burn off from the rush

Майк не до конца уверен, что его разбудило, но в том, как он открывает глаза, присутствует какая-то испуганная срочность, что указывает на некоторую содействующую силу, отличную от его привычной, классической бессонницы. Он моргает, глаза медленно привыкают к окружающей его темноте, когда грубые очертания силуэтов начинают принимать форму: высокий потолок сарая, гнилая древесина стропил. Он думает, что, тогда, может быть, его разбудил какой то звук, но быстрый взгляд по комнате дал понять, что все остальные еще спят, неподвижно скомкавшись в своих спальных мешках. Густая пелена сна сначала дает Майку повод отмахнуться, перевернуться на месте, и только когда его рука касается участка, на котором ранее было тёплое, твёрдое тело, до него доходит — получается, то, что его разбудило — это отсутствие, а не вторжение. Он приподнимается на локте, спальный мешок шуршит в тишине. — Уилл?, — шепчет он. Ответа не последовало, чего и ожидал Майк. Он не знал, куда в непосредственной близости Уилл мог запропаститься, не знал, почему тот встал, просто чтобы снова лечь в пятнадцати футах отсюда. Он потирает глаза одной рукой, затем окончательно поднимается, спальный мешок сваливается в скомканную кучу вокруг его пояса. В сарае так же тихо и неподвижно, как и обычно, однако дверь приоткрыта, впуская в комнату тонкий серебряный луч лунного света, освещающего разбросанные кучи мусора. Майк избавляется от спального мешка, выпутывая ноги из синтетического материала, пытаясь свести шуршание к минимуму. Здесь сплошь собралась чутко спящая толпа, и ему совсем не нужно, чтобы вся комната проснулась и запаниковала вместе с ним. Его ботинки лежат в нескольких футах от него, и он не может завязать шнурки в темноте, но это ничего, — думает Майк, шагая по сараю. С надеждой, что Уилл всё равно ушёл не настолько далеко, чтоб ему нужно было завязывать шнурки на своих ботинках. Как только Майк толкает дверь, найти его не занимает много времени. Уилл прислонился к тюкам сена, и взгляд Майка притягивается к нему мгновенно, словно магнетизм — он освещён в профиль, серебристый и холодный лунный свет скользит по изгибу его носа, он возится в кармане, совсем не подозревая, что Майк заметил его исчезновение. Но только до того момента, пока Майк не закрывает за собой дверь сарая, заставляя Уилла испугаться, и мягкий щелчок защёлки не разносится эхом по поляне. Внезапно что-то падает на землю — Уилл выронил что-бы то ни было, что только что достал из кармана, оборачиваясь на Майка с широко распахнутыми от удивления глазами. — Оу, — выдыхает он, пока не решаясь поднять только что упавший предмет. — Ты напугал меня. — Я напугал тебя?, — недоверчиво спрашивает Майк, щурясь от жалящего надвигающегося ветра. На улице мороз, и его свитер не особо защищает от холода; он засовывает руки в карманы спортивных штанов и поднимает плечи к ушам. Если бы он знал, что так сильно похолодает, возможно, он бы не стал стричь волосы. — Ты напугал меня. Я проснулся, а тебя не было. Уилл слегка морщится, засовывая руки в карман своей собственной куртки. — Прости, — говорит он. — Я не думал, что ты заметишь. Я здесь всего минуту. Майк бесцельно пожимает плечами, а затем преодолевает расстояние между ними в четыре быстрых шага. — Я думаю, наверное, я услышал, как ты ушёл, — говорит он, несмотря на то, что Уилла уже не было, когда он открыл глаза. Альтернативный вариант — он просто настолько привык к присутствию Уилла, что его тело начало испытывать подсознательные висцеральные реакции каждый раз, когда Уилл покидает территорию. Это настолько неловкая мысль, что Майк почти предпочел бы, чтобы Уилл думал, что тот просто наблюдает за тем, как он спит, следит за ним по ночам и перешёл в режим настоящего сталкера. — Прости, — снова сказал Уилл, его плечи сгорбились, повторяя позу Майка. — Тебе стоит вернуться спать. — Всё нормально, — отвечает Майк. Его челюсть напрягается, борясь с желанием поболтать, но, несмотря на холод, это спокойная ночь — окружающее их поле пустынно, тишина почти зловещая, а воздух свежий при каждом вдохе. Быстрый взгляд вверх открывает сверкающее звездное полотно на не по сезону чистом полуночном небе. — Хорошая ночь, — добавляет он, внезапно почувствовав себя более чем немного неловко, стоя перед Уиллом вот так, с расшнурованными ботинками, без куртки, пытаясь не дрожать. — Я мог бы просто постоять с тобой здесь минуту. Если ты не против. Глаза Уилла мечутся между его глазами, как будто он пытается понять, серьёзно ли говорит Майк или нет. — Конечно, нет, — говорит он, видимо приходя к выводу, что Майк не просто издевается над ним. — И здесь пахнет намного лучше, чем внутри. Майк мягко смеётся. Его шнурки немного волочатся по земле поля, цепляясь за подошвы ботинок, когда он переминается с ноги на ногу, так что он наклоняется, чтобы поспешно завязать их, опасаясь споткнуться и выставить себя полным дураком. Одна неаккуратная петля в другую, и тут мелькает что то белое в рыхлой соломе, разбросанной по земле, всего в нескольких футах от ноги Майка. Это, должно быть, то, что Уилл ранее уронил — Майк тянется за предметом, поднимаясь, и только когда он уже протягивает его Уиллу, до него доходит, что это. — Оу, — говорит Майк, уставившись вниз на пачку Мальборо. — Это... Уилл прикусывает нижнюю губу, просовывая свою руку в руку Майка, пальцами сжимая пачку. — Может быть, — говорит он, выглядя немного смущённым, но не настолько, чтобы казаться извиняющимся — очевидно, больше из-за того, что его поймали, чем из-за чего-либо еще. — Что? Собираешься сдать меня? Его голос повышается в конце, несомненно становясь насмешливым, однако Майк все равно морщит нос. Майк, конечно, всяким может быть, но он точно не стукач. — Мне не пять, — замечает он. Уилл резко рассмеялся, все еще сжимая пачку в одной руке — он её не открывает, но и не убирает. — Нет, мне всё равно, я просто... я не знал, что ты... Он неопределённо машет рукой перед собой, и ситуация внезапно становится намного яснее: Уилл, исчезающий из своего спального мешка посреди ночи и выскальзывающий на улицу, не из-за случайного похищения или странного случая одержимости, а из-за секретного перекура и контрабанды, к которым Майк даже не знал, что тот имеет интерес. Уилл немного небрежно пожимает плечами, а затем открывает пачку. — Только иногда, — говорит он, вынимая другую руку из кармана куртки и вытаскивая сигарету одним плавным, отработанным движением. Прерывистый взгляд вниз показывает, что пачка почти наполовину пуста, и Майк задаётся вопросом, как давно она у него. Если это что-то новое, то не провел ли Джонатан шесть месяцев в Леноре, куря травку, в то время как Уилл курил прямо по соседству... Или, может быть, это ещё более раннее явление, начавшееся где-то в последние пару лет — пачка сигарет, украденная у его мамы, Хопа, или из обветшалого круглосуточного магазинчика неподалеку. Иногда, — сказал Уилл, но, может быть, это просто значит, что реже, чем Джойс, которую Майк видел с сигаретой в руках чаще, чем без. Майк всё ещё смотрит на сигарету, незаметно лежащую на ладони Уилла, и затем Уилл берет её между двумя пальцами. Он задумывается на мгновение, а после передает пачку Майку. — Хочешь? — небрежно спрашивает Уилл. Майк уверен, что это откровенно комично, как быстро взлетают его брови, но он ничего не может с этим поделать. — Оу, — говорит он. — Я не знаю, я никогда... Он замолкает, чувствуя себя необъяснимо нелепо, как будто он признаётся в чём-то гораздо более глупом, чем это есть на самом деле. Уилл снова пожимает плечами, но этот небрежный жест полностью нивелируется подлинной искренностью в его глазах. — Ты не обязан, — сказал он. — Ты просто кажешься... заинтересованным. Может быть, ему стоит придержать свой язык за зубами насчет того, что его предполагаемый интерес, вероятно, был связан не столько с сигаретами, сколько с тем, что их курил Уилл. — Конечно, — услышал себя Майк, пытаясь не думать о том, как странно выглядит Уилл, стоя здесь в этой грёбанной куртке в стиле преппи с цветными блоками и кроссовках, шарящий в кармане в поисках зажигалки. — Почему бы и нет, правильно? — Ты действительно никогда?, — спросил Уилл, наконец вытаскивая из кармана коробок спичек, а не зажигалку, вопреки ожиданиям Майка. Он снова поворачивает пачку Мальборо в сторону Майка, и на этот раз тот берёт одну сигарету, пытаясь сделать вид, что её легкость не так уж и непривычна для его руки. — Ни разу? — Нет, — сказал Майк, пытаясь понять, стоит ли ему оправдываться. — Что? Так сложно в это поверить? — Я просто подумал, ты знаешь, легче стрельнуть у кого-нибудь сигарету, чем раздобыть выпивку, — задумчиво произнес Уилл. Он спрятал сигареты обратно в карман и, опираясь обеими руками на стог сена позади себя, сделал осторожный шаг на тюк, уже покоившийся у них в ногах — а затем, когда тот выдержал его вес, он подтянул себя вверх, качая ногами. — И ты это уже сделал, так что... — Ну, сейчас не так уж и много мест проверяют удостоверения личности, — сказал Майк, немного вытягивая шею, чтобы посмотреть Уиллу в глаза. — Чьи они тогда? Уилл стреляет в него односторонней легкой боковой ухмылкой, и сердце Майка переворачивается в груди. — Мамины, — говорит он, подтверждая примерно треть подозрений Майка. — У неё их так много, что она никогда не заметит пропажу. Или, может быть, ей просто всё равно. — Не Джонатана? — спрашивает Майк, наблюдая, как Уилл возится со спичечным коробком. — Или Хоппера? — Джонатан не очень-то интересуется сигаретами, — фыркает Уилл, будто это какая-то их внутренняя шутка. Майк ухмыляется в ответ. — А Хоппер курит только нефильтрованное дерьмо — это мерзость. Даже моя мама держится от него подальше. — Фу, — произносит Майк. Уилл пытается вытащить спичку и впервые Майк замечает, как сильно у того трясутся руки, достаточно, чтобы увидеть это даже в темноте, и он задаётся вопросом, из-за чего это — от холода, может быть, или от нервов, или от чего-либо ещё, что заставило его проснуться посреди ночи, чтобы выйти покурить в одиночестве. Он думает, испытывал ли Уилл когда-нибудь тягу к этому, жаждал ли он когда-нибудь дозы, не делало ли это его таким же беспокойным и нервным, каким Майк постоянно чувствует себя в последние дни. Раздражённая ямочка формируется между его бровями, и когда он, наконец, вытаскивает спичку, он не может достаточно крепко схватить её, чтобы зажечь. — Чёрт, — бормочет Уилл себе под нос, — Прости, подожди... — Дай, — перебивает Майк, протягивая руку. — Позволь мне. Уилл мгновение пристально смотрит на него, а затем передает спички. — Ты знаешь как? — Ну же, — усмехается Майк, берёт спичку и сильно проводит один раз по боковой стороне коробка. Она моментально воспламеняется, тепло от неё небольшое и локализованное, но резко контрастирующее с холодным воздухом. Майк подносит её вверх, держа пальцы подальше и говорит, забавляясь, — Я умею пользоваться спичками. — Верно, — говорит Уилл. Он, возможно, немного краснеет, но тяжело точно сказать под покровом темноты. Он обхватывает сигарету губами, и Майк повторяет движение, они оба наклоняются к зажжённой спичке. — Я просто имел в виду... когда ты поджигаешь, — начинает Уилл, слегка приглушённо, — Это... вот так, — и тут кончик сигареты вспыхивает от огонька. Нельзя сказать, что Майк категорически против, но, вероятно, ему не стоило бы так сильно этим очаровываться — медленная затяжка, то, как напряжение мгновенно уходит из тела Уилла, стоит ему трепетно прикрыть глаза. Это кажется отрепетированным, почти ритуальным, будто Уилл делился с ним чем-то особенным, секретом, в который ещё никого не посвящали. Майку не понравился запах дыма, когда Уилл выдохнул спустя мгновение, поворочивая голову в сторону ровно настолько, чтобы не выпустить облако Майку в лицо, но ему нравилось чувство, будто они сейчас заодно, будто это ещё одна грань Уилла, которую он познаёт, пока весь остальной мир остаётся в неведении. Майк подносит свою собственную сигарету к губам, глубоко затягивается, а затем гасит спичку. Дым заливает его рот, горький и резкий, на вкус в тысячу раз хуже, чем его запах, улавливаемый в коридорах школы. Он тут же отшатывается, глаза щиплят, наполняясь слезами, и он открывает рот, чтобы что-то сказать — может быть, фу, или мерзость, или что за чёрт, но в итоге из него вырывается, — О господи, — сквозь хриплый, надрывный кашель. — О господи, — повторяет Майк, чтобы подчеркнуть свою мысль, потому что с первого раза, по его мнению, не совсем понятно... — Это чертовски отвратительно. Уилл выглядит так, будто он изо всех сил старается не засмеяться, но смех всё же проскальзывает. — Прости, — говорит он. — Я решил, что ты должен узнать сам. — Тебе это нравится? — недоверчиво спрашивает Майк. Внезапно этот ничем не примечательный маленький предмет между его пальцами становится самой отвратительной вещью на свете. Он хочет выбросить это — далеко-далеко, туда, где оно не сможет снова причинить ему вреда, и единственное, что его сдерживает — это сухое сено, разбросанное по земле. У Майка есть ощущение, что поджог сарая может быть не самой продуктивной тратой их времени, вне зависимости от того, приближается ли потенциальный апокалипсис или нет. — Ты привыкнешь, — говорит Уилл, поднося сигарету обратно ко рту. Майк уже чувствует, как его голова немного кружится, и он становится весёлым в том смысле, в котором он ещё не уверен, нравится ли ему, и он не знает, от дыма ли это или от того, как Уилл не отрывает глаз от Майка всё время, пока затягивается, его губы мягко превращаются в улыбку, когда он снова выдыхает. — Я привык есть консервированные бобы на завтрак, — раздражённо фыркает Майк. — Это не значит, что мне это нравится. — Смешно, — безэмоционально отвечает Уилл. Он кивает в сторону руки Майка. — Тебе не обязательно докуривать. Майк не намерен докуривать, но он, по крайней мере, попытается сделать это правильно. Ещё одна затяжка — на этот раз короче, более осторожно, и... — Ох, — мгновенно произносит Майк, — Ох, нет. — Оказалось, что и во второй раз не лучше. — Ладно, — упрекает Уилл. — Это уже твоя вина. — Я знаю, знаю, — говорит Майк, смеясь сквозь кашель. Ему определенно не нравится это головокружение, и он не понимает, как Уилл его вообще терпит, не говоря уже о том, как он целенаправленно его ищет. — Я просто подумал... ты сказал, что к этому привыкаешь. — Я имел в виду, типа... спустя несколько попыток, — говорит Уилл, слегка посмеиваясь. — Не спустя несколько минут. — Он протягивает руку, выхватывает обгоревшую спичку из пальцев Майка и выбрасывает на землю. Он тянется за сигаретой тоже, но затем делает паузу. — Ты можешь потушить её, знаешь. Вокруг Майка нет ничего, что можно было бы использовать как пепельницу, поэтому он просто бросает сигарету, мгновенно втаптывая окурок в землю, пока не убеждается, что она потушилась. В его животе появилось странное чувство, будто он слишком много выпил, и он закрыл глаза, опираясь на стог сена, на котором сидел Уилл. Отдаленно он осознаёт, как близко его рука находится к бедру Уилла; в настоящее время он не может заставить себя позаботиться об этом. Запах дыма начал заполнять пространство вокруг них, ещё не совсем затхлый, но разбавленный воздухом, едкий и слабый. Уилл стукает по сигарете, несколько хлопьев пепла падают с кончика, едва не задевая колено, медленно опускаясь на землю. Он задумчиво смотрит на Майка, словно может смотреть сквозь него, думая абсолютно о чём угодно. — Тебя что-то беспокоит? — подсказывает Майк. Уилл снова прикусывает нижнюю губу, переживая об этом. — Это как-то глупо. — Попробуй, — говорит Майк. — Просто... — начинает Уилл, затем снова делает паузу. — Моя мама говорила мне, знаешь, о том, что когда она была нашего возраста, она прогуливала уроки, чтобы покурить под трибунами или где-либо ещё... — И целоваться с Хоппером, — предлагает Майк, ухмыляясь. Уилл состроил лицо. — Фу, — сказал он. — Пожалуйста, не говори этого. — Прости. — Это просто, — говорит Уилл, снова запинаясь и отводя взгляд. — Я подумал, может быть... я не успел сделать много всяких штук, которые делают старшеклассники, из-за того что... ну, в общем, не важно, ты знаешь, но я подумал, что, может быть, это могли бы быть мы когда-нибудь. Всего разок или два, чтобы посмотреть. Майк удивленно моргает. — Курить под трибунами? Если Уилл не покраснел до этого, то сейчас он точно краснеет. — Как я уже сказал, — говорит он. — Глупо. Забудь. — Эй, нет, — упрекает Майк. — Не будь таким. Уилл одаривает его долгим, раздражённым взглядом, а затем закатывает глаза. — Нет, — говорит он, и само по себе это не очень мило, но в этом раздражении есть что-то, что ощущается очень тёплым, неравнодушным и знакомым, и Майк не может удержаться от того, чтобы приблизить руку к ноге Уилла, совсем немного. — Я имел в виду, типа... квинтэссенция подросткового бунта, вроде того. Что-то, что делают все в нашем возрасте. Я курю одну из этих сигарет, пытаясь сделать вид, что они хороши на вкус, а ты... ты пропускаешь подготовку к математическому анализу, чтобы пожаловаться на учителей, и переживаешь из-за поступления в колледж. — И ты предлагаешь мне сигарету, чтобы успокоить, — добавляет Майк, — а затем меня рвёт прямо на трибуны... — Ладно, нет, — говорит Уилл, но теперь он смеётся. — Никого не рвёт, ладно? — Меня могло бы, — говорит Майк, одновременно в восторге от того, как озарилось лицо Уилла, насколько иначе он выглядит сейчас. В сравнении с тем, как было несколько часов назад, когда они ложились спать, теперь он счастливый, расслабленный. Он краснеет, горячась от мысли: это сделал он, лишь немного. И никотин тоже, но в большей степени Майк, наверное. Майк это сделал. Это довольно глупая, нелогичная цепочка мыслей, но не то чтобы Майк когда-либо был рационален, когда дело касалось Уилла. — Прости, — произносит Майк спустя какое-то время, когда Уилл ничего больше не говорит. — За то, что всё складывается не так, я имею в виду, — добавляет он, когда брови Уилла поднимаются вверх. — Такие штуки не могут быть нормальными для нас. Это такая обыденная вещь — настолько, что Майк даже не ожидал, что Уилл об этом задумывается, или что если он вообще и задумывался о школе, то это были бы мысли об оскорблениях, нацарапанных на их шкафчиках несмываемыми чернилами, о подножках в коридорах, о панических атаках в туалете и о проваленном экзамене по математическому анализу. Но никак не о чём-то скучном и непримечательном, как это. Уилл задумчиво хмыкнул, затем бросил свой собственный окурок на землю. Майк провел кончиком ботинка по нему тоже, втирая его в землю, прежде чем тот успел что-нибудь поджечь. — Да ладно, — говорит Уилл, пожимая плечами. — Всё равно, кому вообще есть дело до трибун, знаешь? Они скучные. Я думаю, это просто больше про... — Он взмахнул ногой в воздухе, позволяя пятке отскочить от сена и вернуться, и вдруг стал выглядеть немного смущённым. — Что? — спрашивает Майк. Уилл снова пожимает плечами. — Ну, у нас никогда ничего не бывает нормальным, — говорит он, что заставляет Майка, усмехаясь, выдохнуть через нос. — Я просто имел в виду, типа... — он смотрит вдаль, на линию деревьев, на небо — это было больше про то, что ты был там со мной? Если это имеет смысл? Это звучит как вопрос, словно это Майк говорит что-то, что Уилл не понимает. По-началу на мгновение слова до него не доходят, и это просто Уилл сидит здесь, очень намеренно не глядя на Майка, и маленькие соломинки сена колят ногу Майка сквозь флис его спортивных штанов, и ветерок разносит запах сигарет по всей поляне, и странный вкус во рту у Майка, а затем... — Оу, — говорит Майк, когда в его голове, наконец, щёлкнуло: Уилл думал обо всех этих глупых, обыденных вещах, о которых никто никогда бы не стал вспоминать с ностальгией — обо всех глупых моментах старшей школы, вроде трибун, тестов по математике и поступлений в колледжи, но в основном он думал об этом в контексте Майка. То есть, он хотел сделать всё это вместе с Майком. Это довольно странная мысль, но она определённо не из неприятных, и она согревает Майка больше, чем когда-либо могли согреть свитер или сигаретный дым. — Ты хотел... посидеть под трибунами со мной? — Нет, — решительно говорит Уилл. Он целится быстрым, шутливым ударом в колено Майка, но тот легко уворачивается, и поджимает губы. — Ну, да, я думаю, — задумчиво добавляет он секундой позже. — Я хотел посидеть под трибунами... с тобой. В этом есть акцент, которого не было, когда Майк был тем, кто говорит — с тобой, словно центральная точка всего предложения теперь другая, словно Майк в центре, словно... Уилл хочет быть с Майком, а всё остальное лишь второстепенные детали. Это похоже на предвзятость подтверждения, словно Майк ищет что-то, чего нет, просто потому что он хочет, чтобы это было. Хочет ли он, чтобы это было? Он обдумывает это, позволяя мысли укорениться, пока Уилл ёрзает на месте, его колено упирается в бедро Майка. — Поправь меня, если я не прав, — начинает Майк. Эффект от сигарет ещё не спал, несмотря на то, что прошли минуты с момента, как Майк последний раз затянулся, и когда он встречается взглядом с Уиллом, это заставляет его чувствовать странное головокружение. — Но... я почти уверен, что есть способы заставить меня провести время вместе, не включающие в себя футбольное поле и пачку сигарет. Странное головокружение усиливается, когда Уилл не отвечает, а лишь продолжает смотреть на него с выражением лица, которое Майк не может до конца определить. Майк также не уверен, как близко они друг к другу, или когда его рука переместилась с небольшого пространства рядом с ногой Уилла на его колено, прижавшись ладонью к ткани. Уилл бросает взгляд вниз в тот же момент, когда Майк это замечает. Он собирается убрать руку, извиниться — это всего лишь сигарета, Майк, чёрт возьми, не пьян, и нет ни одной причины для того, чтобы он вдруг стал вести себя как тотальный чудила, когда Уилл говорит, — Да? Это сказано настолько тихо, что Майк почти не услышал, и что-то в тоне Уилла заставило его нахмуриться. — Да, — говорит он, а затем, через секунду, сжимает колено Уилла, надеясь, что это его успокоит. — Очевидно... я имею в виду, если ты действительно хотел, мы могли выскользнуть и выкурить дурацкую сигарету, я бы не был против, но... знаешь. Мы также могли бы заняться чем-нибудь ещё. Чем угодно... для меня это не важно. Затем, Уилл издает звук, что-то сродни кашлю или, может быть, смеху, резкому, испуганному и неожиданно сухому. — Да? — снова говорит он, а затем отводит взгляд. — Чем, например? Тусоваться во время стратегического собрания, на которое я не приглашён, потому что все думают, что я могу быть шпионом? Майк моргает, застигнутый врасплох внезапным кривым, лишенным юмора тоном голоса Уилла. — Уилл... Уилл сжимает губы, глаза расширяются, будто он удивлён своими собственными словами не меньше, чем Майк. — Извини, — говорит он, на этот раз тише. — Я знаю, что это несправедливо. Это несправедливо, действительно несправедливо, и ещё несправедливее то, что Уиллу постоянно достаётся вот так, но Майк правда не знает, что он может сказать, чтобы Уилл почувствовал себя лучше. Он внезапно очень хорошо осознаёт, как расположена его рука на ноге Уилла, и то, как Уилл наблюдает за ним, оценивая реакцию. Майк нахмуривается. — Ты расстроен? Уилл качает головой. — Нет. Прости. Я просто... скучаю по тебе, я думаю? Ты знаешь, это — он жестикулирует между ними одним пальцем — самая долгая наша встреча за весь последний месяц? — Да, — тихо отвечает Майк. Конечно, он знает. Он хочет что-то сказать, может быть, — что, конечно, он знает, что перетащил свой спальный мешок к Уиллу в надежде ловить его вовремя, чтобы обменяться несколькими полусонными фразами, прежде чем усталость дня настигнет их, что он старается идти рядом с ним, когда они разлучаются, пытаясь держаться к нему настолько близко, насколько это возможно, что иногда он чувствует, словно не может дышать, когда Уилл слишком долго находится далеко... но, наверное, это слишком, чтобы высказывать всё сразу. В конце концов, единственное, что вырывается наружу, — Я знаю. — Так что, типа... — говорит Уилл, набирая скорость и внезапную, неизвестную резкость с каждым словом, которое выходит из его рта, — Я знаю, что у нас всех никогда ничего не бывает нормальным, но, ты знаешь, после всего того, что уже случилось — он обрывается, неопределённо кивая в сторону сарая и людей, находящихся внутри, — я, наверное, думал, что всё будет нормальным хотя бы для нас. Типа, я и ты. Относительно. Резкость, кажется, улетучилась из голоса Уилла так же быстро, как и появилась, словно он израсходовал весь свой скудный запас топлива. Майк сбился со счёта, как часто он желал вернуться к нормальности, пусть даже это было мимолетное быстротечное ощущение — желания, задуваемые на самодельных именинных тортах и падающие звезды на чистом тёмном небе, — но его осенило, что, возможно, сейчас он чувствует себя наиболее нормально за долгое, долгое время: просто разговаривает с Уиллом за сараем, как будто они всего лишь двое подростков, выскользнувшие ночью на улицу. Это приятное чувство — успокаивающее, умиротворяющее. Простое присутствие Уилла оказывало на него такой эффект почти всегда. Уилл ёрзает на месте, когда пауза затягивается, потому что Майк не может гарантировать, что он не проболтается и не скажет что-то чрезвычайно неловкое, если откроет рот прямо сейчас, — например, может, ту самую мысль, которая пришла ему в голову о том, что он чувствует себя умиротворённым и спокойным в присутствии Уилла, словно он какой-то созависимый мега-фрик, а затем рука Уилла дёргается, короткое, прерванное движение в сторону одного из его карманов, будто он снова собирался потянуться за сигаретами. Майк задаётся вопросом, наблюдая, как Уилл берёт верный курс и снова кладет руку на сено ладонью вниз, а не из-за этого ли Уилл вообще сюда пришёл — не жаждал ли он ощутить вкус нормальности, словно это наркотик, не был ли он так расстроен её отсутствием, что это так сильно заставило его волноваться, и он не мог успокоиться без никотинового удара в кровь. И тут, — на долю секунды, мысль, которая ощущается почти мучительно, чтобы её даже признать, — Майк задаётся вопросом, чувствовал ли Уилл когда-либо то же самое к нему: успокаивает ли его присутствие Майка, умиротворяет ли, заземляет ли. Думать о том, что Уилл когда-либо грустил, расстраивает, но Майк надеется, что это правда, что, может быть, это хорошо, что Майк здесь, с ним, что, может быть, это помогает. Делает всё лучше. Он снова сжимает колено Уилла. — Я тоже скучаю по тебе, — говорит Майк. Это звучит до смешного искренне, даже без каких-либо усилий. — Мне жаль, что в последнее время всё так хаотично. Уилл мгновенно качает головой. — Это не твоя вина. Я думаю, это просто... — он делает паузу, смотря вдаль, пока подбирает слова. — Как ты сказал, — он медленно продолжает, — я думаю, у нас никогда ничего не будет нормальным. Но это хорошо, — добавляет Уилл с небольшой улыбкой. — Мне это нравится. — Мне тоже это нравится, — говорит Майк. — Даже если мне не нравится это. — Он указывает свободной рукой на землю, где в грязь въелись окурки. Когда Уилл смеётся, уголки его глаз морщатся, что выглядит неожиданно искренне. — К слову, — продолжает Майк, воодушевлённый реакцией, — я считаю, что трибуны в школе Хоукинса всё равно отстойные. Уилл снова смеётся, на этот раз немного неуверенно, словно потакая очередной прихоти Майка. — Да? Почему? — Ну, — замечает Майк, — там всегда прилеплена куча жвачки снизу. Уилл задумчиво поджимает губы. — Это правда. — И тебя бы всё равно отчитали за курение, — говорит Майк, — потому что какой-нибудь учитель, вероятно, почувствовал бы запах от тебя. Уилл согласно кивнул, а затем его колено подтолкнуло Майка в сторону, где-то между его бедром и ягодицами. Майк спотыкается, двигаясь вперёд, и непреднамеренно оказывается между ног Уилла, а его хватка на бедре Уилла инстинктивно усиливается, когда он восстанавливает равновесие. Он выпрямляется, ослабляет хватку и уже готов к тому, чтобы извиниться, на случай, если это было больно, на случай, если это было слишком, но Уилл уже улыбается ему, его глаза сверкают весельем. — Это тоже правда, к сожалению, — говорит Уилл. — И, — начинает Майк, а затем делает паузу, не до конца уверенный в том, к чему он клонит. Он сглатывает, горло пересохло от холодного воздуха и остатков дыма, задержавшихся в его рту, и от кое-чего ещё. От близости, может быть, или от осознания того, что всё это время он был прав лишь наполовину — присутствие Уилла не только заземляет и успокаивает, теперь это что-то, что заставляет голову Майка кружиться, делает его ладони потными, а сердце мучительно громким в груди, может быть, даже слышным на том жалком подобии расстояния, которое Майк пытался создать между ними. Брошенный им ранее комментарий нежелательно всплывает на поверхность, на первый план в его сознании, эта мерзкая, мерзкая история о том, как Джойс и Хоппер курили вместе, и делали всё остальное, чем любят заниматься ученики старшей школы Хоукинса в свободное время, когда речь идёт о запрещённых вещах и никого нет рядом. Ему не стоит искать в этом скрытый смысл, он знает, потому что Уилл пришёл сюда за передышкой, чтобы успокоиться, подумать и, что особенно важно, чтобы его не обременяли специфическая склонность Майка додумывать, чрезмерно анализировать и прочие раздражающие вещи, но он ничего не может с этим поделать. Он достаточно близко к Уиллу, чтобы слышать мягкие звуки каждого вдоха и выдоха, и бедро Уилла тёплое и твёрдое под его собственной дрожащей рукой, и вдруг он понимает, в некотором роде — сигареты и спички, почему Уилл ищет это специально. Он задаётся вопросом, что произошло бы, если бы он попросил у Уилла ещё одну, на этот раз в контексте того, что его тело перегружено адреналином и нервозностью. Он задаётся вопросом, успокоило бы это его, чувствовалось бы головокружение желанным, а не дурманящим, успокоил бы никотин бабочек в его животе, вместо того, чтобы завязывать в нём узлы. Майк по-прежнему не может продолжить свою мысль, а Уилл всё ещё смотрит на него. — И? — подталкивает Уилл. — И, — продолжает Майк, пытаясь вспомнить, о чём он думал, прежде чем в его нервной системе произошло короткое замыкание. — И, ты знаешь... под трибунами находится печально известное место для поцелуев, так что... — Майк замолкает, внезапно смущаясь от того, что вообще затронул эту тему. Он не знает, почему сделал это, не знает, почему увёл разговор от относительно безопасной темы, которую они обсуждали — засохшая жвачка и рассерженные учителя, но это то, о чём он думал перед тем, как его нервную систему перемкнуло: как близко они сейчас друг к другу, как они находятся лицом к лицу, на уровне глаз, как Майк, вероятно, пялится прямо на губы Уилла, теперь, когда он думает об этом, и как он всё ещё делает это... Майк отрывает взгляд от изгиба лука Купидона Уилла как раз вовремя, чтобы увидеть, как он поднимает брови, словно говоря: продолжай. — Так что, — повторяет Майк, потому что, чёрт возьми, он ни за что не скажет это. — Так что. — Да? — снова говорит Уилл. Майк прочищает горло. — Типа... В любом случае, тебе не хотелось находиться рядом со всем этим, вроде бы. — Нет, — говорит Уилл, а затем смеётся, мягко и весело. — Вроде бы нет. — Так что, вероятно, лучше, если мы просто посидим здесь тогда, — говорит ему Майк. — Ну, я думаю, наверное, да, — говорит Уилл, явно просто потакая очередной прихоти Майка. Тем не менее, от внимания Майка не ускользает, как взгляд Уилла устремляется вниз, как он слегка наклоняет голову вперёд, сокращая и без того минимальное расстояние между ними миллиметр за миллиметром, слишком приближаясь к тому, чтобы полностью его преодолеть. Его взгляд устремляется ещё ниже, к руке Майка на его бедре, и затем он сглатывает. — Эм... почему? Рука Майка до сих пор дрожит? Было бы очень неловко, если это так, теперь, когда Уилл пристально смотрит на неё. Было бы ещё более неловко, если бы Майк ошибался всё это время, если бы его склонность к додумыванию и чрезмерному анализу наконец подвела его, и, может быть, он совершенно промахнулся в чём бы то ни было, о чём говорил Уилл, заявляя, что хочет быть с Майком. Может быть, он не имел в виду это, и, может быть, Майк вот-вот совершит абсолютно катастрофическую ошибку. — Ну, ты знаешь... здесь хорошо, и нет засохшей жвачки, и тебя не отчитают, и, эм. Я тоже здесь. Если тебя это вообще убедит. — Верно, — прошептал Уилл. Майк ожидал, что он скажет что-нибудь по поводу комментария о том, что он тоже здесь — шутливое замечание, если он чувствовал себя хорошо, чуть более резкое, если нет, но на этот раз, похоже, мысли Уилла заняты не тем, чтобы подкалывать Майка. — И, эээ — Майк наблюдал за движением горла Уилла, когда он сглотнул, — ещё кое-что? — Ещё кое-что? — тупо повторяет Майк. — Это... это про поцелуи. — Оу, — шепчет Майк. Один из них наклонился ближе, и Майк не уверен кто, но даже то небольшое расстояние между ними, кажется, исчезло — больше нет подушки, которая защищала бы Майка от ужасных, устрашающих, импульсивных решений. То есть, если бы он наклонился вперед, лишь слегка; то есть, если бы он просто наклонил голову немного вправо; то есть, если бы он использовал руку на ноге Уилла в качестве опоры, чтобы подтянуть себя вперед, или переместил бы её куда-нибудь ещё — выше по бедру, или к талии... — Верно, — говорит Майк, после того, как прошли самые длинные несколько секунд в мире, и Уилл не подталкивал его дальше. — Да, здесь... ничего такого тоже не происходит. — Правда, — говорит Уилл. Он делает паузу, а затем отстраняется, поворачивает голову и оглядывает поляну. Майк даже не успевает начать оплакивать потерю близости, корить себя за собственное бездействие, как Уилл возвращается, так же близко, как был только что, и даже ближе. — Определенно никого не вижу, — тихо говорит Уилл, дыхание жарко обволакивает губы Майка. Весь этот театр создает впечатление шутки — это и должна быть шутка, — но это так не ощущается. Ничего из этого больше не ощущается шуткой, чем-то, от чего Майк может отмахнуться или посмеяться. Это ощущается очень, очень реальным — выдохи Уилла в его щёку, запах сена и свежего ночного воздуха вокруг, факт того, что они уже пятнадцать минут разговаривали о гипотетических поцелуях, и теперь рот Уилла находится менее, чем в нескольких дюймах от его собственного, и Майк больше не может думать. Логически он понимает, что вот-вот произойдет, но он не знает, как преодолеть этот барьер, — как перейти от гипотетического к чему-то очень реальному и очень ощущаемому. — Да, — хрипло говорит он едва слышным голосом, — типа... тебе не хочется находиться рядом со всем этим. Очень неловкие моменты. Это, вероятно, божественное вмешательство, что Майк случайно не произнёс слово сосаться, но что-то в этом, в любом случае, развеселило Уилла, потому что Майк может практически чувствовать, как его губы расплываются в небольшой улыбке, в результате чего раздаётся прерывистый выдох. — Это было бы так уж плохо? — спрашивает Уилл. Майк слышит, как из него вырывается нервный смех, что лишь усиливает улыбку Уилла. — Что, смотреть, как кучка незнакомцев — и на этот раз божественные силы, кажется, прекратили вмешиваться, — сосутся? — Майк морщится, закрывая глаза и пытаясь притвориться, будто он не сказал только что сосутся, когда лицо Уилла Байерса буквально и фактически в дюйме от его собственного. — Да, — заканчивает он, и Уилл ещё не отстранился и не закатил глаза, так что всё, должно быть, в порядке... — Думаю, да. Ещё один выдох, обволакивающий его губы. — Майк, — шепчет Уилл, звуча более, чем немного раздражённым, но всё ещё таким нежным. Глаза Майка всё ещё закрыты, когда он отвечает с бешено колотящимся сердцем, — Да? Он осознает, что вот-вот произойдет за секунду до того, как это происходит, но этого времени недостаточно, чтобы подготовиться, чтобы даже приблизиться к этому. Губы Уилла встречаются с его губами, неуверенные и немного смещённые с центра, и рука Майка всё ещё на бедре Уилла — вероятно, дрожащая теперь, как и у Уилла, и волосы Уилла щекочут лоб Майка, и от него немного пахнет дымом, и Майк думает, что есть большая вероятность, что он не дышит. Уилл отдаляется ровно настолько, чтобы между их губами образовалось расстояние, равное ширине волоса, и выдыхает медленным, вибрирующим голосом. — Прости, — бормочет Уилл, в его голосе едва слышна дрожь между двуми слогами, — это... Рука Майка определённо дрожит на ноге Уилла — от холода, вероятно, а также от всего остального, и он слепо перемещает другую руку к боку Уилла, на небольшую впадину между его талией и бедром. Уилл вздрагивает от этого движения, внезапно резко вдыхает через нос и напрягается, словно собирается отстраниться. Майк не может придумать ничего более катастрофического. — Да, — выдавливает Майк, разум всё ещё находится под воздействием вкуса табака и головокружения от никотина, а теперь ещё и это — теперь Уилл. Он перемещает свою вторую руку тоже, притягиваясь к теплу, исходящему от тела Уилла, и Уилл вздрагивает от неожиданного прикосновения. Из-за того, как они расположены, Уилл немного выше него, и он достаточно отодвинут назад, чтобы у Майка не было возможности наклониться так, как ему хотелось бы; он не может сказать да, конечно или что угодно, что угодно, а затем притянуть Уилла и поцелуем стереть любые оставшиеся у него сомнения. Всё, что Майк может — это усилить хватку на талии Уилла, приподнять своё лицо к его лицу и молиться, что этого достаточно, чтобы развеять любые сомнения, которые ещё могли остаться — что это очевидно, что Майк хочет этого так же сильно, может быть, даже больше, чем он думал, может быть, даже больше, чем этого хочет Уилл. Ещё один прерывистый вдох от Уилла; руки касаются лица Майка с обеих сторон, и губы Уилла снова встречаются с его губами, на этот раз увереннее, голоднее. Майк чувствует, что он издаёт звук ещё до того, как слышит его, что-то между ахом, вздохом и стоном, вибрирующим где-то глубоко в его груди. Губы Уилла приоткрываются, и на мгновение Майк забывает, почему он когда-то был против этого — курения, замещённой фрустрации, деструктивных механизмов совладания с трудностями. Уилл всё ещё пахнет дымом, резким и горьким на его языке, неописуемо подавляющим, когда Уилл прижимается к нему полный желания и такого, такого голода. Это незнакомое чувство — когда тебя касаются так, как будто хотят тебя, когда тебя целуют так, как будто хотят тебя. Майк издаёт резкий неестественный вздох, прижимаясь к губам Уилла, и руки Уилла дергаются на его щеках в ответ, скользя назад и зарываясь в его волосы, притягивая лицо Майка бесконечно близко, пока шея Майка не начинает почти болеть от напряжения, пока его руки не начинают чесаться от непреодолимого желания пошевелиться — схватить Уилла за бедра или плечи, отбросить челку Уилла с его лица, которая волочится по лбу и щекам Майка, прикусить нижнюю губу Уилла, пока тот не начнёт задыхаться в его рот, открываясь для него... Майк задается вопросом: это ли то, чего хотел Уилл? Это ли то, чего он так жаждал всё это время? Пытался ли он найти этому замену в спичках и испачканных смолой ногтях, мерзких нефильтрованных сигаретах Хопа и мерзких косяках, наспех скрученных Джонатаном? Поцелуи Уилла превратились в медленные и глубокие, но не менее нерешительные, растягиваясь настолько, чтобы дать возможность перевести дыхание. После последнего, затяжного поцелуя он отстраняется, их губы всё ещё соприкасаются, носы всё ещё прижаты друг к другу. Кончики пальцев Майка проскользнули под футболку Уилла, впитывая тепло, жадно высасывая его. Это может быть даже опаснее, чем никотин — Майк не настолько заинтересован в том, чтобы снова брать в руки сигарету, но это... это... Он наклоняется для последнего поцелуя, и Уилл позволяет ему, их губы медленно и лениво соприкасаются друг с другом, прежде чем они отстраняются. Руки Уилла скользят ниже к шее Майка, большой палец успокаивающими круговыми движениями поглаживает над пульсом сонной артерии Майка, наверняка слишком быстрым, чтобы быть нормальным, слишком сильным, но Майк не может заставить себя на самом деле смутиться. Дыхание самого Уилла немного участилось, стало прерывистым и затруднённым напротив губ Майка, поэтому он почти уверен, что Уилл сможет сложить два плюс два относительно нынешнего состояния Майка, даже не измеряя пульс. — В порядке? — спрашивает его Майк. Они достаточно близко, чтобы соприкоснуться губами, когда Майк говорит это, и этого почти достаточно, чтобы он отказался от всякого самообладания, подтолкнул Уилла к дурацкому тюку сена и поцеловал его, пока остальные не проснутся, пока рассвет не окутает поляну вспышками водянистого света, пока холод поздней ночи не уступит утренней прохладе, пока не останется никаких правдоподобных отрицаний того, что они здесь делали, прижавшись к задней стенке сарая с раскрасневшимися губами и растрепанными волосами. Однако Уилл принимает решение за него. — Да, — тихо отвечает он, руки отпускаются ниже с шеи Майка до тех пор, пока не останавливаются на груди, и на его лице отчётливо читается удовлетворение даже в темноте — щеки розовые, а улыбка, вероятно, могла бы полностью осветить всё ночное небо. Майк открывает рот, собираясь что-то сказать — например, что Уиллу стоит навсегда выбросить всю свою пачку сигарет, и просто затаскивать Майка куда-нибудь в угол и целовать до потери сознания всякий раз, когда у него возникает такое желание — и тут внутри сарая раздаётся грохот, слышный сквозь стену за ними. Это приглушённый звук, но достаточно отчётливый в тишине, чтобы они вздрогнули и отскочили друг от друга настолько, насколько позволяла близость. — Чёрт, — бормочет Майк, напрягая слух. — Что это было? — Я не знаю, — говорит Уилл, широко раскрыв глаза. Несколько секунд ничего не происходит, а затем раздаётся ещё один звук — более тихий, сдержанный стук, следом быстрый приглушённый обмен голосами, а затем снова тишина. Уилл ловко сползает со стога сена, на котором он сидел, приземляясь у ног Майка, и стряхивает со штанов отдельные соломинки сена. — Я даже не знаю, чего я больше боюсь, — шепчет Уилл. — Того, что на нас, возможно, сейчас кто-нибудь нападёт, или того, что появится Нэнси и оторвёт мне голову одновременно и за то, что я курю, и за то, что развращаю её младшего братишку. — Нэнси не настолько пугающая, — говорит Майк, словно он не видел её с дробовиком в руках всего каких-то двенадцать часов назад. Он морщится, а затем начинает поправлять себя... — Я имею в виду, что она... — и тут до него доходит остальная часть предложения Уилла, поначалу слегка завуалированная тем, с какой небрежностью тот произнёс её. — Ладно, эй, ну же, — запинаясь произносит Майк, чувствуя, как лицо мгновенно заливает краской. Он тянет Уилла за рукав. — Ты всего лишь немного поцеловал меня. — Хм, — напевает Уилл. Он снова слегка улыбается Майку, легко и игриво, точно так же, как он делал уже миллион раз, но сейчас это ощущается по-другому, приобретает новый контекст из-за рук Майка на бёдрах Уилла, которые он совсем не хочет сдвигать, а руки Уилла покоятся на запястьях Майка, и тут до него доходит, что Уилл флиртует с ним. С ним флиртуют, и это Уилл флиртует с ним. Может быть, Уилл всё-таки был в чём-то прав, рассуждая о поиске нормальности, обрядах посвящения и всём таком, потому что внезапно происходящее кажется самой нормальной вещью на планете, и Майк никак не может насытиться. Наверное, нет ничего более типично-подросткового, чем это: выскользнуть туда, где тебе быть строго не положено, быть пойманным на поцелуе с парнем, который тебе очень, очень нравится, и хотеть повторить это всё завтра, или прямо сейчас, или в любой момент, когда Уилл снова позволит Майку поцеловать его. К чёрту спортзал старшей школы Хоукинса, — думает Майк, пока Уилл тянет его за руку обратно к сараю по усыпанной мусором дорожке. К чёрту беговую дорожку и все трибуны в этом богом забытом месте. Конечно, он бы пошёл за Уиллом куда угодно — даже в потный угол их школьного спортзала, чтобы курить сигареты, которые даже не нравятся Майку, — но сейчас ему больше хочется просто позволить Уиллу и дальше втягивать его в это. Привычка, сторонником которой Майк не является, но — он думает о губах Уилла на его губах, о резком вкусе дыма на его языке, о руках Уилла, твёрдых и непоколебимых на его лице — он также и не не сторонник этого. — Пойдём, — шепчет наконец Уилл. — Давай вернёмся внутрь.