Расскажи

— Чего ты желаешь, супруг мой? Иван не хочет её слушать, Иван не хочет её видеть, Иван сжимает веки плотно-плотно, будто это может помочь. Не помогает. — Тебя нет. Нет. Нет. Татьяна ухмыляется. У Татьяны алые губы, алое платье и длинные, алые ногти. Она инфернальная, полупрозрачная, парящая в воздухе. Но, почему-то, материальная. Её ногти царапают щёку и это неприятно. Она ему не приятна. — Я есть. Я реальная. Нет тебя. Ты же умер. Умер. Умер. Умер. Слово отскакивает от пола и потолка, влетает в сердце Ивана снова и снова. Умер. Она права. Он умер там, в другом мире. Он помнит отвратительный жар простыней, тупую боль в груди. И сухие глаза своей жены тоже помнит. — Раз я мёртв, зачем ты приходишь ко мне? Разве это не моя роль: стать призраком оскорблённого мужа? Она смеётся не весело и не наигранно. Зло, цинично. Совсем как в жизни. — Я перед тобой ни в чём не виновата. Ты знал, что я не невинна, ты знал, что я больна. Я не лгала тебе, я не изменяла тебе, я не убивала тебя. Мстить не за что. Что же насчёт первого вопроса… Татьяна наклоняется низко-низко. Иван дрожит и сглатывает. На месте нахальных карих глаз чёрные провалы. — Я же тоже умерла. Ещё до нашего брака, когда моя первая любовь закопала меня живьём. Одна моя часть, выкопанная и спасенная, продолжила жить. Но другая осталась в цепях Преисподней. Когда та Татьяна умрёт, мы станем с ней единым целом. Пока же у тебя есть только я. Мёртвая, грешная. Злой дух, демон. Она живая мучила его при жизни, превращая их брак в сплошной кошмар. Она мёртвая приходит к нему: слишком часто, чтобы он мог о ней забыть, слишком редко, чтобы боялся всегда. Приходит и говорит, говорит, говорит. — Так что бы ты хотел со мной сделать? Я живая особо не давалась тебе. Смазала простыни ядом, когда ты однажды попытался потребовать исполнения супружеского долга. В другой раз опоила снадобьем, отбирающим мужскую силу. Много ли раз ты имел её после первой брачной ночи? По пальцам одной руки пересчитать. А ты ведь хотел меня. Признайся, хотел. Так расскажи, чтобы ты со мной сделал. Скажи. Она смеётся и гримасничает, её голос летит к небесам и опадает брошенным камнем. Иван отворачивается. Может если не видеть, получится не слышать. Получится не думать. — Варвара рассказывала, что по мнению зарубежных учёных, супругам важно рассказывать друг другу о таких желаниях. У нас идея не прижилась, конечно, общество возмутилось. Но ты же знаешь. Я плевала на эти устои. Расскажи, как бы ты брал меня, если бы была возможность. Иван молчит. Губы сжимает, почти до крови кусает, но молчит. Он не будет поддаваться этой ведьме. Она доводила его при жизни. Он не хочет позволять ей упиваться его страданиями после смерти. Он будет держаться. Татьяна ждёт несколько минут. Терпеливо ждёт, молча. Только улыбается так же нахально, но это ещё можно терпеть. Пытаться. Молчание затягивается, и, притворно, вздохнув, женщина смотрит на него обманчиво мягко. Взглядом умного филина, обращённого к мыши. — Вот как. Не хочешь делиться с женой своими маленькими похотливыми фантазиями. Ладно. Тогда говорить буду я. Помнишь Дмитрия? Нет. Нет, нет, нет. Иван не знал графа Дмитрия Воронцова в живую. При жизни его жизни дипломатом его величества был другой человек, Воронцов только в помощниках ходил. Но от неё он слышит это имя часто. Слишком часто. Дмитрий Воронцов любовник Татьяны. И она хвастается этим снова и снова. — Мы с ним проделали это упражнение. Знаешь, рассказать о своих желаниях и всё такое. Хочешь, перескажу, чего желала я. Нет. Иван качает головой, как заведённый, силится что-то сказать, начать протестовать. Татьяна лишь улыбается. Она всегда лишь улыбается, когда ему плохо. Злобная, однажды похороненная стерва, которая мнит себя главной жертвой. — Для начала, я бы хотела, чтобы он меня поцеловал. Ни невинно, разумеется, а с огоньком, со страстью. По-французски. Иван пробует зажать уши руками. Бесполезно. Голос Татьяны проникает в мозг, звучит внутри его головы. — Но это так, ребячество. Потом пусть распустит мне волосы. Как заниматься этим с высокой причёской? И сюртук свой пусть снимет. И рубашку. Иван пытается закрыть глаза. Становится только хуже. Картина целующихся Дмитрия Воронцова и Татьяны не выходит из головы. И с каждым её словом фантазия всё ярче. — Дальше пусть укусит мочку моего уха и языком проведёт вдоль раковины. У меня очень чувствительные уши, знаешь? Однажды он довёл меня только с их помощью. Иван не знает. Иван не играл с её ушами, Иван вообще плохо помнит, как брал её. Действительно, по пальцам одной руки. — Дальше шея там, ключицы. Это всё приятно, но мимолетно. Главное потом. Платье. В такие моменты оно кажется таким тесным и душным. Мешающим. Пусть снимает его медленно, чтобы я понимала, что сейчас произойдёт. Чтобы дрожала в предвкушении. Иван дрожит. При жизни Татьяна никогда так не разговаривала. Страстно, упоённо. Желающе. — Пусть разбирается со шнуровкой медленно, осторожно. Чем дольше открывается устрица, тем она вкуснее. Когда же непослушные шнуры поддадутся, он проведёт вверх по моим рукам, до самых плечь. Аккуратно стащит платье вниз, и оно упадёт к моим ногам. Как опавший осенний лист. Как лепесток розы. Её метафоры слишком банальны и слишком поэтичны. Это заставляет фантазию Ивана работать только лучше. Хуже. — Дальше грудь. Я обожаю, когда он играет с моей грудью. Когда сжимает, ногтями врезаясь. Когда теребит соски. Когда наклоняется и целует. Не люблю следов на теле, но ради возможности ощутить его зубы на коже готова потерпеть. А какой у него гибкий язык… Иван не выдерживает, смотрит прямо на неё. Татьяна раскраснелась, разрумянилась. Её заводят собственные слова, фантазии. Которые ей так легко привести в реальность. Под алым платьем быстро вздымается грудь. Иван почти помнит её мягкость и тяжёлость в руках. Иван хочет ощутить это ещё раз. — Конечно, я не буду стоять как бревно. Я тоже буду гладить его плечи и грудь. Он натренированный, в отличие от некоторых. Тело горячее, как вулкан, твёрдое, как сталь. Я так люблю касаться его губами. Люблю, когда остаются сверкать нити моей слюны. Эти плечи, этот торс, эта спина. Я плавлюсь, как лёд весной. Он ведь даже никогда не видел этого Дмитрия Воронцова. Иван не хочет представлять его так тщательно, особенно в постели с Татьяной. Иван не может перестать слушать, не может перестать видеть. На его смуглых щеках приступает румянец. — Но больше всего я люблю его член. Больше твоего, но не такой большой, чтобы это было больно. Когда он входит в меня, я чувствую себя такой наполненной, такой счастливой. Мне ни с кем не было так хорошо. Его Татьяна была холодной ведьмой. Она не могла произносить такие слова да ещё и с таким чувством. Она не могла быть такой распаляющей. — Конечно, я люблю, когда он входит в меня, когда берет по-обычному. Но недавно у меня появилась новая страсть. Когда Дмитрий связывает мне руки и надевает повязку на глаза это так возбуждает. Я люблю видеть его покорным псом у своих ног, но и сама не прочь покориться такому человеку. Обычно я помогаю себе внизу, но в такие моменты, когда я могу лишь раздвигать ноги и обхватывать ими его спину, когда верёвка и простыни натирают кожу, когда меня пронзает его член и ласкает его рука — я заканчиваю быстрее и острее. И хочу чтобы это повторялось вновь и вновь. Иван втягивает воздух сквозь зубы. Он кажется таким горячим, обжигающим горло. Его член болезненно напрягаться и встаёт, стоит лишь представить обнажённую Татьяну со связанными руками и завязанными глазами, с раздвинутыми ногами и блестящей от смазки промежностью. Наверное в такие моменты она стонет и умоляет, так нежно и мелодично. Так не похоже на её обычный нахальный тон. Так восхитительно. — Надо же, что я вижу. Ты возбудился от рассказов о том, как твою бывшую жену берёт другой. Ты настолько жалок или настолько сильно хотел бы оказаться на его месте? Резкий контраст ощущается как удар под дых. Иван поднимает налитые кровью глаза. Татьяна стоит, склонившись, со своей неизменной, ненавидимой ухмылкой. Насмехается. Тот же тон злой радости. Будто не она только что рассказывала о своих желаниях. Никакого румянца иди быстро вздымающейся груди. Даже глаза не застелены страстной проволокой. Опять возвышенная гордая сука. Снова. Иван злится, до чёрных пятен перед глазами. Та, страстная и желающая Татьяна досталась Дмитрию Воронцову. Ему же перепала лишь испорченная версия, которая насмехалась, унижала и не давалась в руки. Сука, сука, сука. — Да, я хотел бы трахнуть тебя. — Татьяна наигранно-удивлённо поднимает брови. Будто не этого добивалась. — Вставить бы тебе какую-нибудь палку в рот, чтобы не кричала, и долго, часами владеть тобой. Брать со спины, а лучше на четвереньках, как суку. Порвать твоё отвратительное красное платье и входить, входить, входить. Сжимать твою чувствительную грудь, наматывать волосы. Проникать глубже и глубже. До бесконечности, пока не устану. И делать так снова. И снова. И снова. Иван кричит. Его щёки горят, глаза застилают слёзы. Татьяна улыбается, и есть в этой улыбке что-то ласковое. Она ничего не делает, не касается его, но воздух словно сгущается и оборачивается вокруг его члена. Словно рука. Мужчина стонет, перед глазами мутные. Через минуту он уже сам обхватывает свой член. Картины с голой, желающей Таней перед глазами. Её мягкий, страстный голос в ушах. Он не выдерживает. Внутри нарушает горячий шарик и он всё больше, и больше, и больше. Иван кончается с грудным стоном и её именем. Татьяна разглядывает его несколько минут, и насмешка в её глазах какая-то добрая. Потом разворачивается и уходит в плотный молочный туман, куда он не в силах за ней последовать. — Жаль. Но я всё ещё не могу желать того же, что и ты. Голос женщины растворяется вместе с её фигурой. Иван остаётся один. До следующего раза.