eclipse
18 февраля 2026 г., 01:40
Берсерку снилось, что он лежит в траве, зелёной, густой, чуть колющей плечи. Как высокие стебли качаются над ним, влекомые ветром. Определённо, такое ему могло лишь сниться; в окрестностях Бездны и Врат нет и никогда не было ничего подобного, только сизая каменная пустошь, вздымающаяся у моря скалами. Или он валялся без сознания после того, как богоубийцы начали вынужденное отступление и чëрный, матовый меч с тонким лезвием и крылатой гардой молниеносно пронзил его грудь. Нанеся рану, болезненную, слишком глубокую, но бесполезную: рука, управляющая клинком, отвела тот от сердца в последний миг.
Сигрдрива дрогнула.
Что-то плотно, горячо свернулось там, где побывал её меч. Берсерк машинально запустил пальцы в прореху одежды. Регенерация почти сделала своё дело: рана закрылась, оставив свежий рубец, вздутую, воспалëнную кожу.
Но сколько он не зажмуривался, непривычный пейзаж, чистое, яркое небо и солнце в зените, не менялись, не рассеивались. Будто это был не сон, а как минимум, ментальная ловушка.
Время шло. Берсерк смотрел, не моргая. Смотрел, как горит круг золотого пламени, как трепещет от жара воздух, как белеют хрупкими, мягкими костяшками облака. Когда стало совсем нестерпимо, он подбросил вверх руку и придавил зудящие веки.
Под ними вспыхнуло. Острое золотое эхо, точно клеймо. Оно растекалось в его тьме, до зубовного скрежета упрямо складываясь в узнаваемый абрис девичьего лица. С такими же жалящими золотыми глазами, бездонными и... пустыми, словно в них не было истины, её живого духа. Только хладный металл воли оружия, по ошибке облачëнного в плоть. Он и сам тоже являлся оружием, но его тело было продолжением разума, главной движущей силой. Кромкой лезвия проклятого меча, разрывающего на части.
Всех, кроме неё.
Он никогда не был перед ней бессильным или неравным, но схожесть между ними всегда становилась открытием, таинством взаимодействия двух начал. Тянула его к ней заложенными при сотворении инстинктами подавления и странными порывами, к плещущему из-под ресниц жидкому золоту, к пульсации вен, налитых светом. Священной кровью, которую он хотел ловить жадным, крупными глотками, до предела наполняя своё горло.
Но самое неправильное: он больше не хотел убить Сиг быстро.
В конце концов, её образ начал преследовать его в собственном разуме. Она постепенно, но неумолимо превращалась в наваждение. Ужасающее своей необходимостью.
И с каждым разом в нём всё больше зрело томительное, неизведанное. Азарт. Голод, гораздо более сильный, почти животный. Желание... пробудить, прикоснуться к тому, что сокрыто в Сиг. Потребность присвоить, чтобы только он мог вонзать клыки в её тело, пить её, терзать её на грани между безумием боли и удовольствия от того, как горячо отзывается оболочка на переплетение противоположностей. Как жаждет слияния и поглощения, как рождает первородный хаос.
Судьба света и тьмы — тысячи лет воевать, притягиваться и отталкиваться.
Но их борьба стала слишком личной.
Каждый последующий шаг, каждый удар, каждое столкновение — создавало новый рисунок из шрамов, собственный, неповторимый оттенок; как несколько капель крови придают воде розоватый цвет. Как тень дарит прохладу в жару. Как тепло заставляет холод отступать. Как золото оттеняет черноту; как чернота, оскверняя, скрывает золото. Ревностно, одержимо.
Только оружие поймёт оружие. Примет, даст то, что не может дать держащая, направляющая рука или воля Создательниц.
Но, без сомнения, одно должно уничтожить второе.
До слуха Берсерка отчётливо донëсся шелест крыльев, пружинящих перьев на них, вздымающихся в потоке тëплого воздуха. Он отнял ладонь от лица. Небо всё ещё слепило, но оттуда к нему медленно спускалась фигура.
Берсерк усмехнулся. В этом сне, или может забытье-ловушке, у неё не было того умопомрачительного запаха, особого вестника, от которого во рту скапливалась слюна, но линии маленьких тëмных крыльев у головы и больших, белесых от поясницы, он никогда бы не смог спутать с кем-то иным.
Она приблизилась, легко паря, не касаясь ногами травы.
Бледный лик не выражал ничего; красиво очерченные, бескровные губы белели, будто вылепленные из эдемского мрамора. Её глаза были прикованы к Берсерку и сияли особенно нестерпимо — опрокидывающийся тяжëлыми, раскалëнными каплями на его кожу золотой океан. Сходящий чистый огонь, вне мира, вне Бездны, вне Эдема.
Сигрдрива. Сиг.
Она величественно замерла над ним, и в ней не было ярости; меч в её руке лежал спокойно, крылатая гарда не дрожала. Они смотрели друг на друга несколько долгих мгновений, и Берсерку показалось, что в этих секундах пролетели незамеченными тысячелетия. Века сражений, века блужданий на грани; когда клыки не рвут плоть, а оставляют лишь разадоривающие царапины; когда клинки промахиваются.
Наконец она снова двинулась, чуть наклонила голову, будто безмолвно вопрошая о чём-то. Тëмно-изумрудные волосы рассыпались по её плечам, маленькие крылья запутались в прядях. Берсерк почувствовал, как внутри затлело, как искры разогрели кровь в жилах. Как от неотрывного, тягучего взгляда всё внутри запоздало наполнилось пламенем. Он машинально приоткрыл рот, облизнул сухие губы. Она не изменилась в лице, не отвела взор. Но...
Берсерк мог бы поклясться всеми творениями Чëрной Богини-матери, и самим собой в том числе, что зрачки Сиг, крошечные угольные точки, дрогнули, самую малость расширились.
А может, мираж играл с ним злую шутку?
Он где-то глубоко внутри себя жадно хотел найти в ней отклик. Но существует ли тот за границей запертого сознания?
Она смотрела на него и молчала. Она никогда не говорила с ним в этих наваждениях. Ни слова.
Он потянулся к ней первым.
— Сиг... Скажи мне что-нибудь? — не выдержав, прошептал, тут же злясь на себя за то, как жалко прозвучал его голос. На неё, за обжигающе ледяное золото, за всё её существование, не дающее ему покоя.
Она мягко опустилась в траву и шагнула вперёд, непоколебимая, источающая силу, закрывая собой солнце. Под рубцом плеснуло болезненным жаром, таким всепоглощающим, будто Сиг вернула свой меч в глубину его мышц. Берсерк захлебнулся рычанием, разрывающим давлением, холодящей кромкой, ломающей рëбра, но это была... всего лишь её ладонь.
Она села на колени, совсем рядом, надавливая пальцами на шрам, и склонилась так низко, что её дыхание осело на его губах. Жидкое золото полоснуло его тьму. Тьма заурчала, подначивая.
Тогда Берсерк рванулся. Сгрëб в горсти её холодные, гладкие пряди, потянув на себя. Затем добрался пальцами до аккуратного подбородка, сжал её челюсть, как хищник сжимает когтями добычу. Она не выразила ни гнева, ни недовольства, ни... какого-либо ответа; золото сияло, но не было в нём искры. Провалы зрачков в этом вихре остались неподвижны.
Шумно выдохнув, он позволил тому, что жгло его, что росло в нём необузданным древним инстинктом, вырваться. Позволил клыкам вонзиться в упругую, нежную щëку; сомкнуться, высасывая кровь, наполняя рот мягкостью лопнувшей кожи, сладковатым металлом её нутра.
Сиг же была... спокойна, безучастна; лишь её рука медленно поднялась от рубца к его горлу, оставляя за собой горячий фантомный след, и застыла, не пытаясь сдавить.
Лизнув обнажившуюся влажную плоть в последний раз, Берсерк отстранился. Внимательно взглянул на эту алую отметину, напомнившую ему розы в её волосах. Она цвела на жемчужной коже; горела почти так же ярко, как золото.
Вкус Сиг был похож, но казался призрачным, блеклым. Ощущение же, впитавшееся в клыки, осевшее на языке и дëснах вибрацией, гулом её сердцебиения, отозвалось в нём новым мучительным желанием.
Но это была не его Сиг. Подделка. Плод фантазии, чужого воздействия, перегруженного разума.
Берсерк скользнул ладонью к задней стороне её шеи, вонзая ногти в выступающие позвонки. Привлëк к себе, зарылся носом в волосы, касаясь губами её уха, затрепетавшего крыла.
Вкрадчиво, ласково обещая этому фантому, словно та, истинная Сиг могла слышать:
— Я тебя сожру.
Лже-Сиг рвано выдохнула, толкнув его назад, в примятую траву. Над её головой солнечный ореол начал медленно меркнуть. Накрывала, ползла по солнечному кругу пятнами насыщенная тень.
Лицо Сиг теряло очертания, становилось полупрозрачным. Морок истончался, таял.
Когда от солнца осталась лишь узкая желтушная кромка, ещё яркие, белые губы Сиг шевельнулись. Будто она пыталась что-то сказать, пока усилившийся ветер не разодрал этот зыбкий мир на клочки.
Берсерк обратился в слух. В наступающей тьме она шептала, горячечно, задыхаясь, с глубокой яростью и затаëнным огнём, так похожим на настоящий, одно слово:
— Попробуй.
Он потянул её на себя в последний раз в этом распадающемся, крошащемся пространстве. Их губы встретились.
Слепящее солнце окончательно пропало за тенью.
