Ангел с окраины.

В этом городе ночь была единственным временем, когда Пугод чувствовал себя живым. Днём всё давило — работа в баре, где вечно орала музыка и липкие руки тянулись к стойке, вечно недовольный хозяин, вечно уставшие глаза в зеркале заднего вида. А ночью город выдыхал, затихал, и можно было просто идти. Пугод любил такие прогулки. Иногда он заходил в круглосуточные магазины за газировкой, иногда садился на остановках и смотрел на пустые дороги, а мог просто стоять посреди моста и смотреть на чёрную воду внизу. Но в ту ночь ноги принесли его на окраину их маленького городка. Он сам не знал, почему пошёл именно туда. Может, хотел посмотреть, как луна отражается в свете старой церкви. Может, просто тянуло в те места, где редко бывают люди. Церковь Святой Марии стояла здесь сто с лишним лет, пережила войны, перестройку, лихие девяностые и теперь тихо доживала свой век, приютившись между новостройками и пустырём, заросшим бурьяном. Говорили, что её никогда не закрывали. Ключи были у сторожа, у батюшки, у нескольких старушек, но двери всегда оставались открытыми для любого, кто ищет утешения. Но Пугод не искал утешения. Он лишь мимо проходил, и цвет чисто случайно увидел. Неяркий, тёплый, золотистый, что пробивался сквозь мутное стекло витража, на котором едва угадывался лик святого. Странно. Он знал, что по ночам в церкви никого не бывает. Сторож уходил в одиннадцать, а батюшка жил в другом конце города. Кому понадобилось молиться в третьем часу ночи? Любопытство — грех, говорят. Но Пугод никогда и не был особо набожным. Он свернул с дорожки, бесшумно ступая по мокрой траве, и подошёл к окну. Оно было высоко, но рядом рос старый клён — Пугод влез на нижнюю ветку, ухватился за ствол и заглянул внутрь. И забыл, как дышать. Он не сразу понял, что он видит. Ангел? Мозг отказывался обрабатывать картинку, подсовывал логичные объяснения: может, это скульптура? Или кто-то нарядился для спектакля? Или у него самого от недосыпа поехала крыша? Но скульптуры не дышат. А этот — дышал. Медленно и всем телом, и от каждого вздоха перья чуть шевелились, переливались в свете ламп. Пугод вцепился в ветку, чтобы не упасть. Он был в длинной светлой рубахе, почти до пят, свободной, струящейся при каждом движении. Его крылья.. они были огромными — такими огромными, что, казалось, не должны помещаться в пространстве церкви. Белые, с лёгким золотистым отливом у основания, с перьями, которые мягко светились в полумраке, отражая свет ламп. Они были сложены, но не плотно — кончики опускались на каменный пол, чуть подрагивая. Ангел молился. Это было видно даже тому, кто никогда в жизни не переступал порог церкви. Вся его поза — склонённая голова, сложенные на груди руки, даже эти огромные крылья, которые он, кажется, специально подобрал, чтобы не мешали. Он хотел отвести взгляд, спрыгнуть, убежать, сделать вид, что ничего не было, но не мог. Ангел был прекрасен. Не было в нём той холодной, иконописной красотой, от которой веет музейной пылью. Тёмные волосы падали на лицо, скрывая черты лица, но даже так было видно — это не человек. Слишком идеальный. Ангел стоял на коленях, склонив голову так низко, что лоб почти касался камня. Его губы беззвучно шевелились, читая молитву. Он видел много странного за свои ночные прогулки. Однажды он видел, как пьяный мужик разговаривал с фонарным столбом, уверяя того, что они учились в одной школе. Видел, как две кошки дрались посреди дороги, а вокруг них собирались зрители — бродячие собаки, сидевшие кружком. Видел даже падающую звезду, которая оказалась спутником, сходящим с орбиты. Но такого... Такого не могло быть. Ангелы не ходят по земле. Ангелы не живут в маленьких городках и не молятся в старых церквах посреди ночи. Или живут? И вдруг голову поднял. И Пугод замер. Ему показалось, что сердце сейчас проломит рёбра и выскочит наружу. Он смотрел прямо на окно, и прямо на него. Сквозь мутное стекло и ветки клёна. Пугод замер, забыв, как дышать. Его глаза были светлыми, очень светлыми. В них не было зрачков — или они были такими маленькими, что терялись в этой глубине. И в то же время в них была бесконечная мудрость, от которой хотелось то ли упасть на колени, то ли заплакать, то ли просто смотреть вечно. Ангел медленно поднялся. Крылья расправились за его спиной — заняв собой добрую половину церкви. Одно из них почти коснулось ближайшей колонны, и Пугод увидел, как перья мягко скользнули по камню, не повреждая ни его, ни себя. Ангел сделал шаг к окну. Потом ещё один. Пугод наконец нашёл в себе силы дёрнуться, инстинктивно пытаясь отпрянуть, забыв, что сидит на ветке. Рука соскользнула, и он кувыркнулся вниз, больно ударившись коленом о корень и приземлившись на четвереньки в мокрую траву. Воздух вышибло из лёгких, в глазах потемнело, но адреналин уже гнал кровь быстрее, заставляя вскочить, хромая, пятясь назад. Дверь церкви скрипнула. И ангел вышел наружу. Крылья были сложены, но не спрятаны — они мягко струились за его спиной, касаясь земли, и Пугод вдруг подумал, что это, наверное, очень неудобно. Ангел имел тонкие черты лица, бледную кожу, губы, тронутые лёгкой синевой, будто он замёрз. Но глаза — эти глаза смотрели прямо в душу. Он стоял на пороге, не делая попыток приблизиться, просто рассматривая незнакомца. И Пугод смотрел в ответ, чувствуя, как страх медленно сменяется чем-то другим. Чем-то, чему он не мог подобрать названия. — Ты видел, — сказал Ангел глядя на него. Голос у него оказался тихим. Не то чтобы шёпот, но очень ровным, без эмоций, хотя в глазах что-то мелькнуло — может, любопытство, может, страх. Пугод не умел читать ангельские взгляды. Он открыл рот, но язык прилип к нёбу. Он только мотнул головой — то ли «да», то ли просто судорога. Ангел склонил голову набок. Жест был почти птичьим, и крылья за его спиной чуть шевельнулись. — Ты не кричишь, — заметил он. — Люди обычно кричат. — Я... — голос Пугода сел, пришлось откашляться. — Я не люблю кричать. Это было глупое объяснение, но ангел, кажется, принял его. — Ты замёрз, — сказал он вдруг. — И промок, и разбил колено. Пугод опустил взгляд. Действительно, колено кровоточило сквозь разорванные джинсы, и только сейчас он почувствовал боль. — Ерунда, — сказал он хрипло. — Заживёт. Ангел снова посмотрел ему в глаза. И вдруг сделал шаг вперёд. Пугод дёрнулся, но не убежал. Ангел приблизился почти вплотную — так близко, что можно было разглядеть каждое перо, каждую прожилку на крыльях. От него пахло ладаном и ещё чем-то неуловимым — может, дождём, может, небом, может, просто чистотой. — Можно? — спросил ангел, протягивая руку к его лицу. Пугод кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Тёплые пальцы коснулись его щеки. Провели по скуле, остановились на подбородке, чуть приподнимая. Ангел всматривался в его лицо так, будто читал книгу, написанную на незнакомом языке. — Ты не боишься, — сказал он наконец. — Нет, — выдохнул Пугод. И удивился собственной честности. — Не боюсь. Ты красивый. Ангел моргнул. В его светлых глазах мелькнуло что-то — может, удивление, может, любопытство. — Меня никогда не называли красивым, — сказал он. — Люди обычно боятся. Или просят, или плачут. — А ты что — не знал? Ты в зеркало смотрелся? Там же — он обвёл рукой силуэт ангела, — ну, это всё. Ангел опустил взгляд на свои крылья, будто видел их впервые. — Я привык, — сказал он просто. — Это ведь моё тело. Я не думаю о нём. — А зря, — Пугод осторожно, боясь спугнуть, поднял руку и замер в сантиметре от ближайшего пера. — Можно? Ангел замер и его дыхание сбилось на секунду, а глаза расширились. — Никто никогда... — начал он. — Можно? — повторил он тише. Ангел кивнул и Пугод коснулся. Перо было мягким. Невероятно мягким — как пух, как облако, как то, чего просто не бывает в реальности. И тёплым, под пальцами Пугод чувствовал, как по перу пробегает дрожь. Ангел выдохнул. Громко, судорожно, прикрывая глаза. — Тебе больно? — испугался Пугод, отдёргивая руку. — Нет, — голос ангела дрожал. — Нет. Просто... никто никогда... это слишком... — Приятно? — Да, — выдохнул ангел. — Очень. Он открыл глаза, и Пугод увидел в них что-то новое. Что-то человеческое.. может уязвимость, страх или надежду. — Ты первый, кто не побоялся прикоснуться, — сказал он тихо. — Первый за много лет. — Сколько тебе лет? — спросил Пугод. — Много, — он улыбнулся — впервые за этот разговор. Улыбка была робкой, неуверенной, но от неё у Пугода внутри всё сжалось. — Очень много. Я уже не считаю. — А имя у тебя есть? — Нео. — Нео, — повторил Пугод, пробуя имя на вкус. — Красиво, тебе подходит. А я Пугод. — Пугод, — Нео склонил голову, запоминая. — Можно вопрос? — спросил он. — Ты здесь... живёшь? В смысле, ты всегда тут? По ночам? — Я живу здесь, — Нео повёл плечом, и одно крыло чуть приподнялось. — Это моё место. Меня послали сюда много лет назад. Я должен был... — он запнулся. — Неважно. — А почему ночью? Почему не днём? — Днём приходят люди. Им не нужно меня видеть. Им нужна вера, а не доказательства. А ночью я могу... быть собой. Пугод сглотнул. Мысли путались, но одна, самая наглая, уже пробивалась наружу. — Я... я могу ещё прийти? — Зачем? — Ну... — Пугод пожал плечами. — Ты тут один всё время. А я по ночам всё равно гуляю. Можем... не знаю. Разговаривать. Если тебе не запрещено. — Мне много чего запрещено, — тихо сказал Нео. — Но разговаривать... не запрещено… Ты замёрз, Пугод? Идём внутрь, ты замерз. И, не дожидаясь ответа, развернулся и шагнул обратно в церковь, оставив дверь открытой. Крылья его мягко волочились, оставляя за собой тёмные влажные следы. Пугод постоял секунду, глядя на этот светлый силуэт в проёме, и шагнул следом. Внутри церковь оказалась совсем не такой, какой выглядела снаружи. Снаружи — облупившаяся штукатурка, мутные стёкла, покосившаяся ограда. Внутри же царил уютный, тёплый полумрак. Горели лампады у икон, пахло воском и сухими травами, где-то тихо потрескивало дерево — может, половица, может, старая балка под крышей. Нео прошёл вперёд, и крылья его мягко волочились по каменному полу. Пугод шёл следом, не в силах отвести взгляд от этих крыльев. Ему отчаянно хотелось снова прикоснуться. — Садись, — Нео указал на скамью. Пугод сел. Дерево было холодным, гладким, отполированным множеством рук за многие годы. Нео опустился рядом — не на скамью, а прямо на пол, подобрав под себя ноги и сложив крылья так, что они образовали вокруг него подобие кокона. — Ты всегда так сидишь? — Мне так удобно, — Нео чуть повёл плечом. — Скамьи не рассчитаны на крылья. Пугод представил, каково это — всю жизнь сидеть на полу, потому что мебель создана для людей без перьев за спиной. — А что ты делаешь днём? — спросил он. — Прячусь на чердаке. Там темно и пыльно, но крылья помещаются. Я сплю, или смотрю в щель на людей. Они иногда приходят. Молятся, плачут, просят. Я не могу им помочь, но могу... быть рядом. — Ты слышишь их молитвы? — Все. — И что ты чувствуешь? — Боль, — сказал он наконец. — И надежду. Они всегда вместе, как близнецы. Никогда не приходят поодиночке. — А я? — спросил он вдруг. — Ты меня слышал? До того, как я пришёл? Я никогда не молился. Ни разу в жизни. — Ты не молился, — согласился он. — Но ты думал. Много думаешь. Особенно по ночам, твои мысли такие громкие. Они мешают мне спать. Пугод поперхнулся воздухом. — Что? Мои мысли громкие? — Очень, — серьёзно кивнул Нео. — Ты постоянно думаешь о всякой ерунде. О том, что надо купить хлеб, о том, что хозяин в баре плохой, о том, что луна сегодня слишком яркая. И ещё о девушке с рыжими волосами, которая иногда заходит в бар. Ты думаешь, какая у неё кожа на ощупь. Пугод почувствовал, как краснеет до корней волос. Ему было двадцать три, и он думал о таких вещах, о каких думают все двадцатитрёхлетние. Но чтобы ангел это слышал... боже. — Извини, — пробормотал он. — Не извиняйся, — Нео чуть наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на радость. — Это интересно. Я никогда не был близко к людям. А ты... ты первый, кто подошёл так близко. Пугод сглотнул. — Можно ещё? — он протянул руку и замер в сантиметре от ближайшего пера. И Нео кивнул. И Пугод прикоснулся, намного смелее чем в прошлый раз. Медленно проводя пальцами по перьям, разглаживая их, путаясь в мягкости. Крылья под его руками вздрагивали, подрагивали, и Нео сидел, зажмурившись, закусив губу, сжимая пальцами край своей рубахи. — Ты как кошка, — улыбнулся Пугод. — Мурлыкать сейчас начнёшь. — Я не умею, — выдохнул Нео. — Но если бы умел... наверное, да. Они просидели так до рассвета. Пугод гладил крылья, Нео молчал и иногда вздрагивал. А когда за окнами начало светлеть, Нео вдруг встал, прижав крылья плотнее. — Тебе пора, — сказал он. — Скоро люди придут. Первая служба. Пугод поднялся, чувствуя, как затекли ноги. — Я приду завтра, — сказал он. — Если можно. Нео посмотрел на него долгим взглядом. — Приходи, — тихо сказал он. — Я буду ждать. Пугод вышел из церкви, когда первые лучи солнца только начинали золотить верхушки деревьев. Он шёл домой и улыбался, чувствуя на пальцах прохладный след. Пугод приходил каждую ночь. Сначала просто сидел рядом, говорил о всякой ерунде — о работе, о погоде, о людских грехах. Нео слушал, склонив голову, и иногда улыбался едва заметной улыбкой, от которой у Пугода внутри всё переворачивалось. Потом Пугод начал приносить свои вещи. Плед — Нео укутывался в него, сидя на холодном полу, и крылья прятал под ткань, чтобы не мёрзли. Термос с чаем — Нео пил и морщился (ведь слишком сладко), но допивал до конца, чтобы не обидеть. Книгу — которую читал вслух, пока Нео слушал, закрыв глаза, и перья его чуть подрагивали в такт словам. А потом случилось то, что должно было случиться. Пугод не знал, с чего всё началось. Может, с того, что Нео вдруг потянулся к нему сам, впервые за все эти ночи. Может, с того, что Пугод слишком долго смотрел на его губы, пока тот читал молитву. Может, просто накопилось — слишком много ночей, слишком много тишины, и слишком много близости. Они сидели на широкой скамье у алтаря. Крылья его были распахнуты, расслаблены, кончики перьев касались пола. Пугод гладил его по волосам — мягким, пахнущим ладаном. И вдруг его пальцы скользнули ниже, коснулись шеи, ключицы. Нео открыл глаза и устроивший удобнее, посмотрел на него снизу вверх — и в этом взгляде не было капли удивления. — Можно? — спросил Пугод, и голос его сел. Нео кивнул и Пугод наклонился и поцеловал его. Губы Нео были тёплыми, мягкими, чуть солоноватыми. Они не отвечали сначала — просто принимали, раскрывались и впускали. А после ответили. Неумело и робко, будто ангел целовался впервые в жизни. Может, так и было. Крылья Нео дрогнули, приподнялись, обхватили скамью с двух сторон, создавая вокруг них кокон из перьев. Пугод чувствовал, как они касаются его спины, плеч и затылка. Он оторвался от губ, чтобы перевести дыхание, и увидел глаза Нео — расширенные, с пульсирующим в глубине светом. — Я никогда... — начал Нео. — Знаю, — перебил Пугод. — Я знаю. Но если ты хочешь... — Хочу, — выдохнул Нео. — Я не знаю, что именно, но... хочу. Пугод улыбнулся и поцеловал его снова. После отстранился и полез в рюкзак. — Я кое-что принёс, — сказал он, вытаскивая пузырёк. — Чтобы не больно было. Нео посмотрел на маленькую бутылочку с недоумением. — Что это? — Смазка, — Пугод чувствовал, как краснеет, но старался говорить ровно. — Чтобы легче было. Ты же никогда... ну, сзади. Будет непривычно. Надо подготовить. — Подготовить? — Нео склонил голову, и это движение снова напомнило Пугоду птицу. — Я не понимаю. — Я тебе покажу, — Пугод отвинтил крышку, выдавил немного на пальцы. — Можно? Нео кивнул, глядя на него с любопытством. Пугод опустил руку вниз, между ягодиц Нео. Тот вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Первый палец вошёл легко — смазка помогла, да и тело Нео, кажется, само хотело этого. Нео зажмурился, закусил губу. — Дыши, — тихо сказал Пугод, поглаживая другой рукой щеки. — Расслабься. Нео послушно выдохнул, и палец вошёл глубже. Пугод двигал им медленно и осторожно, чувствуя, как Нео дрожит, как его крылья сжимаются и разжимаются в такт дыханию. — Второй, — сказал Пугод через минуту. — Готов? Нео кивнул, не открывая глаз. Второй палец вошёл тяжелее. Нео тихо зашипел сквозь зубы, вцепившись пальцами в край скамьи. — Больно? — остановился Пугод. — Не больно, — выдохнул Нео. — Странно. Но... хорошо. Пугод продолжил. Раздвигал пальцы, растягивал, давал привыкнуть. Нео под ним дышал всё чаще, всё глубже, и когда Пугод коснулся чего-то внутри — какой-то точки, от которой Нео вдруг выгнулся и вскрикнул. — Тут хорошо, да? — спросил он, оглаживая плоский живот ангела. — Да, — голос Нео дрожал. — Что это? — Это то место, от которого будет хорошо, — Пугод нажал ещё раз, и Нео застонал в голос, тут же зажимая себе рот ладонью. — Не молчи, ангелочек. Мне нравится, как ты звучишь. — Грешно, — выдохнул Нео. — А я то думал, ангелы не грешат, — усмехнулся Пугод, продолжая растягивать его пальцами. — Я... я сейчас...так странно! — Нео дёрнулся, и Пугод понял, что тот близко. — Не надо, — остановил он. — Подожди. Я хочу, чтобы я был внутри тебя. Нео посмотрел на него мутным, почти безумным взглядом, но кивнул. Пугод вытащил пальцы, вытер их о свою футболку, после разделся сам — быстро, не думая, боясь, что если остановится, то струсит. Потом навис сверху, опираясь на руки, и замер. — Ты точно хочешь? — спросил он. — Точно, — выдохнул Нео. — Делай что хочешь. Пугод вошёл в него медленно. Очень медленно, останавливаясь после каждого сантиметра, следя за глазами, за дыханием, за тем, как пальцы Нео впиваются в его плечи. Нео зажмурился, закусил губу, и когда Пугод вошёл полностью, выдохнул так, будто всё это время не дышал. — Ты как? — спросил Пугод возле уха, замерев внутри. — Хорошо, — голос Нео дрожал. — Странно. Но очень хорошо. Ты... внутри меня? — Да. — Да-да.. я чувствую. Ты такой горячий. Пугод поцеловал его в шею и начал двигаться. Медленно, тягуче, почти не выходя, просто покачиваясь внутри. Нео под ним вздрагивал, его дыхание сбивалось, а крылья — эти огромные белые крылья — начали двигаться в такт. Они то сжимались, обхватывая их обоих, то распахивались, касаясь пола, и от этого зрелища у Пугода внутри всё колом вставало. Свободной рукой он дотронулся места, где крылья брали своё начало. Нео выгнулся, застонав в голос, и Пугод понял — это самое чувствительное место в его теле. Он гладил, царапал эту кожу, продолжая двигаться, и Нео под ним таял. Стонал, всхлипывал, впивался пальцами и царапал спину, и Пугоду было всё равно. — Я сейчас... — выдохнул Нео. — Я... я не могу... — Давай, — шепнул Пугод, входя глубже. Нео кончил с криком громким и отчаянным, на грани рыдания, и Пугод почувствовал, как внутри него всё сжалось, как пульсируют мышцы, как дрожат крылья. Это было так сильно, что он кончил следом, уткнувшись лицом в шею Нео, чувствуя, как тот дрожит в его руках. После они лежали на скамье — тесно и неудобно. Крылья Нео укрывали их обоих, как одеяло. Пугод гладил перья, разглаживал их, а Нео уткнулся носом ему в шею и молчал. — Ты как? — Я... — голос Нео сел. — Я не знаю, как это называется. Но мне кажется, я стал чуть более человеком. Пугод улыбнулся и поцеловал его в макушку. — Это называется любовь, — сказал он. — Наверное. — Любовь, — повторил Нео, — Какое красивое слово. Между нами любовь. За окнами светало. Первые лучи солнца пробивались сквозь витражи, раскрашивая их разноцветными пятнами. Нео с нежеланием вздохнул и сел, поправляя крылья. — Тебе пора, — сказал он. — Знаю, — Пугод потянулся за одеждой. — Я приду завтра. — Я буду ждать. Они посмотрели друг на друга. И в этом взгляде было всё — и эта ночь, и все предыдущие, и все будущие, которые ещё будут. Нео сидел на скамье, прижимая к груди плед, который блаполучно забрал себе, и улыбался. Едва заметной улыбкой, ради которой можно было пройти пешком полгорода по ночным улицам. Пугод вышел из церкви, когда солнце уже золотило. А Нео остался внутри, прижимая ладони к дереву, которое хранило их тепло. С той ночи в церкви по ночам всегда горел свет. А по городу пошёл тихий слух, что в старой церкви теперь иногда слышны голоса — тихие, и чей-то смех, которого раньше никогда не было. И ещё — что у церкви иногда можно увидеть свет, похожий на отблеск белых перьев в лунном свете.