Шнурки

      Баллы появились перед его глазами несколько минут назад, а Илья все еще стоял на месте, смотря вниз, на свои коньки, с оглушительной тишиной в голове.       Его окликнули.       Кис-энд-край. Смешанная зона. Коридор. Комната ожидания.       Он даже не помнил, как дошел сюда. В голове - все еще белый шум. Практически тот самый, что накрывает после падения, когда лед уже треснул под тобой, а зрители все еще восторженно смотрят, не понимая, что ты только что рассыпался на куски.       Наверное, тело сработало на автопилоте: ноги принесли его в единственное место, где можно было спрятаться от камер, от журналистов, от этих пустых слов «все будет хорошо», которые сегодня все равно никто не говорил - потому что никто не решался.       Рафаэль не пошел за ним. Вроде, сказал вслед что-то о том, что скоро подойдет. Но Илья знал - не скоро. Илья знал, что тренер понимал. И он был благодарен за то, что тот лишь оставил его наедине с собой, не пытаясь поддержать или подбодрить. Вряд ли от этого мог быть толк.       Он сидел на узкой скамейке, вжавшись спиной в холодную стену. Костюм для проката - синий, расшитый стразами, тот самый, в котором он должен был стоять на пьедестале - лип к мокрой от пота спине. Было душно. Нечем дышать.       Коньки он так и не снял.       Он повернул ноющую ногу. И еще раз. Лезвие сияло, будто насмехаясь над ним. Такое яркое и неуместное, на фоне темной комнаты, освещенной лишь маленькой лампой, и на фоне его темных мыслей. Стопа затекла, тупая боль поднималась к щиколотке, но пошевелиться, чтобы расшнуровать ботинки, было выше его сил.       Как это вообще могло произойти? - мысль была липкой и злой. Столько тренировок. Столько раз это делал. Рафаэль смотрел. Папа... Перед глазами на секунду всплыло лицо отца на трибуне - растерянное, непонимающее. Илья зажмурился.       В голове вдруг прокрутились воспоминания.       Тот самый, идеальный прыжок на тренировке, еще в США. То, как все были уверены.       «Ты готов. Это твой день» - сказанное Рафаэлем, сегодня, прямо перед его выходом.       264,49.       Этого мало. Он не смог. Он не знал, сколько еще фигуристов осталось, не знал, какое место займет в итоге - четвертое? десятое? - но знал одно: сегодня он проиграл сам себе. Сегодня он исчез.       Новые слезы пришли неожиданно - просто защипало в носу, а потом мир поплыл. Илья закусил губу, пытаясь сдержаться, но он уже рвано дышал, и капли катились по щекам, падали на колени, на.. дурацкие стразы.       – Твою мать..       Голос сорвался. Сломался. Как и он сам.              Он уронил голову на руки и позволил себе то, что не позволял почти никогда - развалиться окончательно. Плечи тряслись. Всхлипы вырывались наружу, и он даже не пытался их остановить. Потому что не было сил. Потому что внутри не осталось ничего, кроме этой выворачивающей пустоты.       Из коридора донесся приглушенный голос диктора. Разговоры людей. Чей-то смех.       Слезы хлынули с новой силой.       Больше он ничего не слышал. Не слышал и шагов в коридоре. Не слышал, как скрипнула дверь.       Пока тишина вдруг не стала другой.       Кто-то стоял на пороге.       Илья дернулся, резко поднял голову, размазывая слезы по щеке тыльной стороной ладони, готовый вскрикнуть: «Закрой дверь»! - но слова застряли в горле.       На пороге стоял Петр.       Он моргнул.       Наверное, это был просто глюк. Но когда веки снова поднялись, Петр все еще стоял в дверях.       Что.              Илья замер. Рука, которой он размазывал слезы, так и застыла у щеки. В горле застрял всхлип - нелепый, детский, который он пытался задавить обратно в легкие. Получилось плохо. Вырвался какой-то жалкий, сдавленный звук.       Только не он. Только не сейчас. Только не здесь. Только не в таком виде.       Мысли заметались, как угорелые, натыкаясь друг на друга. Он же... он же не должен... Зачем он пришел? Как он его нашел?       – Ты... – голос предательски дрогнул, и Илья его не узнал. Чужой, хриплый, с мокрыми нотками. – Ты чего?              Петр не ответил.       Он просто закрыл за собой дверь. Мягко, почти без звука.       Илья смотрел на него снизу вверх, все еще сидя на скамейке, и чувствовал себя не просто разбитым - будто голым. Без той глупой маски холодного и отчужденного парня, которую он носил годами. Сейчас на нем были только слезы, эти дурацкие стразы и эта ужасная пустота внутри.       Уйди. Пожалуйста, уйди. Не смотри на меня таким.       Останься.       Он даже не понял, откуда взялась вторая мысль. Теплая. Пугающая. Илья отогнал ее, списав на истерику.       – Петь, я.. - начал он, сам не понимая, что хочет сказать. Извиниться? Попросить уйти? Объясниться?       Занятый внутренними метаниями, Илья не заметил, в какой момент Петр оказался так близко.       И… опустился перед ним на колени.       Илья дернулся, едва не врезавшись затылком в стену.       – Ты.. Что ты делаешь? Встань, Господи! – выдохнул он уже гораздо громче, почти срываясь на визг.       Парень, совершенно не обращая внимания на шок Ильи, протянул руку и взял его за щиколотку.       Прикосновение было теплым - обжигающе теплым. Илья замер. Совсем. Казалось, перестал даже дышать.       А Петр уже возился со шнурками.       Медленно, спокойно.. Будто это было самое обычное дело в мире - сидеть на коленях в комнате ожидания и разувать олимпийского фигуриста, своего соперника, который только что размазывал слезы по лицу.       Илья смотрел на его макушку. На русые волосы, падающие на лоб. На то, как сосредоточенно Петр распутывает узел, который Илья сам затянул перед выходом, трясущимися от волнения и адреналина руками.       Что происходит?       В голове было пусто. Белый шум, который гудел там все это время, вдруг стих. Осталось только одно - теплые пальцы на его ноге, скрип шнурков, и странное, непонятное чувство, разливающееся где-то внутри.       Он уже не плакал.       Он лишь сидел и смотрел, как аккуратно с него стягивают коньки. Один, а потом и второй, ставя рядом со скамейкой.       Подвинув ногу уже поближе к себе, он стал медленно стягивать мокрые носки. Они полетели куда то на край скамейки. Надевая кроссовки, Илья вздрогнул, услышав, как совсем рядом с ним заскрипела скамья, под весом чужого тела.       Он, наконец-то закончив с обувью, подтянул колени к себе, положил на них руки и зарылся в них лицом, словно пытаясь спрятаться. Шмыгнул носом. Совсем немного поднял голову, и сразу же наткнулся на его взгляд.       Внутри все задрожало. И не от холода. От того, как Петр смотрел на него - без жалости, без брезгливости. Наоборот, будто видел его настоящего и не отворачивался.       Почему он это делает?       – Ты... - снова начал Илья, но договорить не смог.              Скажи что-нибудь. Спроси. Ударь. Обними. Сделай что угодно, только не сиди молча..              Но он молчал. Просто сидел рядом, теперь глядя перед собой, на пустую стену.       Слезы давно высохли, сами собой, оставив только соленую дорожку на щеках и противное чувство стыда. Хотя, таким сильным стыд уже не ощущался.       Он пришёл. Он не отвернулся. Он снял с меня коньки.                    Илья осторожно, краем глаза, покосился на Петра. Тот сидел ровно, сложив руки на коленях и спокойно сверля взглядом стенку.       Они сидели так, кажется, целую вечность.       Илья все еще лежал на руках, но уже не прятал в них лицо. Петр - пялил в стену напротив. Тишина была густой, но не тяжелой. Илья даже забыл, как дышать ровно, боялся, что всхлип вырвется наружу и разрушит эту странную, хрупкую атмосферу.       А потом Петр заговорил. Тихо, почти шепотом.       – Я тоже однажды сидел.. вот так. – сказал он, чуть хрипловатым, усталым, но теплым голосом.              Илья дернулся, повернул голову. Петр смотрел на свои руки.              – И..? – выдохнул Илья.              – Да ничего. – он повел плечом. – Сначала сидел, потом.. – Петр хмыкнул. – плакал. Долго, конечно. А потом просто понял, что все падают. Все плачут. Этого не избежать. В этом и заключается наш спорт - падать и подниматься. Раз за разом.              Он повернул голову, посмотрел на Илью, прямо в глаза. Тот отвел взгляд, потер переносицу.              – Ты говоришь, конечно, очевидные вещи. Но, честно говоря.. лучше от этого не становится. Ни капли. Ты.. ты понимаешь, сколько лет я к этому готовился? Это не сравнится ни с чем другим. Это ощущается.. просто ужасно. Будто я проиграл не в Олимпиаде, а в жизни. – Илья запустил руку в волосы и закусил губу, не позволяя слезам хлынуть вновь.              – Я понимаю, как это ощущается. Но и ты должен понимать, что это не так, Илья, в том-то и дело. Это лишь ощущение. Это не правда. – Он ненадолго замолчал, и продолжил через несколько секунд, еще более тихим голосом. – Ты же понимаешь? Ты не перестаешь быть Ильей Малининым. Богом четверных. Двукратным чемпионом мира. Тем, кто делает невозможное. – закончил он, с еле заметной улыбкой в глазах.       – Бог четверных.. – Пробормотал Илья, но уже более спокойно. – который, к слову, сегодня даже с тройными не справился. Просто отлично.       – Ты же и сам знаешь. Иногда - гораздо важнее то, что происходит внутри. Несмотря даже на то, насколько ты натренирован. – Петр сказал это так просто. Так, будто то, что он читал его, словно открытую книгу, было чем-то обыденным. Слегка смущенно, Илья кинул взгляд на свои запястья, пытаясь отвлечься.       – Это.. не имеет значения. Неважно, что происходит в жизни, что происходит внутри. Профессионал должен быть готовым всегда. Быть идеальным всегда.       Петр фыркнул.       Коротко и почти беззвучно. Но Илья, услышав, дернулся, как от удара.       – Что? – в голосе снова прорезалась злость, хоть он и не понимал, на кого именно. – Чего ты фыркаешь?       Петр не ответил сразу. Сидел, чуть склонив голову набок, и смотрел на Илью так, будто видел что-то, чего Илья сам в себе не замечал.       – Смотрю на тебя, – наконец сказал он спокойно. – и думаю: как же это знакомо.       Илья нахмурился.       – В плане?       – В плане думать о том, что ты обязан быть идеальным. Что не имеешь права на ошибку. Что любой провал - это конец.       Илья зажмурился.       – Это другое.       – Почему?       – Потому что.. – Он дернул прядь волос. Сильно. – потому что я правда должен был. Понимаешь? Тренировки, диеты, Рафаэль, родители… столько усилий.. все ждали. Я не имел права.       Петр умиротворенно кивнул, будто и правда соглашаясь.       – Ага. Но имеешь.       Илья раскрыл глаза.       – Что?       – Ты имеешь право. На то, чтобы быть неидеальным. На то, чтобы падать. На то, чтобы сидеть здесь, и плакать..       – Я не..       – Плачешь. – Мягко перебил Петр. – Как и все. И это нормально.              Илья смотрел на него и не находил слов. Внутри, каждую секунду, одно заменялось другим - злость, обида, стыд.. но и было еще что-то теплое, что оставалось неизменным.       – Ты вообще.. – он сглотнул. – ты всегда такой?       – Какой? – как всегда спокойно и мягко, спросил Петр, с полуулыбкой на лице, слегка склонив голову.              Илья пожал плечами.       – Знаешь, что сказать. Будто.. все понимаешь.       – Неа. – легко проговорил он. – Ты просто слишком громко думаешь. – он улыбнулся.       Илья моргнул.       – Чего?              – Так и есть. – усмехнулся Петр, стукая его в плечо. Илья задержал взгляд на том месте, где только что была рука Петра, и вновь поднял на того глаза.– У тебя ведь на лице все написано. «Я неудачник», «Я всех подвел», «Жизнь на этом закончилась». И подобная чушь. – Притворно скривился Петр, явно не одобряя подобные мысли.       Илья закатил глаза, но усмехнулся.       Вновь, наступила тишина. Теперь - легкая, обволакивающая. Илья перевел взгляд на Петра, потом на дверь. Еще раз. И еще. У него на языке, все еще крутился вопрос. Важный, но неловкий. Он вздохнул.       – И почему.. почему ты не уходишь?       Петр молчал. Секунду. Две. Три.       – А ты хочешь, чтобы я ушел?       Илья хотел сказать «да». Хотел кивнуть, отвернуться, сделать вид, что ему плевать. Что он справится сам. Что ему не нужна ничья теплая усмешка, и правильные слова, которые он никогда не скажет себе сам.       Но вместо этого, он легко выдохнул одно значимое слово.       – Нет.              Оно повисло в воздухе. Тихое и честное, даже слишком.       Петр кивнул.       – Я не уйду.       Илья смотрел на него и чувствовал, как внутри разворачивается что-то странное.. теплое и важное. Непонятное. Он не знал, как это назвать. Не знал, почему именно Петр. Знал только, что когда он рядом - дышать легче.       – Петь, – позвал он тихо.       – М?       – Спасибо.       Петр не ответил. Просто чуть заметно придвинулся в его сторону, кладя свою руку рядом с его.       Илья закрыл глаза.       Впервые за этот вечер ему не хотелось плакать.