embers
18 февраля 2026 г., 01:42
Из арки потянуло дождём, мокрым камнем и кровью. Кровью дымной, удушливо-огненной. Сиг опустила меч и прислушалась.
Там ругались и спорили. В эту какофонию вплеталось низкое, глухое рычание, лязг цепей, удары, раскатистые, слишком звонкие в пустоте коридоров Эдема.
Сиг узнала и голоса, и это рычание. Оно несколько десятков солнечных циклов назад осело прерывистым вздохом у неё на пальцах, когда она клинком вскрыла Берсерку могучую грудь, и он упал, как подкошенный. Прямо ей в руки. Как почти покорно его вихрастая голова легла ей в ладони. Как он обжег её, словно его плоть была сплошь из тлеющих углей и пепла. Тогда Сиг думала, что на её руках не останется живого места — таким он казался раскалëным. Но жар впитывался в её истерзанную кожу вместе с его тьмой, и она ещё не представляла, что невольно совершает ошибку. В какую ловушку шагает.
Когда Сиг сама сомкнула на запястьях Берсерка кандалы, мертвенно ледяные металлические обручи с золотой вязью рун, его должны были судить, но отдали на изучение, чтобы попытаться в лабораториях Эдема выяснить природу богоубийц. Его резали, забирая образцы, душили, морили голодом, делая его ужасную жажду ещё кошмарнее. Ломали — много-много циклов подряд. Первобог велел ей не смотреть и не сочувствовать преступнику, тем более, инструменту Чëрной богини. Оружие всегда служит своей цели. Когда оно чуждо и опасно, от него избавляются.
От неё самой не избавились лишь потому, что надеялись починить. И она безукоризненно выполняла предназначение даже сломанной, опустошëнной более, чем на половину от той энергии, что была у неё в дни сотворения.
Но тогда Сиг впервые не вняла Первобогу. Она хотела смотреть своими собственными глазами. Вспоминая, каково это — понимать, ощущать, анализировать. Чувствовать — злость, раздражение, несправедливость, радость, облегчение. То, что было ею утеряно и забыто; то, что скрывалось в глубинах уснувшего духа.
Но стоило ей увидеть Берсерка, иссохшего до костей, ослабевшего до предела, всего в едва ли заживающих ранах, разбитая личность внутри запротестовала, соглашаясь с осколком внезапно вспыхнувшей эмоции.
Она всегда помнила, скольких эдемских солдат и полубогов Берсерк убил своими руками. Выпил их кровь и втоптал их тела в пыль, принося в жертву своей силе. Но он всегда делал это... честно, в открытом, равном бою, как полагается воинам. Её ученики, братья и сёстры были сильны, но перед ним — недостаточно.
Она поклялась, что будет сильнее. Она поклялась, что пленит его сама, а в конце приведёт приговор в исполнение.
Но ослушалась Первобога.
Всё равно пожалела Берсерка — как воина, которому не хотела такой судьбы. Как воина, у которого была своя честь и понимание этого мира. Как живое существо, волю которого пытались подавить насильно.
Но знание о судьбе светлого и тëмного божественных орудий Сиг обрела слишком поздно. Кровь Берсерка, заразившая её и никак не проявляющаяся, вызрела, словно дурной плод, и обернулась удавкой притяжения. Жгучим, неостановимым огнём, от которого, казалось, размягчались кости, но к которому жадно желала припасть механически древняя часть её разума. Порочащим желанием, в мороке которого ей виделось, как она снова и снова пробивает грудь Берсерка, как срезает мышцы с его плеч и рëбер, как запускает пальцы между костных изгибов, в горячую, точно жерло вулкана, пульсирующую глубину пронзëнной плоти.
Живое оружие всегда резонирует с другим живым оружием. Но противоположное, сталкиваясь, влияет на процессы вещей и неумолимо приносит хаос в попытке подавить. Поглотить. Разрушить — себя, суть разделения и фундаментальных основ. Сам мир.
Сиг заперла этот огонь в себе, связала наказаниями слишком яркие всполохи личности. Почти вытравила свою реакцию на его взгляд из-под кожи, но каждый раз, когда он наблюдал за ней, внутри будто что-то возгоралось. Будто под обнажëнные мышцы ей сыпались охваченные пламенем угольки.
Но Сиг надлежало оставаться бестрастной, и она изо всех сил пыталась не переступать черту.
Но убить Берсерка единожды и наверняка могла лишь её рука, её клинок.
Но огонь утихал, становился почти её частью только в момент, когда она находилась близко к Берсерку.
Солнечные циклы неслись, как ветра с материка над эдемскими башнями, а тяжёлый, плотный узел между ними, будто свитый из узора живых, золотых и чëрных вен-нитей, только рос и безвозвратно креп.
Берсерк жил и дышал тысячу лет здесь, в обители Света, но так и не стал сотрудничать добровольно. Его функционирование ещё поддерживали, но непокорность в нём искоренить не смогли. Феномен богоубийц так и оставался загадкой. Всё неумолимо шло к казни — без суда, быстрой и необходимой.
Просто поднять и опустить меч, чтобы лезвие легко отделило голову от шеи.
Сиг зажмурилась на миг и поспешила на голоса.
В светлом коридоре под высокими арками стражи в четыре руки били стоящего на коленях Берсерка. Их золотые перчатки с острыми выступами вспарывали его кожу, превращали губы и нос в месиво плоти.
Она подошла к ним быстро и тихо. Уронила почти равнодушно, стараясь не допустить в голос дрожи:
— Что вы делаете?
— Сиг! — откуда-то выскочила маленькая, юркая Пуэрария-младшая. Её три пушистых лисих хвоста беспокойно виляли из стороны в сторону.
— Ничего особенного. Просто этот... слишком сильно сегодня сопротивляется. А я не могу ждать, нужно поскорее взять новые образцы!
Сиг мельком посмотрела на Берсерка. Свернувшийся раскалëнными молниями жар во всем её естестве начал отступать. Его кровь, густая, насыщенно тëмная, тяжелыми каплями срывалась на узорчатую плитку, собираясь в лужицы живой, матовой, поглощающей свет тьмы.
Он висел на цепях без движения, но вдруг дëрнулся, резко вскидывая голову. Нашёл Сиг своими глазами: одним, полностью чëрным с пламенеющей радужкой и другим, красным в обрамлении контрастно светлых ресниц.
Всё его лицо было залито кровью, бордовые брызги марали щёки, скулы и подбородок, напряжëнную шею, впитывались в робу пленника. Но опухшая плоть сломанного носа уже бугрилась, шла волнами кошмарно быстрой регенерации.
Глухой щелчок вставшей на место кости показался раскатом грома в каменной тишине.
Берсерк тряхнул волосами, шумно, жадно дыша. Разомкнул рот, слизывая кровавые ошметки длинным, гибким языком, и хрипло рассмеялся. Крупные, острые клыки показались из-под заживающих губ:
— Сиг! Ты немного не вовремя! Самые сочные пытки ещё не начались. Но ты единственная, кого я даже рад видеть!
Пуэрария шагнула вперёд, с хрустким шлепком опустив сложенный веер на щёку Берсерка. От выброса стихийной силы его голова мотнулась. Сиг успела заметить, как кровь, пузырясь, свернулась; как тут же вздулся на месте удара ожог.
Перехватила дрожащую руку Пуэрарии, занесённую для нового удара, в последний момент. На незнакомом инстинкте, от которого в груди сжалось, запульсировало.
И прошептала:
— Я помогу его довести.
*
Сиг надавила на плечо Берсерка, и он удивительно спокойно подчинился, опустившись вновь на колени.
Медленно отошла к Пуэрарии, возившейся у стола с инструментами.
— Что... Что ты будешь с ним делать?
Голос казался севшим, и Сиг подпустила в интонацию незаинтересованости. Пусть лисица пока ни о чём не догадывается.
Пуэрария сверкнула глазами, ухмыльнулась.
— Сначала подготовка.
На стол легли половинчатая маска из металла и плотные ремни. В ладони Пуэрарии мелькнул шприц с мутной жидкостью. Она осторожно, крадучись подобралась к Берсерку, с силой вонзила шприц ему в плечо, вдавливая до упора.
Рык погас в его горле, не успев вспыхнуть, и он конвульсивно дрогнул. Его голова медленно свесилась на грудь.
— Так он будет немного... терпеливее, — пробормотала Пуэрария. — Сиг! Думаю, не стоит тебе здесь быть. Наверняка ты нужна Первобогу.
— Я... — Сиг запнулась, выдохнула. — Нет. Я останусь.
Помолчав, лисица кивнула:
— Ладно! Тогда пока следи за ним.
Но дальше всё произошло слишком быстро. Когда она потянула Берсерка за спутанные белые волосы, его мышцы напряглись, и он вскинулся, словно змея, дождавшаяся подходящего момента.
Пуэрария, вскрикнув, смогла отскочить назад. Маска с гулким стуком ударилась об пол.
Его клыки глухо сомкнулись в пустоте. Но с такой силой, что воздух завибрировал от ярости. От мощи, которая таилась под его оболочкой, словно там, внутри, существовал бесконечный источник, и ничем тот нельзя было погасить.
Сиг застыла, не в силах ни броситься на помощь, ни отвести взгляда. Под костями, под шрамами, оставленными столкновениями с Берсерком, нечто открыто потянулось за выплеснувшейся аурой.
— Он должен быть наказан! Наказан! — зашипела Пуэрария, нервно метя хвостами. — Наказан! А потом я разберу его обезглавленное тело на части!
Берсерк заклокотал, и его гнев ожил, поднялся над ним порывом ночной тени; острой лентой крови из пронзëнного плеча. Она колыхалась тонким, текучим лезвием, от неё вверх летели маслянистые багровые капли, переворачиваясь в воздухе, дробясь, сливаясь.
Сиг схватила лисицу за запястье.
— Тихо. Да, Пуэрария, я понимаю. Он должен быть наказан, но казнить его ещё рано. Поэтому... позволь мне. И... выйди. Прямо сейчас.
Лицо Пуэрарии вытянулось, губы задрожали.
— Фериониру и Первобогу это не понравится.
Сиг слабо улыбнулась.
— Пожалуйста, не говори им. Ступай.
— Артефакт для наказаний... там, — выдавила она прежде, чем скрыться.
Тяжелая дверь, скрипя, захлопнулась. Отрезая их от коридоров Эдема, полубогов и стражей. От голосов, прохлады мрамора пустующих алтарей и тревоги, в которую погружалась там, далеко внизу, земля Эйлин.
Они остались наедине, в этой полутëмной комнате в окружении тусклых светильников, книжных шкафов, инструментов и приспособлений для опытов.
Сиг не хотела его мучить, но желала научить. Как когда-то научила смирению саму себя. И, словно боясь, что её решимость вот-вот рухнет, она приблизилась к нему.
От кровавого лезвия осталось лишь несколько клякс на рукаве робы. Берсерк вздохнул, выпрямился насколько смог. Его обнажëнная бледная спина выгнулась, не скрытая плотной, усиленной от разрывов тканью. Видимо, Пуэрарии был нужен образец именно отсюда.
— Я бы... убил эту надоедливую мелочь, если она продолжила.
— Нет. У тебя бы не получилось.
Он вновь рассмеялся, шелестяще, едва слышно.
— И что же ты будешь со мной делать?
Сиг не ответила. Предмет, о котором напомнила ей Пуэрария, лежал на стойке с пустыми колбами, испуская слабое свечение.
Сиг нащупала шершавую рукоять и распустила связывающую ленту. Предмет раскрылся, ударившись в пространстве, золотистые чешуйки легли одна к одной, формируя длинный, кручëный кнут.
Берсерк судорожно втянул в себя воздух. Аура, почти втянувшаяся, опять выплеснулась густой, как смола, чернотой, заклубилась кровавыми когтями.
— Тихо, — негромко велела Сиг, пытаясь совладать с импульсом, что в который раз откликнулся на древнее притяжение. — Тебе повезло, что я согласилась. Артефакт оставит ожоги, но это будет... другая боль. Не та, что ты получаешь от экспериментов.
Берсерк поëрзал, с трудом повернув голову вбок. Из-под растрепанных бесцветных прядей на Сиг уставился чëрный глаз. В нём тлел, как в застывшем пепле, ещё не угасший уголëк радужки.
Собственные угли в её венах тут же среагировали ещё упрямее, ещё горячее. Будто кровь, смешиваясь с эманациями тëмного огня, превращалась в чистую энергию.
Наконец, ресницы Берсерка дрогнули, и он глубоким, грудным голосом, в котором отчётливо слышались любопытство и насмешка, пророкотал:
— Ха... ты интригуешь, Сиг. Продолжай.
Сиг, помедлив, прислушалась к тому, как растекается незнакомое тепло по щекам, точно пар по поверхности нагретого механизма. Ещё чуть-чуть, и лицо вспыхнет беспорядочной золотой вязью, как перед боем.
Взвесила в ладони хлыст. Строго, медленно заговорила:
— Это наказание, но не пытка. Сущность орудия требует усмирения. Искра создателя, личность, тоже требует усмирения. Слушай меня. Запоминай. Ни слова. Ни резких движений. Считай про себя. Следи за дыханием.
Берсерк промолчал, но Сиг увидела, как в хищном ожидании проступили его мышцы.
— Начнём. Десять ударов.
Тишина в комнате стала звенящей.
Сиг отвела руку, резким, коротким движением взмахивая хлыстом. Воздух свистнул, и первый удар лëг поперёк лопаток. Тело Берсерка по инерции подалось вперёд, но он удержался, только рвано прошипел что-то неразборчивое и сразу затих. Кожа в месте удара вздулась пузырями, набухла алым, затем потемнела по краям. Будто в обугленной земле прошла трещина.
Второй удар вышел сильнее, лëг параллельно первому. Линия отпечатка получилась глубже, насыщенее, почти рассеченная рана.
Рука сорвалась. Сиг задержала дыхание и замахнулась вновь.
Третий, четвёртый, пятый — постепенно хлыст летел спокойнее, чëтче, рисуя узоры смирения, расцвечивая спину Берсерка полосами тëмных лавовых рек.
На мгновение Сиг даже залюбовалась.
Берсерк не рычал, не стонал, не рвался. Принимал стойко, лишь каменея перед каждым последующим ударом, иногда вздрагивая, выкручивая скованные руки.
— Десять, — сказала Сиг. Кнут выскользнул из её пальцев. По ложбинке позвоночника Берсерка скатились вниз розоватые от сукровицы капли пота, когда он резко дëрнул головой в её сторону.
Радужка в черноте всё также пылала, но этот огонь уже был другим; пульсирующим, пожирающим, жадным. Словно она не смиряла и не наказывала, заставляя его разум отказаться от бесполезного гнева.
Конечно, она ни на что не рассчитывала. Такую волю нельзя смирить кнутом, пусть и пропитанным Светом. И ещё тяжелее сломать, даже если целую вечность вырезать его плоть кусками.
Не удержавшись, подошла, провела пальцами по отметинам. Влажное, дышащее, почти не обжигающее тепло. Берсерк вздрогнул, а затем усмехнулся:
— Сиг, это даже не щекотка, я ничего не почувствовал. Ты била, как... смертная, сла-бо...
Сиг отпрянула, не купившись на провокацию, сжимая и разжимая ладонь, впитавшую ощущение гладкой, уязвимо раскрытой кожи. Отыскала в темноте обронëнную маску. Села перед Берсерком, заглядывая под растрепавшиеся волосы.
Его щëки горели, губы, едва зажившие, теперь хранили отчëтливый отпечаток зубов. Зрачки — чёрная и багровая бездны — были расширены.
— Ты лжëшь. Зря. В следующий раз использую меч.
Сиг медленно проскользнула руками по лицу Берсерка, убирая налипшие пряди лëгким, почти невесомым жестом, последним перед тем, как надеть на него маску. Коснулась шеи, взмокшего затылка, защëлкивая ремни.
Прежде, чем металл скрыл нижнюю часть его лица, Берсерк успел оскалиться в ответ:
— Только помни, что я отомщу.
