Слово — не ворон.

В комнате стояла люминесцентная тишина. Экран ноутбука сочился мертвенным, голубоватым светом, выхватывая из мрака острые скулы Уэнсдей, бледные пальцы, застывшие над клавиатурой, и тонкую оправу очков, в которой, как в рамке, застыло отражение текста. Мир сузился до размера документа, где кровь выдуманных жертв растекалась чернильными кляксами по белому листу. Клавиши щелкали сухо и ритмично, как метроном, отсчитывающий время до неизбежной развязки. Реальность вторглась не со звуком, а с запахом - сладким, тропическим шлейфом шампуня, который вторгся в затхлую атмосферу ее кельи, словно оранжерейный цветок, расцветший на могильной плите. А следом пришло тепло. Оно не коснулось спины - оно впиталось в нее, просочилось сквозь грубую шерсть кардигана, заставляя каждый позвонок вибрировать от незваной близости. Отвлекающий манёвр? — Работаешь, моя маленькая готическая зануда? — Голос Ларисы был тягучим, как патока, и таким же липким, оседающим где-то в районе солнечного сплетения. Уэнсдей не обернулась. Поправила очки - жест, призванный восстановить контроль, показать собранность и вовлечённость в процесс. — Я как раз описываю процесс разложения. — усмехнулась она — Весьма живописный. Если не хочешь стать натурщицей, советую... Слова застряли в горле, превратившись в сухой комок. Руки Ларисы скользнули по ее плечам, и этот жест не был просьбой - он был приказом, мягко, но непреклонно вжимающим Уэнсдей в спинку стула. А затем ее накрыло золото. Волосы Ларисы упали водопадом, заслонив собой экран, стены, весь мир. Уэнсдей осталась одна в этом шатре из пшеничного шелка, где единственным источником света был теперь не холодный монитор, а горячее дыхание у виска. О Дьявол... — Мне плевать на твои сценарии, — выдох Ларисы обжег мочку уха, и по позвоночнику Уэнсдей пробежал не холодок, а электрическая судорога. — Мне плевать на твои убийства. Сейчас меня интересует другое преступление. Против плоти... И твоей вечной занятости. Лариса выпрямилась, но разрыв золотой завесы не принес облегчения. Ее грудь, мягкая и податливая, прижалась к затылку Уэнсдей, а правая рука, послушная и наглая одновременно, начала свое неторопливое путешествие. Пальцы скользнули по жесткому воротнику формы, хранящей запах школьных коридоров, по плоскому, напряженному животу, вычерчивая на нем невидимые знаки. Они замерли на холодной пряжке ремня, и это мгновение повисло в воздухе, густое, как кровь. — Знаешь, в чем твоя проблема? — промурлыкала Лариса, и звук ее голоса вибрировал где-то глубоко в затылке Уэнсдей. Пряжка поддалась с тихим, покорным щелчком. — Твой мозг - это машина. Он жужжит, анализирует, ищет мотивы. А здесь и сейчас должен быть только один. Пальцы Уэнсдей замерли над клавиатурой, повиснув в миллиметре от спасения. Она чувствовала, как пуговица на брюках выскальзывает из петли, уступая место настойчивому, жгучему теплу ладони. — И какой же? — спросила она. Голос должен был быть ледяным, но получился хриплым, с песчинками сорванного дыхания. — Я. — выдохнула Лариса, и это слово, сорвавшись с губ, упало в вырез ее рубашки. Ладонь Ларисы, нашедшая наконец запретную территорию, была не просто теплой - она была обжигающей. Контраст с прохладой белья показался Уэнсдей почти болезненным, как первый глоток кипятка в мороз. Воздух в комнате загустел, превратившись в смолу, в которой вязли все звуки, кроме бешеного стука собственного сердца, отдающегося в висках. Уэнсдей вцепилась в подлокотники так, словно они были единственным якорем в уходящем из-под ног мире. Пальцы Ларисы двигались неспешно, но властно. Они не спрашивали, они изучали, сжигали, заставляя тело, эту предательскую оболочку, говорить на языке, который разум отказывался понимать. Влага стала первым признаком капитуляции, немым признанием того, что холодный рассудок проигрывает этой войне нервов. — О. — голос Ларисы сочился восхищением, густым и вязким, как расплавленный мед. — Какая же ты там... горячая. И вся течешь. Для меня. Пока корпишь здесь над своими выдуманными кошмарами. Хорошая девочка. Ее пальцы зажили своей жизнью - они двигались в медленном, сводящем с ума ритме, описывая круги, сжимаясь, поглаживая. Большой палец, мозолистый от игры на виолончели, дразнил чувствительный бугорок, в то время как другие скользили внутри, в такт пульсу, заставляя Уэнсдей впиваться зубами в губу до металлического привкуса крови. Она смотрела на экран, пытаясь уцепиться взглядом за мигающий курсор - последний оплот нормальности, - но буквы расплывались, превращаясь в чернильные пятна, а строчки текста казались колючей проволокой, ограждающей пустоту. — Нравится притворяться бесстрастной статуей? — Голос Ларисы был хриплым, дыхание сбилось, выдавая ее собственное возбуждение. Темп пальцев ускорился, стал резче, требовательнее. — А твое тело... оно дрожит. Оно хочет, чтобы я взяла тебя прямо здесь. Грубо. Прямо сейчас. Чтобы ты кончила, глядя на свои дурацкие буквы. Спина Уэнсдей выгнулась дугой, словно кто-то перерезал тетиву, сдерживающую лук. Дрожь, которую она так долго подавляла, прорвалась наружу, сотрясая все тело. Лариса, почувствовав это, впилась зубами в ее мочку, прикусив до легкой боли. — Кончи для меня. — приказ прозвучал жестко, почти грубо, совпадая с ритмом пальцев, входящих глубоко и быстро. — Сейчас. Я хочу видеть, как твой железный разум плавится от того, что я делаю. Как серьёзная паинька становится похотливой девочкой. И мир Уэнсдей взорвался. Не яркой вспышкой, а глубоким, подземным толчком, который пошел от низа живота, разрывая тело на миллионы осколков чистого, слепящего ощущения. Сдавленный стон, который она пыталась заглушить, закусив костяшки, вырвался наружу тихим, жалобным всхлипом. Бедра судорожно сжались, поймав руку Ларисы в плен пульсирующей плоти. Спазмы накатывали волнами, оставляя после себя не опустошение, а странную, пьянящую легкость и абсолютную, звенящую тишину в голове. Лариса медленно высвободила пальцы, влажные и горячие, и провела ими по губам Уэнсдей, оставляя солоноватый след ее собственного освобождения. Это было похоже на причастие. — Вот. — прошептала Лариса, отводя с ее лица прилипшие ко лбу пряди волос. — Твой новый сюжет. История о том, как однажды ночью Смерть была повержена Жизнью. А писатель был жёстко... Отвлечён от процесса написания. Она легко чмокнула Уэнсдей в макушку и, плавно покачивая бедрами, словно кошка, сытая и довольная, выскользнула за дверь, оставив после себя только запах сладкого шампуня и вибрацию в воздухе. Уэнсдей осталась одна. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она медленно поправила очки, которые запотели от жара собственной кожи, и перевела взгляд на экран. Курсор все так же моргал в конце недописанной фразы: «...и тогда убийца нанес последний...». Она смотрела на эти буквы, на эту историю чужой смерти, и впервые за вечер темные уголки ее губ тронула тень улыбки. Не мрачной. Почти счастливой. Потому что настоящая, пульсирующая жизнь только что грубо и сладко прервала ее за работой. И это был самый лучший сюжет, который только мог с ней случиться. Лариса была дьяволом во плоти. Но дьявол был прекрасной музой. — Принеси мне салфетки!