Монреаль. 1976

.

.

.

      Было чертовски сложно выбить разрешение на поездку. Это обсуждалось, переносилось и отменялось десять тысяч раз. В спорткоме Ивану предлагали проявить сознательность и дисциплину — остаться. Тренер, люди партии и бесцветный товарищ из компетентных органов по кругу задавали вопросы для установления уровня его лояльности. Но в конце концов Иван выиграл стране золото полгода назад. В этот раз ему позволили. Финал баскетбольного матча (причина, по которой Иван так сюда рвался) через неделю. Пока что надо потратить время. Итак, он идёт по оживлённой, но организованной территории Олимпийского парка и наслаждается Канадой (товарищ Меркульский, наслаждайтесь не слишком) в компании земляков. Бетонные формы модернистской архитектуры все новые, построенные специально к соревнованиям. Тёплый и влажный воздух успокаивает задымлённые дорогой лёгкие, запах скошенной травы с ближайших газонов вываливает на Ивана чувство лета. Держать в реальности есть чему — выхлопам автобусов, которые кружатся тут везде, доставляя всё больше утомлённых туристов от объекта к объекту. Что ещё из заметного. Атмосфера Скандала из-за гигантских долгов, которые город будет выплачивать десятилетия. Зато какой праздник! Флаги, символы Игр, толпы людей со всего мира. Элегантные парижане, местные канадцы в футболках с кленовым листом, делегации спортсменов в тренировочных костюмах. Много разной речи. Не пялимся, товариш Меркульский. Разумеется, мы понимаем, что это другая страна, и что тут везде иностранцы, куда не поверни голову. Но если кому-то не нравится на Родине, или не нравятся люди Родины, или люди за границей нравятся чересчур серьёзно, кто-то могут так об этом и сказать. Ивану сказать нечего, он уровень своего патриотизма замеряет каждый день после зарядки, и там сколько надо, если надо — журнал учёта покажет. Меж тем, впереди арена. Камерная и крытая, не гигантский стадион. Иван даже не в курсе, что там будут за соревнования: он здесь, потому что сюда его привёз автобус выступающих советских спортсменов. Группу заводят внутрь после проверки документов. Полы блестят, потолки высокие, история спорта излагается в картинках на стенах. Всё такое новое. Иван кутается в олимпийку из-за резкого контраста с летним теплом. Внутри царит прохлада — работают кондиционеры. Запах немного озоновый из-за включенной электроники, а ещё тонко пахнет деревом и лаком. Механический гул и разговоры зрителей наполняют воздух. Трибуны заполнены примерно на восемьдесят процентов — тысячи три человек. Публика не шумная, сосредоточенная, интеллигентная. Только заняв место на длинной скамье своей делегации Иван обращает внимание на то, куда все смотрят. Тёмно-зелёные ковры длинных дорожек перед судьями, освещенные яркими сценическими прожекторами. Белые костюмы, тёмные маски. Иван заглядывает в свою брошюрку — о. Он пришёл на фехтование. Раздаётся ритмичный звук от выпадов по дорожке. Стук — соприкасаются шпаги. Фехтовальщики преследуют друг друга, резко выбрасывают вперёд оружие. На рукаве у одного из них итальянский флаг, у другого — СССР. Одно, два движения. Советский фехтовальщик вытесняет итальянца с дорожки. Из исключительно профессионального интереса Иван следит за ногами, контролем тела. Его почти поражает элегантная агрессивность человека в белом. Шпага бесшумно рассекает воздух. Секунда — Иван не успевает ничего понять — и по залу раздаётся жужжание.       — Фиксатор укола, — подсказывает один из соседей второму. Дальше он говорит про правила, стоит прислушаться, но Иван уже отвлёкся. Что это было? Аристократичная осанка и взрывная, почти уличная атака. Раздаётся резкий выкрик на французском:       — Halte! — и бой прерывается. Под шумные, активные аплодисменты фехтовальщик снимает маску, тряхнув светлыми волосами. Через весь зал, через чуть дымный фон приборов и шум зрителей, Иван видит влагу на его светлой коже слишком отчетливо. Слишком хорошо ощущает просто поразительно высокомерный взгляд для человека, который появился из неоткуда.       — Victoire : Lucian Alferov! USSA! Товарищ Меркульский, вы улыбаетесь так, как не стоит улыбаться советскому гражданину только из-за национальной победы.

***

      Классический аромат любой спортивной раздевалки — лёгкий запах пота и нашатырного спирта. «Третья по коридору, товарищ Меркульский. Он должен быть ещё там». Иван идёт к третьей двери, только убедившись, что рядом нет никаких личностей в штатском или сопровождающих делегации. В тот же момент, как открывается дверь, фиксирует: фехтовальщик только что вышел из душа. Он пьёт воду с полотенцем на бёдрах. Капли стекают по сильной спине, волосы придавлены влагой. Иван отступает назад, стараясь не шуршать букетом, затворяет дверь также тихо, как отворил, и стучит. В спорте нет стеснений обычно, нет ничего особенного в мужском теле посреди раздевалки. Но интуиция подсказывает Ивану, что сегодня не тот случай.       — Вы ведь уже зашли, — негромко говорят из-за двери, заставив Ивана вздрогнуть. — Зачем теперь изображать приличия. По-русски, с московским выговором. Он знал. Немного стыдясь, Иван снова нажимает на ручку, входит. Алфёров разворачивается к нему, закрывая крышкой свою воду.       — Я хотел поздравить с победой, — спохватывается Иван, осознав, что пялится.       — Лестно. Сам товарищ Меркульский, герой Инсбрука — и идёт поздравлять меня ещё в одной тридцать второй финала. Иван никогда не слышал имени Алфёрова прежде. Но и самого его до Австрии никто не знал.       — Каждая великая победа начинается с одной тридцать второй, — серьёзно говорит он и протягивает букет. Фехтовальщик подходит. Забирает цветы мокрыми руками.       — Это клише, товарищ Меркульский, — вежливо улыбается он. Гладиолусы, классические спортивные цветы. Иван выбрал бордовые, потому что они выглядели самыми свежими в единственном цветочном поблизости.       — По вам видно, что не признаете клише, товарищ Алфёров. А стоило бы. Национальная идея требует поддерживать стандарт. Странно взглянув на него из-под пшенично-золотистых ресниц, фехтовальщик откладывает букет на скамейку и делает шаг — ещё ближе к Ивану.       — Разве я похож на того, кто поддерживает стандарт?       — Ни капли. Как же Вы попали на Олимпиаду?       — Я хорошо фехтую, товарищ Меркульский.       — Неужели этого было достаточно?       — Зря вы так. Сами ведь смогли. Пара мгновений проходит в тишине. Иван смотрит ему в глаза, чтобы не смотреть в другие места.       — Это всё, что вы хотели? — Алфёров кивает на букет. Глаза не то холодные, не то вызывающие.       — Вы блестяще выступили, — сдержанно отвечает Иван, — я пойду, не буду мешать отдыху. И не двигается с места. Фехтовальщик улыбается сильнее.       — Оставите мне автограф перед тем, как уйти?       — Конечно. У Вас есть ручка? Алфёров не торопясь подходит к аккуратно сложенной стопке вещей. Подбирает из продолговатой спортивной сумки кожаный кисет — с золотыми узорами, до чего буржуйский — и выуживает оттуда ручку с металлическим корпусом вишневого цвета. Смотрит на Ивана и не делает ни жеста, чтобы отдать ручку. Иван не знает, должен ли потянуться сам.       — Вы знаете, — произносит Алфёров задумчивым тоном, глядя на ручку, — наверное, забыл её в общежитии. Вы ведь живёте в Олимпийской деревне? Будет ли наглостью попросить зайти ко мне в гости? Иван не верит своим ушам. Пока он пытается понять, как это расценивать, фехтовальщик чуть сжимает ручку в голубоватых пальцах — крохотное свидетельство того, что он нервничает. По лицу ни черта подобного не скажешь.       — Если неудобно, я проверю ещё раз, может, завалялась где-то в сумке.       — Не трудитесь, — слишком поспешно качает головой Иван. — Я приду. Во сколько у вас кончается тренировка? Нагие плечи Алфёрова расслабляются — совсем немного, — а уголки губ приподнимаются в размытом выражении довольства. Без предупреждения он берёт руку Ивана, закатывает красно-синий рукав олимпийки до локтя и пишет. Той самой ручкой с гелевой пастой. Острый, вычурно-аккуратный почерк выдаёт в нём чистого буржуя. На коже у Ивана расписание другого мужчины-спортсмена.

***

      Комната в Олимпийской деревне — такая же, как у всех: функциональная. Две узкие койки, два шкафчика, стол у окна, за которым показывают огни и иллюминацию над стадионами. Но даже здесь Алфёров очевиден. На столе лежит журнал — даже не о фехтовании, о моде — на французском. Рядом с потёртым кисетом для рапир изящная фарфоровая чашка (откуда? как провез?) и пачка дорогих западных сигарет «Marlboro». Сам Лука встречает его, прислонившись к косяку, в тренировочных брюках и простой белой майке, промокшей на спине. Волосы влажные, жесты сковало мышечное утомление, но глаза, эти светлые, ореховые глаза… Вот же чёрт. Товарищ Меркульский, пропали вы. Не следовало приходить.       — Товарищ Алфёров, — начинает Иван, застревая в дверном проёме прямо напротив него.       — Хм? — с лёгкой издёвкой произносит тот, не двигаясь. Голос немного хриплый от напряжения связок. — Вы пришли с очередным рапортом о своей благонадёжности? Хорошо, тогда пусть будет «товарищ».       — Вам сложно соответствовать, — признаётся Иван,— Поздравляю с выходом.       — С выходом в одну шестнадцатую, — усмехается Алфёров, отталкиваясь от косяка и направляясь к столу. Он движется легко, но Иван замечает, как на мгновение дёргается мышца на плече — перетренировался, перегрузил. — Не победа, разрешение продолжать пытаться победить. Чай будете? Украинский, с жасмином. Нестандарт, предупреждаю. Иван кивает, переступая порог. Дверь закрывается с тихим щелчком, и мир становится этой казённой клетушкой. Расстоянием между ними в два шага. Голубоватые, с длинными пальцами руки, что привыкли к шпаге, ловко управляются и с чайником. Экономные движения, без суеты. Совершенно чужеродный аромат жасмина заполняет комнату.       — Планы на завтра? — кратко спрашивает Алфёров, подавая чашку. Их пальцы не соприкасаются даже несмотря на узость изогнутой ручки. Это нарочно.       — Баскетбол. Тоже шестнадцатая. Друг играет… из ФРГ.       — Ага, — протягивает фехтовальщик, пристально глядя на него поверх края своей чашки. — Тилль, кажется? Читал в вашем интервью «Советскому спорту». «Дружба народов, скреплённая честной борьбой». Очень идейно. В его голосе нет насмешки. Есть лёгкая, почти невидимая проволока с повешенными консервными банками, натянутая между ними. Чуть-чуть наклонишься, и шум выдаст обоих.       — Да, — сухо подтверждает Иван. — Тилль.       — Он знает?       — А? Алфёров исполняет артистический пасс ладонью. Улыбается в небольшой паузе, заправляет волосы за ухо.       — Что вы… Гениальный фигурист. Германия не дружит со льдом, вспомните одну только шутку Невского на Чудском озере. Готов поспорить, Тилль не способен оценить вас в полной мере.       — Зачем вы лжёте, — зачем-то говорит Иван. Это полушёпот, но Алфёров совершенно точно слышит обвинение. И делает вид, что не слышал. Отставляет чашку, садится на край койки, откидывается на руки. Майка натягивается на груди. Иван заставляет себя отвести взгляд в окно, на угрожающе подсвеченные гигантские олимпийские кольца.       — Вы не придёте на мою шестнадцатую? — спрашивает Алфёров тихо, без интонации. Просто констатирует возможность. — Нестандарт сладит со стандартом. Российская империя против Третьей Французской. Гарантирую зрелище. Иван поворачивает голову. Фехтовальщик просто сидит, вытянув усталые ноги, такой спокойный, такой обыденный в этой тренировочной футболке, но в его взгляде что-то, от чего у Ивана холодеют кончики пальцев. В груди беспокойно и волнительно.       — Я… — начинает Иван, но Алфёров перебивает его ленивым жестом.       — Ну и не надо. Баскетбол есть баскетбол. Дружба народов. Я понимаю. Чай остывает, пейте. Это «я понимаю» звучало, как материно «делай, что хочешь». Алфёров встаёт, подходит к окну, поворачивается спиной. Красивая спина. Точёная, с идеально-ровной осанкой — господи, какой буржуй. И Иван понимает, что проигрывает. Проигрывает дуэль, которую сам же и начал со своими гладиолусами.       — Ты победишь завтра? — вдруг спрашивает Иван, и его голос звучит хрипло. Алфёров оборачивается. Брови слегка приподняты.       — Вопрос с подвохом, товарищ Меркульский?       — Если хочешь удержать моё внимание, — говорит Иван, зажигаясь от собственной наглости, от этого адреналина, что опаснее любого спортивного выброса, — тебе лучше победить. Фехтовальщик медленно улыбается. Улыбка не прежняя, острая и холодная, а какая-то внутренняя, широкая, почти мальчишеская.       — О, — шепчет он. — Значит, так. Почти уже великий советский спортсмен балует меня, скромного мастера в начале пути, своим вниманием в награду за службу Родине. Как благородно. Как патриотично.       — Я хочу, чтобы эта победа была не Родине, а лично мне, — вырывается у Ивана прежде, чем он успевает вставить между мозгом и языком хоть какую-то преграду. Комнату захватывает тишина. Аромат жасмина вдруг душит Ивана. Он отчетливо ощущает отступление крови с лица. Что вы наделали, товарищ Меркульский? Одно дело — намёки, игра. Другое — такая фраза. Вы не можете такое говорить. Не в Монреале. Не кому-то вроде Лукьяна Алфёрова, паршивой овцы по праву рождения. Фехтовальщик не двигается, смотрит только. Так, будто просматривает всё это — клубящуюся внутри измену. Потом он стремительно, одним шагом хищника закрывает расстояние между ними. Пальцы вцепляются в воротник олимпийки Ивана, совершенно неотвратимо притягивая. Иван чувствует тепло его кожи, запах соли и металла.       — Слышать это… — шепчет Алфёров, глаза дикие, бездонные. — Это даже лучше, чем выиграть. Я и не думал, что вы можете возбуждать мою кровь ещё больше, товарищ Мерку- Иван затыкает его. Губы Алфёрова оказываются нежными, а хватка на спине — жёсткой. Мгновение, другое. Может, больше. У Ивана плывёт и горит сердце, его руки у другого мужчины на щеках, под челюстью, язык чувствует его язык — поцелуй или война? Потом Лука резко отталкивается ладонями. Он делает шаг назад, вытирая тыльной стороной ладони рот. Грудь его вздымается, губы покусанные, красные. В глазах нет ни триумфа, ни нежности. Есть холодный, ясный расчёт.       — Мог бы сразу выйти с плакатом «отправьте меня в тюрьму», — произносит он хрипло, как судья на дорожке. Иван, оглушённый, с разрывающимся в каждом капилляре пульсом, стоит, не в силах пошевелиться. Лука отворачивается, подходит к раковине, плещет воды в лицо.       — Завтра у меня одна шестнадцатая, — говорит он в стену, голос снова под контролем, ровный и чёткий. — Если выйду в восьмую — приходи после. Как сегодня. Он оборачивается. В выражении не осталось и следа от того страшного для своего времени существа, что было здесь секунду назад. Только лёгкая улыбка в уголках губ. И ледяная решимость.       — Если проиграю — не приходи. Я не терплю зрителей при поражении. Назовёшь ещё раз товарищем — выкину в окно. Меня зовут Лука. Он открывает Ивану дверь. Вечерний шум Олимпийского комплекса — смех, далёкая музыка, гул голосов врывается в комнату, напоминая о реальности. Иван, всё ещё потрясенный своей глупостью, проходит мимо Луки, не глядя на него. Шагает в коридор. За спиной дверь закрывается с окончательным щелчком. Он идёт по ярко освещённому коридору, не чувствуя под собой ног. Во рту всё ещё вкус Луки — чая, жасмина и чего-то безжалостно-металлического. В ушах звенит от тишины после грома собственной крови. Вы сумасшедший, товарищ Меркульский. Вы оба сумасшедшие. И очень жаль, но этого понимания недостаточно, чтобы вы, как заслуживающий доверия своей страны гражданин, отправились завтра на баскетбол.

.

.

.