грёзы о цубаки.

つばき落ち鶏鳴き椿また落ちる

tsubaki ochi tori naki tsubaki mata ochiru

—Baishitsu

(Упала камелия.

Вскрикнул петух.

И снова — камелии стук).

Ночь безмолвна. Воздух плотный от кленового ветра, терпкого дыма, взвивающегося вверх от факелов и совсем немного — крови, что тянется шлейфом за твёрдо ступающим по земле мужчиной. Он спешит совершить омовение: в его ножнах утомлённая сражением катана, в руках — тяжелый кабуто, а в доме — заморский зверёныш, что отказывается подчиниться воле даймё. Вода в сосуде достигает второй отметки, когда Рико раздвигает сёдзи и кошачьей поступью скользит за порог комнаты. Его бесшумные движения сливаются с шорохом бумаги, нарушая ночную тишину. Внутри его встречает приглушённый тёплый свет, сладковато-травянистый запах опиума, душным пологом окутывающий лёгкие и человек, забывшийся дурманным сном на татами в дальнем углу. Его Кевин. По лицу Рико скользит тень довольной улыбки. Не ушёл. Мог бы — кандалы не помеха для воина, но всё же решил остаться. В его доме, плену, объятиях. Кончики пальцев жжёт от желания подойти ближе и прикоснуться, но Рико медлит, смакуя каждую сладостную секунду предвкушения. За эти годы здесь побывало немало людей: одни — по своей воле, остальные — такие же пленники, как и Кевин. Они могли уходить, могли оставаться. Но исход для каждого был един: скука, а затем и смерть. Но Кевин… Покинь тот его, Рико бы тотчас же отправился искать. Найдя, переломал бы ему каждую конечность, позволив музыке болезненных криков обласкать его слух. Затем пожалел бы, отсёк немощные руки и ноги, прижёг раны раскалённым докрасна железом и долго бы баюкал изуродованные обрубки у себя в руках, испивая из покусанных губ сиплый скулёж. Но Кевин остался. А Рико всё равно хочется его сломать. Увидеть, как зелёный огонь ненависти потухнет, оставляя после себя безжизненное, полное склизкого ила болото. Искрошить гордость Кевина, приковать его взгляд к земле, чтобы тот смел поднять свой волевой подбородок вверх только ведомый пальцами Рико. Рико подходит к татами ближе и опускается на колени, сняв катану с пояса. Лишь когда сон смыкает веки Кевина, Рико волен преклониться перед ним, пока лунный диск — единственный свидетель его благоговения к прекрасному, недоступному цветку. Длинные локоны Кевина каштановыми волнами разметались во сне. Они струятся по поверхности татами, притягивая взгляд и не только его. Рико тянется к ним, ведёт мозолистой от рукояти меча рукой, пропуская шелковистые пряди сквозь пальцы. Его разрывает противоречивое желание перестать прикасаться к ним нежно, сжать руку в кулак и дёрнуть Кевина на себя, развернуть, заставить подавиться испуганным вскриком спросонья, поймать затуманенный взгляд, что наполнится осознанием, а после него холодной уверенностью, что Кевин не сдастся и в эту ночь. Рико этого не делает. Его жажда на сегодня утолена океанами крови, изливающимися из горы трупов полёгших в сражении противников. Внутри него остался только голод — оками, что поднимает голову каждый раз при виде Кевина. Рико собирается насытить и его тоже. Он наклоняет и ведёт носом по волосам, ниже, к ушной раковине, ещё ниже, к чуть влажной от ночной духоты шее. Рико делает глубокий вдох и его рот наполняется слюной. От безвольного тела под ним пахнет терпким сонным мускусом, но вместе с этим — чистотой, невинностью, медом и чем-то неуловимым, что напоминает о снегах, покоящихся на вершине Фудзи. Рико горячо выдыхает в изгиб шеи, опьяненный. Кевин шевелит плечом, — он замирает, — но не просыпается. — Мой горный эдельвейс, — жадно шепчет Рико. Он отстраняется и ещё раз обводит его тело темнеющим, алчным взглядом. Вид беззащитного, уязвимого Кевина, что впервые неспособен встретить его сопротивлением поднимает в Рико волну энергии Ки, которая жаром растекается по его жилам и собирается в одной точке. В паху тяжелеет. Кевином хочется обладать всегда, но сейчас… С таким Кевином хочется сплавиться в единое неделимое. Рико скидывает с себя одеяния, оставаясь полностью обнажённым. Не отрывая глаз от лежащего на боку мужчины он сжимает в кулаке твёрдость возбуждения и несколько раз проводит по нему рукой, наслаждаясь отзывающейся во всём теле пульсацией. Не торопясь, он бёрет флакон с маслом и греет в ладони, чтобы его холод не потревожил чужой сон раньше времени, пока Рико не овладеет им, не заставит испытать болезненное возбуждение, которое смешается со жгучим стыдом после пробуждения Кевина в самом унизительном положении из всех возможных. О, как же Рико жаждет вкусить это унижение. Он растягивается рядом, за спиной у Кевина и прижимается к нему до невозможности тесно, грудью принимая чужой жар. Возбуждение упирается тому в поясницу и пачкает ткань кимоно каплями, тягучими слезами выступающими на самом кончике. Рико касается смуглого бедра. Конопляная ткань тянется наверх, вслед за скользящим движением ладони, оголяя всё больший участок кожи. На Кевине больше нет ничего — фундоси ему не полагалось по отданному Рико приказу, поэтому достигнув кожи ягодиц, он не удерживается и сжимает их. Дыхание Кевина остаётся ровным. Рико хочется впиться в нежную плоть ногтями, оставить на ней свои кровавые метки-полумесяцы и обновлять их каждую ночь, чтобы тот никогда не забывал кому должен подчиняться и чьей воле принадлежит. С усилием Рико отнимает ладонь и перемещает её на плечо и осторожно тянет за рукав. Кимоно легко соскальзывает вниз и он прижимается к коже губами, исступлённо начиная покрывать её ядовитыми поцелуями, наполненными неистовым желанием обладать этим человеком полностью. В голову бьёт ощущение власти над спящим мужчиной — Рико высовывает язык и проводит им по изгибам к горячей шее. На языке остаётся соль тела и сладость вседозволенности. Внизу всё сводит томительной судорогой и Рико, едва прикусив плечо, подаётся вперёд, чувствуя бархат кожи и выпирающую косточку внизу поясницы. Тело Кевина натягивается струной, он что-то невнятно лепечет, но опиум в крови не позволяет ему проснуться, — Тише, — бормочет Рико охрипшим низким голосом. — Всё хорошо, спи крепко и спокойно. Он зализывает невидимый след от укуса, обдаёт влажный участок тёплым дыханием и начинает исследовать тело Кевина целиком. Ладонь беспокойной птицей порхает с места на место: упругие мышцы груди, снова бедро, мирно покоящееся на татами левое запястье, закованное в металл. Одно из звеньев тихонько бряцает, когда Рико гладит тряпьё на руке, под которым скрывается рваная рана, оставшаяся после их поединка. Рико тогда выиграл. Не только бой, но и прекрасного, благородного воина, чьей храбрости хватило бы на целую армию. Ткань чуть влажная, прикосновение оставляет липкость — кровотечение то и дело возобновлялось. Рико подносит перепачканные пальцы к лицу и, взбудораженный металлическим запахом, погружает каждый из них в рот, жмурясь от удовольствия, пока ещё одна частица Кевина, забранная против воли, становится его собственностью. Рико желает поглотить всего его, ощутить разрывающиеся под давлением зубов волокна, испить больше крови Кевина, чтобы их близость стала больше, чем просто физической. Чтобы сама его суть пустила корни внутри сути Рико, превращая их в вековую незыблемую скалу и нежную глицинию, покорно оплетающую её в объятиях своей зависимости. Рико смотрит на Кевина и видит в каждой его части множество цветков, весь он — предсмертно благоухающий сад, что увядает в неволе. — Ты должен состоять из одних только цветов вместо плоти и крови, — влажными от слюны пальцами Рико скользит под ткань кимоно и невесомо оглаживает выпуклость соска, пока тот не твердеет. — Позволь мне, Кевин. Только пожелай и я высвобожу спрятанные в тебе желтые хризантемы, заставлю красные ликорисы расцвести на твоём теле, заполню твою глотку белыми лепестками сакуры. Он сжимает вершину соска и Кевин сквозь сон едва слышно выдыхает, беспокойно ёрзая. Его движения создают желанное трение для изнывающей плоти Рико и тот сжимает зубы, притесняясь к ложбинке меж ягодиц. — Знаешь как сильно я тебя хочу? — горячим, сухим поцелуем впечатывает он в выступающий позвонок шеи. — Как мечтаю наполнить тебя семенами своего голода до предела? Будь ты бессмертен, я бы вскрыл твоё нутро и наслаждался жаром внутренностей, погружаясь в них своим естеством, пока не заклеймил бы их глубины следами удовольствия. Рико играючи прихватывает губами кожу на шее, втягивает её, посасывая. Для того, чтобы на ней расцвели бутоны любовных меток нужно больше усилий, но это непременно разбудит Кевина, так что Рико довольствуется краткосрочными розовыми, влажными следами, доказательствами его превосходства над этим мужчиной. Масло осталось лежать где-то под боком и Рико тянется к нему, предпочтя выбрать длинный путь вдоль тела Кевина. Он перебирает позвонки один за другим, путаясь в складках кимоно. — Ты не нуждаешься в нежности, — он вытаскивает пробку и наклоняет флакон над Кевином, — но и грубость тоже тебе не подходит, — масло стекает вниз, пачкает татами расплывающимися пятнами. Рико завороженно прослеживает взглядом поблёскивающие дорожки, размазывая их по округлым ягодицам, сдерживая себя, чтобы не запустить пальцы глубже. — Всё, что тебе нужно, Кевин — один лишь я. Он смазывает себя небрежными движениями ладони, не дразня — выдержка Рико уже на грани того, чтобы разлететься мелкими черепками. Приставив себя между бёдер, он плавно толкается вперёд, пока внутри всё замирает от тесного жара и сонной мягкости. — Я даже не вошёл в тебя, но уже чувствую то, как сильно ты меня сжимаешь. Это нежелание впускать или жадность? — Рико начинает двигаться и каждое скольжение пускает потоки энергии по его венам, а зверь внутри довольно урчит. Медлительность Рико — его сладострастная пытка и поощрение. Кевином хочется неспешно наслаждаться, толкаться мучительно редко, доводя себя до изнурения на грани. Рико жмётся к широкой напряжённой спине, тяжело и часто дышит, вцепившись пальцами в твёрдые рёбра, скрытые под мыщцами. Если бы Кевин пробудился в эту секунду, он попытался бы оттолнуть его от себя, вывернуться из удущающих объятий. Но сон его крепок, а Рико ведёт от податливости тела под ним. Он наваливается сильнее, кончиком языка цепляя прохладную мочку уха. Кевин вздрагивает и сжимает бёдра плотнее. Но Рико мало. — Такой тесный, — глухо рычит он Кевину на ухо. — Недоступный только пока бодрствуешь, а сам так и жаждешь, чтобы я одолел тебя, подчинял себе, пока ты не смиришься с тем, что не заслуживаешь освобождения. Всё ещё масляной рукой он обхватывает уже полутвёрдую плоть Кевина, и размеренно двигает ладонью вверх и вниз. Тот мычит что-то сквозь сон и спустя несколько мгновений жгучих прикосновений сам подаётся навстречу руке. Аромат горного воздуха, исходящего от волос сгущается, становится разряженным, как после грозы. — Твоё тело уже знает о твоих желаниях, — хватка крепчает. — Скоро это запомнит и твоя душа, и тогда ты станешь моим, отныне и навсегда. Рико запускает свободную руку под чужую шею и обхватывает ладонью горло. Жизненная сила Кевина часто пульсирует под подушечкой кусуриюби, шумом крови отдаваясь в ушах. Он чувствует власть, дозволение вершить чужую судьбу, пока человек в его руках так трогательно уязвим. В воле Рико отправить Кевина в бесконечно долгое путешествие по подземной Стране Корней скитаться среди беспокойных бестелесных духов. В воле Рико оставить его подле себя, держа руку на его горле, пока в теле Кевина будут теплиться жизнь и прерывистое дыхание. — Твоё дыхание принадлежит мне. Толчок. — Твой покой принадлежит мне. Движение ладонью. — Ты никогда от меня не уйдёшь, никуда не денешься. Наступит день и ты проснёшься в моих руках, придёт ночь и ты вновь останешься со мной. Разделишь со мной мой дом, мою постель и мои поцелуи. Я буду над тобой, в тебе, заставлю испить себя без остатка. Кевин бездумно скулит. Рико довольно ухмыляется во взмокший затылок. — Ты дрожишь подо мной от удовольствия, что я тебе дарю, не властный над своим телом. Даже во сне ты стонешь слаще самой искусной юдзё, мой Кевин. Он нехотя отрывает ладонь от подёргивающегося от частого дыхания горла и подносит пальцы к приоткрытому рту, проникая ими между розовых влажных губ. Влажная глубина окутывает Рико, а прикосновение к мягкому языку пускает дрожь по телу. Вырывается гортанный стон. Не прекращая ласкать Кевина внизу, Рико ритмично скользит пальцами у него во рту, тяжело выдыхая после каждого движения. — Видишь как прилежно ты принимаешь мои пальцы? — взгляд наполняется хищным блеском. — Я предвкушаю миг, когда твой рот покорится не только им… Его самого окутывает дурман отличный от опиумного. Кевин пьянит Рико сильнее, чем самое дорогое саке. Пронзать его собой хочется во всех возможных местах, не прерываясь ни на сон, ни на пищу. Пить только воду, и то, лишь для того, чтобы передавать живительную прохладу из губ в губы, а после слизывать капли от подбородка к шее. И снова целовать. — Мой чудесный эдельвейс, мой самый благородный цветок, — Рико прикрывает глаза в беспамятстве, измождённый погоней за удовольствием. — Ради тебя я взойду на любую гору бесчисленное количество раз, отправлюсь на край света, только бы найти тебя, сорвать и забрать вместе с собой. Ты — мой самый драгоценный трофей. Он ускоряет толчки и движения руки, плавясь от блаженства, что приносит ему Кевин, сам того не ведая. Тихие, задушенные звуки, издаваемые Рико переплетаются в воздухе с бессознательным хныканьем. Наслаждение отказывается выпускать Кевина из объятий яркого, постыдного сна, даримого его истязателем. — Никому тебя не отдам, — слова перемежаются с надрывными вдохами и порывистыми выдохами сквозь зубы, — будь предан только мне, — вдох, — никогда не уходи, — выход, — цвети только рядом со мной, — на последних мгновениях Рико несдержанно впивается зубами в холку. Кевин открывает глаза, его рот распахивается в безмолвном болезненном вскрике. Рико чувствует на языке долгожданную сладость густой крови и сжимает челюсти крепче, возвращая ладонь на горло. Чужое возбуждение дёргается в его руке. Кевин тоже дёргается, пытается вырваться, но Рико лишь плотнее прижимает того к себе, покрывая его тело собой, тесно оплетая руками и заставляя врасти в себя, пока цунами внутри грозит затопить их обоих. — Я не позволю тебе увянуть. С низким, вибрирующим в груди рокотом он изливается, бездумно сжимая пальцы крепче. Кевин протестующе хрипит, но у него нет выбора, нет свободы, и всего через несколько мгновений Рико чувствует на пальцах ответную горячую липкость. Оба мужчины тяжело дышат, не двигаясь с места. Кевин напряжён, пока Рико жадно вдыхает смешавшиеся запахи их тел и впитывает в себя удушливый жар. Он довольно что-то мурлычет в скользкую от пота впадинку за ухом и почти невинно прикасается к ней пересохшими губами, когда слышит тихий ответ. — Оставь меня, — безжизненно шепчет Кевин. — Не прикасайся ко мне. Рико принимает сидячее положение и обтирается сброшенным одеянием. Он облизывает перепачканные в спёкшейся крови губы таким же кровавым языком и усмехается на грани безумия. — Когда-нибудь твоим единственным словом станет мое имя. Рука сама тянется к оголённой коже и Рико опускает веки во вспыхнувшем недовольстве, ведь Кевин резким движением отстраняется. Это всего лишь миг, но когда он открывает глаза от неясного шороха, то видит стоящего над собой Кевина, в руках которого покоится оставленная им ранее катана. Кандалы, словно их и не было, остаются лежать на татами. Рико сидит у его ног, по-прежнему полностью обнажённый, раскрытый телом и душой. Он насмешливо наклоняет голову в неверии, не преминув обласкать взглядом сильные бёдра, по которым стекает перламутровое семя, налитую кровью повязку на предплечье, цвета рукояти катаны, левое плечо, что Кевин так и не потрудился прикрыть, и нахмуренное лицо, покрытое стыдливым румянцем. Выглядит, как ожившее божество. — Ты не поднимешь на меня оружие, — недоверчиво тянет Рико и сомнений в нём нет — его Кевин не посмеет. Взмах и голова даймё катится по полу с глухим стуком. На ней — навеки застывшее выражение удивления от предательства любовника, которое Кевин уже почти не видит — его глаза покрыты мутной багровой плёнкой. Кровь хлещет из обезглавленного тела, заливая всё вокруг. Кевин перехватывает острие катаны, разворачивая её. Та скользкая от крови, ранит его ладони, но его это мало волнует. Втягивая сладкий запах, Кевин замахивается и вонзает лезвие в свой живот, посмертно исполняя желание Рико — смешать их в единое целое. Он неспешно оседает рядом с мёртвым телом. Белоснежные лепестки эдельвейса окропляются красными каплями. Кевин распахивает глаза во второй раз. Он лежит в своей постели, на его груди — раскрытая книга корешком вверх. «Очерки о цветах и их тенях». На лбу Кевина подсыхает холодная испарина, нос щекочет хвост сладкого запаха из сна, а в пижамных штанах болезненно пульсирует член, требуя прикосновений. Судорожно сглатывая, он со стыдом, не способный сопротивляться запускает руку под резинку и обхватывает себя рукой, закусив губу. В голове стучит кипящая кровь, пока бёдра помнят ощущение чужого возбуждения, поступательно скользящего между ними. Картинки перед глазами сменяют друг друга. Рико, смотрящий на него снизу вверх. Рико, ставящий под сомнение его способность воспротивиться. Рико, медленно заваливающийся на бок рядом с отделённой головой со склеившимися прядями цвета смолы. Память подкидывает возбуждённому сознанию строки из прочитанной перед сном книги. «Существовало поверье, что прикоснувшийся к камелии самурай будет обезглавлен. В отличие от других цветов, которые осыпаются лепесток за лепестком, бутон камелии падает целиком, внезапно отделяясь от стебля, тем самым напоминая отрубленную голову». Кевин грубо и быстро двигает кулаком, душа в себе стоны и думает, что он был эдельвейсом, к которому прикоснулись против воли, но Рико всё равно оказался обезглавлен. «В древней Японии камелия символизировала быстротечную и короткую, но яркую жизнь, а также верность своему господину до самого конца, даже перед лицом смерти». Он оглаживает чувствительную налитую головку, истекающую предэякулятом и вспоминает, как Рико не раз возвращался в их комнату затемно, не укладываясь сразу, вместо этого невесомыми шагами приближаясь к постели Кевина и замирая у неё, думая что тот спит. Но каждый раз, когда подобное происходило, Кевин мгновенно просыпался, кожей чувствуя голодный взгляд в его спину. Рико никогда к нему не прикасался, не трогал даже себя, опасаясь быть застуканным, но подолгу смотрел, утробно и тяжело дышал, одними глазами приковывая Кевина к матрасу так, как этого бы никогда не сделали даже самые крепкие цепи. Кевин всхлипывает, возрождая в памяти эти смешанные ощущения. Он испытывал животный страх жертвы перед хищником, сквозь который пробивалось грязное желание приглашающе прогнуться в пояснице, чтобы Рико поддался искушению и осквернил его в одну из таких ночей. Кевин тщательно следил за дыханием, чтобы то не сбилось, никак не выдало то, что иногда у него стояло от этих неправильных чувств. Но Рико всегда оставался верен господину — ни единого поступка, что бросил бы тень на репутацию Морияма. Он мог измываться над людьми, убивать, но никогда — позволить запятнать себя постыдной связью с мужчиной. Рико оставался таковым, пока его не пристрелил собственный брат, в какой-то мере тоже лишая головы. «Камелия считается цветком без души: она почти не имеет запаха, а её лепестки по виду напоминают воск». Запах. Яйца болезненно напрягаются, пока Кевин не менее болезненно думает о запахе, что до сих пор его не покинул. Не прекращая движений, каждое из которых приближает его к краю, он думает о сладком аромате, пытаясь понять что в его памяти могло бы его источать. Он не просто сладкий — приторный, удушающий, почти… гнилостный. Прямо как лилии из венков, в которых утопала рамка с фотографией человека с холодным взглядом. Кевин сдавленно стонет, вскидывая бёдра, пока удовольствие и отвращение к себе душат его одновременно. Воск. Тошнота переплетается с желанием кончить. Кевин рвано дёргает рукой, до боли натягивая крайнюю плоть в районе уздечки. От этой боли перед глазами у него вспыхивают искры и холодный, презрительный взгляд человека, который то смягчается, как у Рико в благодушном настроении, то стекленеет, как у отсечённой головы из сна. Оргазм подкатывает ближе и глаза Рико перед глазами Кевина закрываются, а кожа стремительно теряет цвет, приобретая восковую матовость. Тускнеет даже единица на скуле. Последние движения ладони Кевин совершает думая о мертвенной бледности холодного тела в гробу, так непохожего на красные бутоны. — Моя камелия. Мой Король. Мой Рико, — выдыхает Кевин и кончает, содрогаясь всем телом. Алые лепестки камелии окропляются белыми каплями.