bite
14 мая 2026 г., 21:35
Это неприглядное, скрытое в самой глубине Эдема место было похоже на арену. Круг песка в высоком каменном кольце, на камне застарелые бурые пятна.
Гнильца, поразившая сердцевину яблока.
За стальными воротами на противоположной стороне круга находилось... существо. Клубящаяся, плотная аура выдавала демона.
Берсерк прикрыл глаза, пока стражи толкали его вперёд.
Совершенно иссушëнный, он мог легко сегодня встретить свою смерть. Крови ему всегда давали мало, ровно столько, чтобы не впасть в безумство. А в какой-то момент — перестали вовсе.
Швырнули в камеру с решёткой после капсулы и лабораторий, и будто забыли о его существовании. Поганая лисица начала новый эксперимент, чтобы заставить его подчиняться.
Жажда стала... долгой, мучительно грызущей, словно песчаный червь неторопливо жрал его внутренности. Обламывая ногти о стены, он выцарапывал на них кривые линии дней, чтобы сдержать раскол собственного разума. И он мог поклясться, это было тяжелее, чем бесконечная бойня.
Но когда дни перевалили за несколько сотен, он бросил считать. Он высыхал в тишине тюрьмы, белел и трескался, как равнины в зной. Кожа сморщивалась, мыщцы истончались. Он становился немощным, уязвимым, несмотря на то, что тëмный огонь внутри никогда не угасал. Он бранился, рычал, неуклюже мечась из угла в угол. Но он — не просил. И не попросил бы, не появись перед ним Сиг.
Своей собственной персоной она пришла уговаривать принять условие Пуэрарии: выйти на арену и сражаться. Исход боя либо утолит его голод, либо ещё глубже ввергнет в болезненную пучину.
Пышная юбка обрамила её бëдра бело-красным ореолом, когда она села рядом с его камерой. Уже ставший привычным её запах, полный солнца, подрагивал в пыльном воздухе.
Чуть наклонилась, отвела в сторону тяжёлые пряди, будто нарочно открывая аккуратное плечо, шею. Жажда ударила Берсерка с размаху, пронзила дрожью каждую кость, каждый сустав, каждую жилу. Он увидел, как мерно билась артерия, отдавая светлым мерцанием; как внутри текла жизнь Сиг, которую он так хотел заполучить.
Для его взгляда её кожа будто стала прозрачной. Он смотрел дальше, от ключиц к груди: россыпи сосудов, мелкие и крупные вены, ток крови. Сердце Сиг, такое насыщенное, мясистое, как вызревший плод. Всё её естество пульсировало, резонируя с его голодом.
Он представлял, как давит ногтями, вминает их внутрь до багровых лунок, первыми раздирая её запястья, полосуя предплечья. Затем — дотягиваясь до шеи уже ртом. Клыками, заскучавшими без воли, оставляя глубокие, марающие отпечатки. Языком, чтобы не упустить ни единой капли. Кусать, рвать, метить.
Он уже был согласен сражаться даже рассыпающимся в пыль. И тогда попросил. Чтобы кровь была не бездушной, лишённой памяти тела, а струящейся из свежей раны.
Сиг колебалась недолго, и между ними впервые зародилась тайна.
Если он победит, её частичка станет его трофеем.
Сейчас взгляд Сиг жëг спину. Берсерк не видел, но знал, глубинным, болезненным чувством, что она рядом. Задержавшись на границе коридора и арены, он вдруг отчётливо расслышал её голос, звенящий задумчивым смятением:
— Ты... делаешь монстра из божественного оружия, Пуэрария.
Лисица ответила ей с едкой усмешкой:
— Сиг, он и есть монстр. А я всего лишь проверяю его пределы. Твоё беспокойство бессмысленно.
Берсерк шагнул из полумрака в тусклый свет.
Мелкий песок впился в ступни крошками льда. Демон, похожий на дракона, весь в чешуе и костяных наростах, заметил Берсерка.
И пусть у него перед боем украли даже последнее: свободу движения рук, ещё оставалась цепь. Берсерк не собирался отступать так просто.
Демон заревел, его острые когти взрыли землю. Берсерк оскалился и без лишнего промедления рванул вперёд. Перед тем, как зверь успел ударить хвостом, он прыгнул. Ухватился за чешую, раздирая пальцы, вскарабкался и набросил цепь на глотку зверя.
Удавка мгновенно высосала все силы, но Берсерк давил, намотав цепь на кулаки. Давил, проскочив собственный предел; переступая черту, за которой его сознание становилось зыбким. Демон метался, норовя его сбросить, пространство бешено вертелось. Кости трещали, мышцы были готовы лопнуть и рассыпаться, но он не отпустил. До тех пор, пока туша зверя не ушла у него из-под ног.
Затем он помнил лишь, как кто-то волочил его по земле, как под веками вспыхивал и гас образ Сиг, замершей у клетки. Как жались к её голове маленькие чëрные крылья. Как беспощадное золото её взора выжигало внутри клейма бессознательной тяги.
В конце концов, его швырнули куда-то, и он застыл, вытянувшись всем телом. Слишком слабое, оно дрожало и не слушалось. Он кое-как смог повернуть голову, касаясь саднящей щекой холодного, гладкого камня.
Он был... не в своей камере. И ещё жив.
Чужое присутствие он узнал сразу, мгновенно. Она пришла к нему, чтобы сделать их тайну физически ощутимой.
Он же победил.
Берсерк моргнул, медленно, с трудом, а когда вновь открыл глаза в истоме разгорающейся боли, Сиг уже сидела перед ним.
Он на миг потерялся в рванувшемся голоде, в притяжении — к обрывкам памяти о ней, к хождению её груди на выдохе и выступам её ключиц, к бумажной коже, под которой изогнулись сильные мышцы и мерцали полные крови вены. К её нелепым маленьким крыльям, золотой бездне взгляда, скульптурным губам, шее, по которой струился сияющий узор.
Но сейчас он видел перед собой только линию колен Сиг, округлые, напряжëнные бëдра. Тугая ткань пережимала их, и они выступали над ней, сочные, белые, нетронутые ни шрамами, ни золотыми отметинами.
Клыки во рту зазудели от этой картинки, распирая, царапая язык и внутреннюю сторону щёк.
Берсерк воочию представил, как вспыхнут отпечатки его укусов, как раскроется нежная плоть, являя беззащитное алое нутро. Как из крупной артерии, которую он неосторожно заденет, толчками станет выплëскиваться кровь, орошая его лицо будто благодатный дождь, возвращая силу его высохшему телу.
Но сейчас у него был лишь инстинкт. Берсерк дëрнулся, конвульсивно содрогаясь от раскалëнных игл боли, толкнул себя вперёд, чтобы подползти к манящей белизне. Но упал совсем рядом, так и не достигнув цели; теперь он лежал, уткнувшись лбом в твëрдость колена Сиг и тяжело, сорвано дышал. Она не двигалась — позволяла ему эту глупую возню.
Тогда Берсерк рывками подтянул непослушную руку, сгиная локоть, уронил ладонь на бедро Сиг и с нажимом повёл вверх. Впился, как иступлëнно хотел, ногтями в упругие мышцы, до крупной, неконтролируемой дрожи, прошившей костяшки пальцев.
Сиг не шелохнулась, не попыталась ни уйти от соприкосновения, ни проткнуть его своим крылатым мечом.
А затем он почувствовал её прохладную, неторопливую ладонь, ухватившую его за подбородок и плавно, почти мягко потянувшую так, чтобы он смог приподнять голову.
Её большой палец лëг около его губ, где кожа была натянута рвущейся жаждой, где дëсна воспалëнно пульсировали в такт голодной вибрации нервов. Сиг смотрела на него сверху вниз, поглаживая крупный, округлый выступ клыка, и золото под её ресницами тлело незнакомым тëплым отсверком.
Затем она протянула перед ним вторую руку, такую же белую, как и бедро, изящную, испещрëнную линиями и потускневшими рубцами, со струящейся под кожей солнечной энергией-кровью.
— Кусай, — услышал Берсерк её глубокий голос.
Сглотнул густую слюну, шумно втягивая воздух, напитывая лëгкие её запахом, и подался к Сиг, к тому, что она добровольно желала отдать. Приоткрыл рот, чтобы часть её ладони между мизинцем и запястьем оказалась под гудящими от нетерпения клыками...
И не отказался взять.
