и нечленораздельное, намекая на то, что просто устал. Усталость не может длиться 2 месяца.  Осмелившись он достал телефон и начал читать наплыв сообщений. Так, потихоньку, словно смакуя каждое доброе слово в его сторону.  Звонок от родителей будет завтра, в друзья, уже сейчас, в 00:37, успели написать пару горстей сообщений с поздравлениями.  Парень улыбнулся. Ему было намного легче, когда никто не пытался лезть слишком близко, оставляя ему кислород. Как это делал Максим.  Илья сжал в руках телефон, а сердце лишь на секунду кольнуло. Хватит. Он не может чувствовать того, чего нет. Это тупость. Долистав до сообщения от команды — Илья затаил дыхание. Было сложно отгородить себя от мысли о ком-то конкретном, когда он думает о том, что их связывает. А нет, связывало. Сообщение от Нико заставил его рассмеяться, когда он увидел как четко, и с тремя явными попытками до, Никола пытался ему что-то донести на русском. Ах да, это ж поздравление.  Пролистнув чат ещё ниже и уже хотев написать всеми любимое: «Nice Niko», он замер.          —  «We recorded this congratulation in secret from you. It was Max's idea. We helped him recorded it, but he edit it himself, so even I don't know what's in there. He said that after you watch it, you'll decide something for yourself. He was a good man. He was trying to make you happy and hoped that we would spend this day together. Watch it when you will be ready. That was his last wish.»  Мозг кричал о том, что пора выбросить телефон из рук, пока не стало хуже. Хуже, чем состояние его сейчас. А палец кликнул сам. Наверно, по инерции.  Видео начиналось с небольшими вставками из общих путешествий по странам на турниры. Вот, тот момент, когда всегда-серьезный-и-непозволительный-себе-спать-в-общественном-месте Илья тихо посапывает рядом с Нико, а на заднем плане звучит приглушенный смех.  Вот они гуляют по какой-то европейской улице: в кадре опять смеющийся со всего Никола и Илья, которому через секунду прилетел кроссовок фаната в затылок. А как потом оказалось, просто хотел сфоткаться. Вот они едят в бургер кинге после проигрыша: все поникшие сидят как на поминках. Вот ещё момент, и ещё… А каждый момент сопровождался тихим смехом, тем, который пробирает до дрожжи. Его голосом. Того, кто больше никогда не сможет снять дурацкие видео, когда участники опять корчат рожицы.  На тех видео были все понемногу. Отчаянный Дамьян, вечно серьезный Рене, который самый первый узнал о кончине Макса от тренера только потому, что последний посчитал, что он сможет достойно принять эту новость. Он не смог. Он не был так близок к Максиму, чтобы горевать по-настоящему о его смерти, но его добила реакция остальных ребят, а в особенности Ильи.  Рене, в отличии от Нико, который дал время Илье время свыкнуться с этим в одиночку, пытался поговорить с ним, но непонятно, что именно было сложным — то, что Илья не знал как перевести то, что чувствует, уж простите, что в программе английского языка не предоставлены слова для описания горести, или то, что он попросту не знал, что чувствует.  Илья просто уже выжат. Он не знает, ему страшно, ему больно. Он не может позволить себе расклеиваться только из-за этого. Не сегодня, не сейчас.  Зачем вообще Нико прислал ему это?  Он зол. Он невозможно зол на него, на себя, на эту тупую способность у живых организмов умирать.  Ему итак хреново, разве была такая необходимость ему это кидать?  Впервые за два месяца слезы подошли к глазам, а Илья сполз по стене вниз. Ноги подкашивались, а руки дрожали. Сердце билось то-ли с панической скоростью, то-ли остановилось вовсе. Во всем мире не было орудия убийственнее, чем это видео. Следующий кадр: они вместе стоят в каком-то азиатском кафе, а вокруг много милых девушек, но, по воле судьбы, только престарелые деда просили автограф. Даже не позаигрываешь.  И всё это сопровождалось таким ощущением, что Максим снимал это всё для себя, не думая, что когда-то это покажет. Он часто оставался за кадром и фиксировал на фотографиях в основном других. Иронично, сколько месяцев они были в общей команде, но групповой фотки с ним, помимо турниров, так, чисто на память для своих, по-домашнему, — ни одной. По экрану всплывали участники команды, и даже не команды, Донк, привет..?, по очереди. Кто-то произносил свои поздравления сквозь нелепый смех и обращении к Илье — «шлюха», кто-то стоял на видео слишком формально и вылупился так, будто читал текст, который, к слову, звучал как устная часть на экзамене, кто-то разглагольствовал так, что, если бы не вырезали половину, что было очень видно, они бы и до завтра не закончили.  А Илья затаил дыхание. Он ждал только одного. Того, кого бы никогда не признался, что ждал.  13 бутылок виски, 4 дня прожитые у какой-то девушки из бара, которая клялась, что залатает его душу, 1 месяц отшельничества, пару недель ненависти к Максиму, что переплеталась с ненавистью к себе, и горечь, которую он отрицал. Ему легче было возненавидеть другого, чем признать, что проблема его состояния кроется не в чем-то, а в ком-то.  И на экране появился он, спустя многочисленных поздравлений других.  У будущей любви Ильи, как он представлял, должны быть длинные волосы и мягкий характер, мягкие губы и женственное телосложение.  А появился он.  Вьющиеся волосы, зеленые глаза, до невозможности милый щенячий взгляд, обкусанные губы, толстовка на пару размеров больше худощавого тела.       «   ——   Илья, не думаю, что осмелюсь в конце-концов отправить это тебе, но пусть будет так. - глаза сияли, улыбка не слезала с лица Максима, пока он нервно теребил рукав. ——  Поздравляю с днем рождения…? Ну, желаю тебе здоровья, успехов и бла-бла-бла. Не хочу, чтобы ты слушал вот чет нудное в такой важный день, так что знай, что ты всегда был моим примером для подражания. Ты стал важным для меня человеком, даже если ты не замечаешь этого. Когда я с тобой, то мне кажется, что мы сможем всё. Будь то выиграть турнир или опять не спать всю ночь, задротя в разные игры. Я знаю про твои дурацкие как бы перфекционисткие замашки, то, как ты не умеешь верить в лучшее, или то, как ты опять жалуешься на инвесторов. Я не побоюсь признать себе, что ты стал нечто большим, чем просто сокомандником и другом. Это когда мол проживаешь с вами со всеми момент здесь и сейчас, то есть, вау, последние месяца мне так хорошо. Мне кажется, я чувствую себя счастливым с вами… с тобой. Поздравляю именинника, дорогой ты наш.» По ощущениям завтра для Ильи уже не настанет. Сердце кольнуло именно там, где был толстый слой уговоров, что ему итак хорошо, в тесных стенах его комнаты, в одиночестве, где-угодно, где он бы не заметил похожие и въедающиеся в память зеленые глаза. Боль пронзила его, как рапирой. Илья невероятно устал в этом притворстве самого себя. Ему страшно чувствовать и сложно объяснить что именно. Невыносим не тот факт, что Максима больше нет, а то, что Илье нужно с этим жить. Только память измывается над ним так жестоко.  Ни одной фотографии вместе, ни единого шанса коснуться Максима вновь, хотя бы взглядом.  Да срать Илья уже хотел на то, что его чувства к Максиму перестали быть дружескими в моменте, когда последний пытался согреть на морозе усталые руки блондина, хотя сам он мерз ещё хлеще. Да насрать уже на то, что скажут другие, сколько будет ненавистных взглядов вокруг, то, что после самого признания он не сможет больше смотреть в глаза родителей.  Пока он не признавал этого, у него не было ни одной достойной причины разреветься.  Он проиграл уже тогда, когда стоял с Максимом среди всех, но смотрел он только на него. И это был единственный раз, когда ему понравилось быть проигравшем, если это означало, что он рядом с ним.  Илья больше не почувствует вечно холодные ладони брюнета, не рассмеется с его шуток, которые уже перетекали в то, что понимают лишь они, не удостоится чести быть приглашенным опять поигрывать во всякие игры по ночам, не услышит ещё раз, как Максим впервые за долгое время рассказывал что-то эмоционально со всеми подробностями, а блондин просто застынет и будет запоминать его лицо.  Илья заплакал. Впервые за два месяца дал волю тому кому в горле, что мешал жить. Он загреб ноги к себе, прижимая, словно не хотел терять единственную связь с вне.  Он давно хотел не чувствовать ничего вообще. Это легче. Это менее ранит. Он всегда готовился к худшему и пытался не привязываться. Не ощущать пытки, не страдать, не убиваться, не гореть. Но он не такой. Илья сгорит, но не сможет почувствовать пустоту внутри.  И ему стыдно за то, что он чувствует, за то, какой он.. но в мимолетных разговорах по душам с Максимом это казалось даром.  Нежность вызывает привыкание, Илья напрочь забыл.  Илья рыдал, моментами останавливаясь на тайм-аут, чтобы отдышаться. Несколько секунд смотря в стену, а после опять накатывало. Всё, что он пытался забыть, всё, что он пытался запить, — вырвалось наружу.  Это не был киношный плачь с парой скупых слезинок, это была настоящая истерика и стенание. Это было рыдание навзрыд, такой, после которого, по ощущениям, кровоток в глазах не выдерживал.  Каждая слеза смывала с него грязь прошлого, но не исцеляя.  Клала Илью на лопатки оставшееся чувство вины за то, что только сейчас осознал, что чувствует.  Максим оставил слишком огромный след на его жизни.  Там, где касались холодные руки, всё ещё идут разряды по коже.  Внутри ещё тихонько щемило что-то, но это была благородная боль. Так всегда болит что-то перед тем, как зажить навсегда.  Илья всё ещё будет помнить его смех. Но впервые за долгое время этот звук не будет резать сердце, а согревать.