Истину не скрыть в тумане...

Макс не посмел, открыв глаза, грубо прервать своё самое комфортное со времён беззаботного детства утро. Солнце мимолётно намекало ему, что день давным-давно в разгаре, опалив теплом его сомкнутые веки, но Ферстаппен был изнежен уютом своей тёплой, донельзя мягкой и обволакивающей постели, поэтому только упрямо и несколько капризно морщил нос. Одной ногой оставаясь на границе мира снов, мечтаний и серой реальности. Но, мало того, что его разум был умиротворён, при том, что Макс был гарантированно уверен, что кутил вчера на шумной вечеринке в дуэте с алкоголем, так и его тело было ужасно расслабленным и будто бы полнилось неким внутренним теплом, исходящим испод самой кожи, от сердца. Так спокойно и блаженно он спал в последний раз, когда был ребёнком и жался под бок матери, чувствуя в ней защиту и спокойствие. Тогда ещё не было ни гонок, ни славы, ни вечных тренировок — ничего, кроме крупицы беспечности. Не сказать, что Макс недоволен нынешней жизнью, просто он уже и позабыл, что такое просыпаться в настоящем уюте. Однако солнце Монте-Карло не щадило его глаз, желая выжечь сетчатку даже сквозь пелену тьмы, поэтому гонщик перевернулся на другой бок, спиной к окну, отчего одеяло чуть сползло и оголило поясницу. А солнце стало её согревать. Макс укорил себя, что позабыл зашторить окна с вечера, как делал по обыкновению, но быстро простил себе, нетрезвому, такую оплошность. Всё же желание нежится в сладости манящей дрёмы и тепла невероятно мягкого постельного белья было сильнее всякого порыва вставать в свой законный выходной. Да и шёлк одеяла так нежно ласкал его кожу, что Макс не сразу и понял, что лежит под ним совершенно обнажённый. А понял он это почти тогда же, когда ощутил ещё две необыкновенные странности этого неординарного утра. Сперва, ворочаясь, Макс задел ногой некую тушку, свернувшуюся калачом на другом конце кровати. Судя по реакции и тяжести это не было кошкой, и на Нино, что терпеть не мог спать на кровати вместе с Ферстаппеном, это было не похоже. Однако, всё же это могла быть и обнаглевшая Сэсси, так что Макс не удосужился прервать сон и просто прижался к ластящемуся питомцу. А после, угомонив секундно вспыхнувшее недоумение, Макс услышал тихое сопение рядом с собой. Это было человеческое дыхание, совсем рядом с ним, на соседней подушке — такое он бы уже не спутал ни с чем. Макс побоялся открыть глаза. Сон растворился, как и желание пребывать в его чарующем мире, а всё тело гонщика напряглось. Вместо мгновенного разоблачения таинственного незнакомца в своей постели, Макс предпочёл прислушаться и, возможно, тем самым разгадать загадку личности своего компаньона. Тот дышал медленно, ровно, почти незаметно тихо. Если бы не полный звуковой штиль в комнате, Макс бы и не расслышал — похоже, тот либо уткнулся в подушку, либо в одеяло. Поэтому ничего не оставалось, кроме как бессовестно и прямо посмотреть на того, с кем он спал. Не подумайте, Макс не волновался из-за того, что мог после лишней дозы джин тоника с кем-то переспать. Его волновало лишь то, что он совсем не помнил, как привёл кого-то в свой дом и провёл — судя по невероятным ощущениям этим утром — дивную ночь. А также он позорно не знал, кто лежал с ним по соседству. Мозг четырёхкратного чемпиона отключился где-то на середине вечеринки, после того, как он решил всё же выпить алкоголя, хотя поначалу яростно отнекивался, ведь не хотел губить выходной утренним похмельем. Он невозмутимо решил, что разучился пить, раз ему так мощно отшибло память, однако любопытство всё же взяло верх над беспочвенной осторожностью, и Ферстаппен разомкнул веки, стараясь сконцентрировать расплывающееся зрение. Солнце сделало своё коварное дело и ослепило-таки Макса — перед глазами плясали круги и блики, покуда он не смахнул их частыми, но ленивыми из-за остатков дрёмы морганиями. И, как назло, ему это ничего не дало. Незнакомец был действительно укутан в одеяло, будто специально прятал свою личину от Макса. Ферстаппен даже не понял, лежало ли это тело к нему лицом или спиной, ведь оно было завёрнуто в свою половину одеяла, точно окуклившаяся бабочка. Макса такой расклад критически не устраивал, в связи с чем он решил подняться и осмотреться, ища подсказки в окружении. Приподнявшись на локтях, предварительно лениво перекатившись на спину, Макс, продолжая сонно моргать, осмотрел помещение, ненароком ускорив своё пробуждение. И вместе с ним удивление: комната была вовсе не его. Дом был не его. Всё, что было его — разбросанные по полу в прелестном беспорядке вещи, которые в первую очередь увлекли ошалевший взгляд округлившихся глаз. Это что-то новое. Макс, вероятно и сам не знает, почему сперва стал разглядывать пол и огромное окно, открывающее прекрасную картину средиземного моря и раннего утра в княжестве. По крайней мере, каждая новая находка всё больше поражала его заторможенное и полуослеплённое сознание, привнося в его нежное утро некую дикую игру — отгадай, в чьём доме ты уснул после полного алкогольного забвения, не виданного тобой даже в бурные подростковые годы. Пока что помимо одежды он нашёл несколько использованных презервативов и ужаснулся тому, что, похоже, развлекался ещё и немалую долю ночи. Воспоминания пытались пробить металлическую стену забытья в его памяти, являя себя короткими чувственными вспышками. И привнося с собой раздражающую головную боль под черепом. Где был поклявшийся не притрагиваться больше к алкоголю мозг. Толком ничего не вспомнив, Макс лишь вернулся во вчерашнюю ночь своими чувствами, ностальгируя, как ему было хорошо, как уши были обласканы прекрасными стонами, а кожа горела от чьих-то жадных поцелуев. Он незамедлительно остро ощутил на плечах и шее пульсацию и почти ахнул от странного чувства тоски по тому, о чём практически не помнил — в сознании осели лишь чувства блаженства и неутолимого кайфа, содрогавшего всю его душу, утащившего его туда, откуда возвращаться не хочется. Вспомнить бы больше, понять, по чему так сильно начало тосковать его тело. Тельце в ногах вновь пошевелилось, давая о себе вспомнить, и Макс тут же устремил туда свой взгляд, вновь погружаясь в мыслительный хаос. Рядом с ним, как родной, прижавшись, лежал пёс: небольшой, золотистый и безумно очаровательный. Он прознал, что Макс заметил его, поднял голову и засуетился на месте, ответно глядя в глаза Ферстаппена и виляя маленьким хвостом. Это был Лео, норовящий подскочить и броситься ластиться к единственному не спящему человеку в доме. А Макс только смотрел на него, вскинув брови, и не верил, что это действительно был пёс его давнего знакомого и некогда врага, ставшего хорошим приятелем. «Не может быть» — повторял про себя гонщик, боясь оторвать взгляд от собаки. Возможно ли ошибиться и наткнуться на обладателя столь же похожей на Лео собаки у другого человека в Монако? Конечно нет. Макс не был фантазёром, не был мечтателем и уж точно не был оптимистом. Переселив своё возникшее нежелание разоблачать личность человека рядом, он повернулся и посмотрел на мирно посапывающее тело и торчащие из одеяльного кокона локоны чёрных кудрей. Всё становилось куда очевиднее. Куда прозаичнее и ироничнее. Макс сел, одеяло безвольно скатилось с его тела на бёдра, и он наклонился над телом предположительно коллеги, когда решительно взялся за край кокона и потянул вниз — перед его обомлевшим сверх всякой меры взором открылся спокойный профиль именно того, кого он больше всего боялся увидеть. Ровный острый нос, длинные ресницы, подрагивающие от неведомого сна их обладателя, изящная линия губ, заметно искусанных, и ровная бородка-якорь их обрамляющая — это был Шарль. Принц Феррари. Символ целеустремлённости, мечтаний и красоты жестоких амбиций. Его лицо, несомненно красивое и умиротворённое, чуть насупилось, когда Макс открыл его, после замерев. Однако тот не проснулся, не явил Максу своих зелёных глаз, в которые чемпиону мира теперь было бы стыдно посмотреть. Это мог быть кто угодно, только не Шарль. Только перед ним Максу будет стыдно, только перед ним он будет чувствовать вину за вчерашнее. Ему казалось, что он уже покраснел под цвет команды Леклера, ведь воспоминания стали литься потоком, стоило чуть больше рассмотреть Шарля — алые губы, засос на шее и приведённые в несвойственный им беспорядок волосы гонщика Феррари. Макс неутомимо вспоминал, как его собственные руки цеплялись за них, оттягивали в экстазе, давая волю губам обласкивать шею. Как Шарль крайне непрофессионально, но при том абсолютно притягательно стонал под ним. Раз за разом, пока Макс не мог утолить свою жажду овладевать им, пока его возбуждение раз за разом возвращалось, точно он был зверем в брачный период. — Чёрт возьми… — Максу хотелось вырвать собственные волосы к чертям, ведь он совершенно не мог понять, что на него нашло. Что обо всём этом подумает Шарль. И что ему сказать, когда он проснётся? Или же просто по-тихому уйти и избежать неловкости, хотя бы на время, пока он не угомонит своё беспокойство и фрустрацию? Мысли обуяли его голову, вынуждая замереть в нерешительности. Сбежать сейчас, поимев накануне принца Феррари будет совсем бесчестно, однако и встречаться с ним лицом к лицу совершенно боязно. Ведь Макс не мог даже предположить, какова будет реакция. Был бы это кто другой, ему может было бы всё равно, но это был Шарль. Их взаимоотношения были странными, непонятными для многих, в них было обилие доверия и необъяснимой тяги друг к другу. Они не были друзьями, но и врагами быть перестали. Они были конкурентами, но не были соперниками — не сердцем. Если с кем Макс в действительности и хотел тягаться за чемпионство, то только с Шарлем Леклером, который понимал его как никто, который чувствовал машину на том же уровне, но вёл её совершенно иначе, непредсказуемо для Ферстаппена. Оттого было безумно интересно. Но когда они соперничали на трассе, Макс не испытывал к нему никакой злости, не имел никаких претензий к его стилю вождения, находя его в чём-то невероятно гениальным. Эти отношения он никак не хотел потерять, не хотел испортить или омрачать, и всегда боялся сдвигать с мёртвой точки. Поэтому не решался на более близкую дружбу, как, например, с Даниэлем. И вот теперь он лежал в одной кровати со своим отныне пере-другом, с которым умудрился несколько раз по прошествии одной ночи заняться сексом — лучшим в своей жизни, по всем честным ощущениям — и потерять хрупкую нить их интересных взаимоотношений. Потому и хотелось сбежать — мало ли Шарль тоже забудет и не подумает, что был с Максом, позволив сохранить их маленькую извечную игру. Не выходящую за рамки, но и не угасающую многими годами. Нет, в таком случае Макс стал бы чувствовать себя просто отвратительно. Он был кем угодно, но не беглецом от проблем. Хотя заняться раздумьями о несчастности своего бытия и возможности его решения у него особо не вышло, ведь Лео, не получив должного внимания, но уже предвосхитив его, счастливо поскакал будить своего хозяина, прыгая по нему и стараясь стащить одеяло зубами. Макс быстро вернулся в реальность, когда яркие зелёные глаза уже недоумённо уставились на него, и они оба не сумели вымолвить друг другу ни слова. Между их взглядами воцарился незримый безмолвный хаос. Крах. Смерть тому, что едва ли жило. Это было ужасно, это было хуже тлена. Всё же стоит теперь вернуться к истокам этого злосчастного утра и приковать внимание к зеленоглазому принцу Скудерии, затеявшему одним днём нечто неладное. В чём-то крайне глупое, в чём-то бесконечно отчаянное, с лёгкими нотками безумства и безрассудства. Об этой хитрости не догадывалась ни одна живая душа, это было совершенно тайная и несколько подлая затея, возможно, с не совсем точно рассчитанными рисками и последствиями. Она была полна сомнений и страхов, но стала в пылу решимости крайне неотвратимой. Шарль долго вынашивал в себе горе, что не может стать с Максом ближе. Не как друзья, как нечто большее, гораздо более близкое и чувственное. Да что уж там, он был готов даже просто стать сексуальными партнёрами, только бы перейти эту тонкую саморазрушающуюся грань их непостижимой тяги друг к другу, которую оба ощущают, но ни один не решается нарушить. Шарлю казалось, что Макс тоже её видит, чувствует, потакает, но не переступает. Это и было самой страшной дилеммой в жизни Шарля, когда он понял, наконец, что не может и не хочет бороться с тягой — он хочет нырнуть в неё вместе с Максом и посмотреть — куда его это приведёт. Наверное, тогда, когда Макса стало неимоверно тянуть к другим гоночным сериям, у Шарля пробудился таинственный страх, что Ферстаппен отдаляется, а его разум и сердце увлекает нечто новое, совершенно другое и катастрофически не связанное с Шарлем. И страх подтолкнул его к осознанию, что Леклер не вынесет, если их и без того мизерный совместный мир станет ещё меньше, хрупче и потеряет былую сокрытую за горящими взглядами страсть. Так и родилось в сердце отчаявшегося, нашедшего в себе зачатки многолетней неосознанной влюблённости Шарля она. Идея подтолкнуть Макса к более активным действиям. Подтолкнуть, вероятно, жестоким и несправедливым способом, но крайне действенным, как подумалось Леклеру в день зарождения этой мысли. Ведь у них было всё — многолетняя связь, тепло в сердцах, блеск во взглядах, мимолётные, кажущиеся незаметными, прикосновения, увлечённость компанией друг друга и, конечно же, их неповторимые танцы на треке. Их особенность была в том, что каждый обгонял другого с особым трепетом, не с жаждой унизить и уничтожить, как врага, а с грациозной, почти любовной уверенностью, что только они могут гонять друг с другом именно так. Только они двое филигранно обгоняют друг друга по очереди, ведь никто другой так не поймёт этого соперничества, этого желания бороться только с одним человеком, самым близким по духу, с самым родным в этой гонке. И как хотелось бы после танцев ощущать не взгляды пытливых журналистов, а жадные прикосновения своего любимого конкурента, своего эдемского яблока в лице страстных губ оппонента, борясь при том с возникшим после гонок возбуждением. Не было у них только одного — осознания, что эту грань можно перейти и открыть пред собой гораздо больше, чем могло мечтать сердце. Поэтому, когда весь клуб в Монте-Карло гудит окончанием сезона и завершающей победой Макса в Абу-Даби, Шарль как будто невзначай трётся поближе к компании «бычков», сжимая пальцами спрятанный в кармане брюк блистер с парочкой неказистых синих таблеток, и изображает на лице гримасу страшного желания поскорее поздравить победителя. Ему нравилось, что вечеринку «для своих» решили устроить именно у него на родине — тут было спокойнее и гораздо приятнее, если говорить с точки зрения его празднолюбства, свершить желаемое. Хотя с другой стороны, в случае чего ему бежать было некуда, это был и дом Макса тоже. Пока что о плохом он не думал, а друзья — Пьер и Карлос — оставленные в совершенно противоположном углу клуба, старались с любопытством рассмотреть, куда исчез Шарль с таким неистовым волнением, что, казалось, на его лбу вот-вот выступит испарина, а руки затрясутся. Но толпа эффективно скрывала Леклера от ненужного внимания как приятелей, так и его невинной жертвы. Сегодня Макс был совершенно прекрасен в своей беззаботности и загадочно сложной простоте. Сложной, потому что было неясно, либо Макс всегда непосредственный, либо он нескончаемо играет роль душевного бунтаря. В любом случае, Шарлю нравилось наблюдать, как он беззаботно веселиться, болтая о чём-то с Джипи и подоспевшим на вечеринку Риккардо. Он не был напряжён, не был занят никакими лишними мыслями, поэтому казался Шарлю абсолютно притягательным. Даже таким, он вызывал внутри бурю, жажду заполучить его, забронировать его интерес навсегда, чтобы ни Даниэль, ни Джанпьеро не получали внимания от Макса больше, чем должен получать Шарль. Приглушённое синее освещение клуба в какой-то мере скрывало затаившегося там в белом облачении Леклера, будто листва прятала притаившегося хищника. Львом всегда называли Макса, однако они и не знали, на что способен обезумевший от сердечных чувств Шарль. Он и сам не так давно был не в курсе своих тараканов. И даже сейчас перед самым прыжком в омут непредсказуемого, но безгранично желанного преступления, он медлит, мнётся, ругая себя, как бессовестного пройдоху. Хотя таблетки в кармане жгли руку и мысли, взывая к их применению и своими тихим шелестом намекая, что Шарль не зря потратил на них хоть и мелочёвые, но всё же деньги. Гонщик даже не замечает, что уже выдавил одну таблетку из блистера и уже как пять минут крутил её в пальцах, собственноручно отрезая путь отступления. Сердце заходилось и тревогой и предвкушением, а когда оно начало стучать не только в груди, но и в ушах, разгоняя немалую дозу алкоголя по кровеносной системе, он перестал давить на тормоз — и двинулся к цели. Макс заметил его почти сразу, как тот вышел из тени. Его добродушная улыбка, которой он всегда одаривал своего соперника, играла злую шутку с решительностью Шарля. Как он мог в действительности решиться на то, что пришёл совершить? Ведь, если не брать в расчёт годы их плачевного картинга, Ферстаппен был добр к нему, был рад поговорить о гонке, о неудачах их общих конкурентов, обсудить перспективный молодняк и осудить федерацию за их штрафы и новые правила. Шарлю нравились их разговоры, поэтому, глядя прямо в искренние голубые глаза, что встречали его нескрываемой теплотой, ему становилось стыдно. И никакой алкоголь не спасал утопающего в совести Шарля, а таблетка в кармане стала жечь не руку, а душу, намекая, что Шарль сексуальный преступник — маньяк, руководствующийся низшими желаниями, а не прекрасными чувствами. — Поздравляю с победой, — натянуто улыбнувшись выпалил Шарль, когда Макс по обыкновению приобнял его одной рукой за плечи и почему-то оставил её там, — ещё раз… Таблетку он не выпускал из пальцев, боясь, что она затеряется в кармане, и он малодушно бросит свою задумку. Но он уже не мог так поступить — слишком давно Шарль таил её, продумывал, желал. А отчаяние было куда сильнее его совести и слегка опьянённого алкоголем разума, чтобы отступать. — Брось, Чарльз, было бы с чем поздравлять. Только сейчас Шарль своим охотничьим ястребиным взором, не упускающим ни одной перспективно полезной детали, заметил, что в свободной руке у Макса болталась банка Ред Булл. Ферстаппен всё же не изменял себе и в этом. Он не пил спиртных напитков, он наслаждался лишь своим командным энергетиком, и Шарлю оттого было совершенно хорошо. На него он и нацелился. А Макс почти сразу беззаботно начал напевать какую-то слишком грубо переделанную под клубную песню, загромоздившую шумом всё помещение клуба, и всё так же уверенно не отпускал Шарля, провожая его до своих приятелей. Шарль поприветствовал каждого и почувствовал чудовищную неловкость. Он был не в своей среде. Из хищника, тайком выслеживающего Макса за густотой толпы танцующих нетрезвых тел, он сам стал загнанной в угол жертвой. Поэтому мыслей, как незаметно добавить маленький секрет в полупустую банку Ред Булл, находясь при том в центре внимания, у растерянного гонщика не было вовсе. А постоянно уменьшающийся объём напитка и без того удручал Шарля, отчаявшегося исполнить своё коварство. — Чарли, а ты что думаешь? — вдруг поинтересовался Макс. Шарль совсем не ожидал, что Ферстаппен так внезапно и прямолинейно обратиться к нему, ведь критически потерял мысль разговора ещё тогда, когда заприметил банку в хватке его красивых длинных пальцев. На Леклера обратились взгляды всех окружающих, ожидавших от него некого персонального мнения, а Шарль решил прикинуться более пьяным, чем он был на самом деле, поэтому изнеженно улыбнулся и не придумал ничего ловчее, чем ответить: — Да я вообще много не думаю, — возвращая некую давно брошенную Максом реплику, раззадорившую репортёров и фанатов. Он понял. Сразу считал, к чему Шарль ответил именно так, и затем улыбнулся иначе, не просто по-дружески весело, а скорее удовлетворённо, как пресытившийся сметаной кот. Все остальные задорно похихикали над невнимательностью Шарля и продолжили общение, в котором Шарль отныне принимал частичное участие, вкрапляя свои сумбурные высказывания и шутки. Ему нужно было удержаться здесь как можно дольше, да и к тому же с его участием Макс стал меньше осушать свой напиток, что также было усладой для замысла. Постепенно Макса понесло. Он стал рассказывать, расплёскивать в мельчайших деталях свои профессиональные знания на всех окружающих, завороженных его знаменитыми рассказами. Когда он поймал особо добротную волну куража, Ферстаппен совсем разошёлся и стал показывать, расплёскивая теперь уже свой напиток во все стороны. Шарлю оставалось лишь грустно наблюдать за убытками Ред Булла и думать, где бы ему поскорее раздобыть ещё один и деликатно предложить его Максу, приправив своей волшебной таблеткой, которую от горя он скоро и сам съест. Макс уже давно выпустил его из дружеского захвата, и теперь вовсе стал рассказывать про их с Шарлем совместную гоночную историю. Леклер был тронут и с интересом слушал, каким видел их соперничество Макс. Не тогда в детстве, когда они всерьёз были готовы спихнуть друг друга в лужу, только бы не раздражать своими победами, а сейчас, когда у них выстроилась тонкая нить особых взаимоотношений. Хотя что уж там — и та умудрилась запутаться, раз Шарль сейчас был здесь с таблеткой Виагры наготове. Боже, ему всё труднее и труднее верилось, что это действительно было так. — Чарли, подержи, — вдруг бросил Макс, резво всовывая Шарлю свой Ред Булл, затем продолжив распинаться по поводу его гоночного прошлого с Шарлем. А у того глаза загорелись недобрым огоньком, заблестели восторгом — вот его удача, вот его желанная злосчастная банка, прямо в руках, прямо там, где и нужна была. Медлить было нельзя, ему выпал, возможно, единственный за сегодняшний вечер Шанс. Совершено внезапный и чудотворный, негаданный, но удивительно своевременный. Так что Шарль отступил чуть назад, теснясь ближе к густоте народа и параллельно скрываясь от других увлечённых речами Макса людей за его спиной. Судорога охватила его сердце, что выбрасывало в кровь адреналин от страха и восторга. Глаза бегали по толпе, выискивая, не подглядит ли кто, не заметит ли его дерзкий вызов всем границам морали. Руками завладел тремор. Шарль бегло осмотрелся, и вынул, наконец, из кармана давно уж заготовленную таблетку. Пальцы крупно дрожали, не в силах сконцентрироваться над узким отверстием банки. Однако, вознеся таблетку над самой чернотой пустоты глубокой жестяной банки, он их разомкнул. Казалось, среди гудения толпы и музыки он услышал всплеск жидкости, хотя это было совершенно невозможно. Душа улетела из тела, оставляя вместо себя эфир, разливающийся по телу негой удовлетворения и оседающий чёрствыми корочками страха. Ему было боязно, что теперь дороги назад нет. Оставалось дождаться, пока таблетка не раствориться, иначе чемпион мира её заметит. Благо Макс не собирался возвращать себе энергетик, покуда, размахивая руками и показывая неведомые инсталляции, он не завершит свои мысли. И Шарль воровато подполз обратно к ним, поближе к Максу, всё ещё находясь за его спиной с таинственным, почти виноватым видом. Леклер был слишком эмоционален, чтобы в полной мере скрыть свои чувства. В его глазах ярко вспыхнуло искреннее «извини меня», стоило встретиться с невинными, неподозревающими об эгоистичной выходке Шарля голубыми. Радушный вид Ферстаппена искушал Шарля немедля сознаться и остановить запущенный механизм. Однако он искушал его и на другие вещи, которые пока тоталитарно владели его сознанием и, вследствие, губами, обещавшими никогда не произносить рокового признания. — Спасибо, Чарли, — с очаровательно нежной улыбкой поблагодарил Макс, взывая к остаткам задушенной совести. Но похотливый чертёнок на левом плече Шарля был могущественнее. Ферстаппен вернул банку, когда таблетка уже полностью растворилась, не оставив ни намёка, ни единой улики о преступлении. Он сразу обильно смочил пересохшее после долгого монолога горло и, в последний раз встретившись с глазами чутко наблюдающего за ним Шарля, вдруг прокричал прямо Даниэлю над ухом: — А похуй на всё! Давай выпьем! Максу стало весело — неясно отчего, ведь таблетка ещё не должна была подействовать — а у Леклера сердце упало. Макс не должен был пить сегодня, Шарль даже мельком уточнил у него до того, как Ред Булл попал в его руки. Но теперь ему стало боязно, ведь смешивать виагру с алкоголем было очень дурным явлением. Он не представлял, во что это выльется. — Макс, может не стоит? — осторожно поинтересовался Шарль, сведя брови на лбу в жесте отчаянного переживания. Он не хотел, чтобы Максу стало плохо. Он намеривался лишь слегка раззадорить его гормоны, поиграть с его пламенем, его страстью, в надежде, что может на его долю выпадет хоть один жаркий поцелуй. Конечно, он мечтал получить гораздо большее, но из всех своих реалистических представлений рассчитывал максимум на поцелуй. Но нисколько он не желал Максу дурного. Никогда в жизни. — Да брось, Чарльз! — воскликнул Макс и резко осушил всю банку, дабы освободить руку под бокал с коктейлем, за которым, полный счастья, убежал Риккардо, — Я решил, что раз ты пришёл, нам надо вместе выпить. А то убежишь опять, а мы итак редко пересекаемся, тем более в клубах! Леклер сглотнул увязшую на языке слюну и начал опасливо вглядываться в лицо Макса, в его мимику, его глаза, не меняется ли в них что-то, не сломал ли он своей выходкой в поведении Ферстаппена ничего важного, фундаментального. Но Макс казался совсем обычным, только очень весёлым, действительно жаждущим выпить с Шарлем. Пока тот лишь глубоко осознавал, что всё было окончательно свершено. И вернуть всё вспять невозможно. Он не просто осознавал это, он погружался в эту мысль, впитывал её в себя, понимал её на клеточном уровне, так как до этого относился к этому осознанию почти бестолково. А теперь Леклер понимал: он своими руками обрёк Макса на бесконтрольную похоть. Не имея на то разрешения, не имея права и логически обоснованных аргументов. Они были лишь приятелями, в которых Шарль разглядел некую хитрую изюминку. А ведь он мог и ошибиться. В таком случае, он разрушит своё лицо, свой имидж и попадёт в кабалу разбирательств с Максом, со своей командой и со своей собственной совестью. Однако отступать он уже не будет — данный факт Шарль принимает с большим пониманием после нескольких глотков крепкого коктейля, хотя назвать это коктейлем было бы кощунством. Это ощущалось как текила, с лёгким лимоном на периферии. Терпкое, не очень приятное, но зато качественно поднимающее градус пойло. Шарлю именно это и было нужно сейчас — для храбрости, для раскованности и для забвения неправильности ситуации. Ферстаппен пьёт также размашисто и быстро, вступая в симбиоз с опьянением довольно быстро. Вероятно, дело не обошлось без предварительно выпитого энергетика и таблетки. Макс не останавливается на одном, берёт ещё, такой же крепкий и дурманящий, пока Шарль после пары больших глотков стал смаковать оставшийся «коктейль» редкими и небольшими. Каменный постулат жуткого волнения начинает рассеиваться и постепенно уступать лёгкости. Ему, обомлевшему от спиртного в приятной степени, Макс начал казаться даже забавным. Он стал довольно неуклюжим, смешливым, и глаза его загорелись яркой синевой, словно вспыхнули всеми высвобожденными с дурманом чувствами. Шарль старался держаться как можно ближе — приобнять где нужно, чтобы Макс не врезался в какого-нибудь бедолагу, потанцевать рядом с ним, когда того вело подвигаться под музыку или столкнуться бокалами, когда Ферстаппен заливал в себя очередной глоток, обжигающий горло до хмурых бровей и сморщенного носа. Третий коктейль Леклер не позволил ему заказать, страшно переживая за целостность его соперника. И вот, когда Макс невзначай начал скользить слегка поплывшим взглядом по Шарлю, словно бы видел его впервые, гонщик Феррари понял — таблетка начала выполнять своё предназначение. Пальцы Ферстаппена то и дело шаловливо касались рук Леклера, его талии, непроизвольно тянулись к нему, но тот одёргивал себя, контролируя из последних сил. Он начал покрываться испариной чуть больше, чем остальные, начал дышать тяжелее и сглатывать, словно перед ним стояло аппетитное блюдо, недоступное, но слишком желанное. Шарль понимал, что Максу становится тяжело, значит надо предпринимать дальнейшие действия, загоняя его в ловушку своего собственного обаяния. Жаль лишь взглядов хорошо знакомых им обоим людей было слишком много, чтобы Шарль сумел дать своему телу и способности обольщать полную волю. — Давайте свалим отсюда… пойдём в стрип клуб, — пьяно бормотал Макс, не переставая выдавливать улыбку, хотя Леклер прекрасно видел, что она даётся ему с большим трудом. Шарль сориентировался так быстро, как не реагировал даже на трассе при скорости больше 300 километров в час, и подхватил Макса, словно тот перебрал и вот-вот рухнет. Но нет, тот вот-вот наброситься на кого-нибудь, сведённый с ума смесью алкоголя и афродизиаков. Включилась новая, более задорная и призывающая приятным ритмом к танцу песня, которой тут же поддался Макс. И вот уже не Ферстаппен был в крепкой хватке Шарля, а Шарль находился в его несильных, но весьма будоражащих объятиях. Макс начал легонько покачиваться, двигаться в такт музыки, утягивая Шарля подальше от глаз приятелей в толпу — на танцпол. По его лицу было понятно, что он ещё борется с дурманящими голову препаратами, но тело его, плотно прижатое к Шарлю, откровенно говорило о его возбуждённости. Всё же, учитывая их узнаваемость и наличие друзей в непосредственной близости, он крайне бесстыдно танцевал с зажатым от лёгкого смущения Леклером. Это было так опасно — свободно, со всеми своими оголёнными чувствами глядеть в синеву тумана, отражающегося в глазах Макса вместе с вожделением, и думать, что Макс хочет Шарля искренне — но так невероятно, что Шарль начал заводиться и без всяких таблеток. Хотя их танец вовсе не был пошлым или даже энергичным, для Леклера он стал интимным, очень сокровенным и крайне возбуждающим: особенно, стоило только Максу начать легко скользить руками по его спине, вниз по позвоночнику, останавливаясь на пояснице. А там уже и быстро скользнуть под рубашку Шарля, обжигая кожу своим внезапным прикосновением. Это было незаметно среди пьяной толпы. Но для Шарля это стало целым отдельным миром, куда утекли абсолютно все его мысли — к одной точке, где слегка щекотали невесомые прикосновения Макса. Сам Монегаск улыбался, показывая, что ему не противны начавшиеся лёгкие откровенности. Он податливо покорился танцу, который вёл Макс, заставляя того светиться в затуманенном удовольствии. И вдруг Леклер вздрогнул, когда Макс в самое ухо горячо прошептал: — Ты такой красивый, Чарльз. Очень красивый. Шарль судорожно вдохнул через нос, стараясь слишком не демонстрировать своего смущённого удовольствия и сладкого томящего чувства восторга, когда острый нос Макса скользнул по его щеке и спустился на шею, обдавая щекочущим, горячим от неистового возбуждения дыханием. А объятия тем не менее стали крепче, дабы Шарль утопал в окутавшем тепле и наслаждении. Они неоднократно обнимались — когда приветствовали друг друга, когда поздравляли с победой или даже сегодня вечером. Но никогда они не были и близко столь же страстными и настоящими, как сейчас. Всегда оба будто боялись стать чуть ближе, обняться на миллисекунду больше, чем позволило бы СМИ, не раздув какой-нибудь скандальный сюжет. Хотя Шарль давно понимал, что общественное мнение для него было лишь оправданием, и он попросту боялся переступить рубикон. Однако как же ему было хорошо теперь, когда не было ни опасений, ни сомнений. Это было нечестно, это было низко и трусливо, но Шарль не жалел ни о чём. Его мечта, недавно осознанная, но живущая в сердце гораздо-гораздо дольше, обретала явь. Как наркотик, принёсший наконец удовольствие после серой полосы бесчувственности. И как от наркотика, Шарль не мог отказаться от этого чувства, наслаждаясь каждой крупицей дарованного времени. Не думал он нисколько и о том, что будет завтра. Губы Макса неловко и будто случайно коснулись жилки на шее Шарля, и он плавно отпрянул от Леклера, посмотрев в чувственные глаза, полные того же густого и знойного чувства, что обуяло и самого Ферстаппена. Они оба желали друг друга и оба слишком ясно для данного сумбура осознавали это. Всхлипнув после подразнивающей ласки, Шарль окончательно осмелел, не чувствуя ни единой преграды, чтобы получить сегодня всё. — Я хочу тебя, Макс… — нагло заявил Леклер, находясь непозволительно близко к его лицу, но не сокращая расстояния, а терпеливо выжидая. Ему на секунду показалось, что он и сам обомлел от столь смелого, сто раз испробованного им в мыслях, выражения. А Макс чуть округлил глаза, не ожидал столь заманчивой открытости, и тут же его взгляд загорелся пламенем, рождённым из глубин его самых страшных желаний. Совершенно дьявольская улыбка окрасила его губы. Шарль был готов простонать от той похоти, что источало его предвкушающее лицо, и он даже не сразу осознал, что тот сладострастно предложил ему на ухо: — Давай уйдём отсюда. Туда, где останемся только вдвоём. Электрический разряд прокатился по телу гонщика Феррари вместе с горячим шёпотом его главного — и любимого — соперника. Рука, что нежила поясницу, пропала, оставив отпечаток теплоты ладони её хозяина, и Шарль невольно улыбнулся, являя чарующие ямочки. Сердце не верило в реальность сказанных слов, но тело полыхало, подтверждая их истинность. И поскольку Шарль всё же был менее смятён различными хмельными веществами, он решил, что перед друзьями, с которыми он всё же решил порядочно попрощаться, предстать на грани похотливой близости было бы решительно неправильно. Поэтому он обнял Макса за плечи, будто тот перебрал — что было не столь далеко от истины — и пошёл туда, где веселилась команда Ред Булл. — Дэниэль, я отведу его домой. Кажется, ему хватит, — нервно хихикнув предложил Шарль, а Макс, довольный, привалился к нему всем телом и уложил голову на плечо, выглядя вполне счастливым. — Понял. Удачи с ним, — бросил Риккардо и благодарно кивнул, отпуская двоих с этой вечеринки со спокойным сердцем. Всё шло просто идеально: Макс начал чрезвычайно двусмысленно поглаживать Шарля по плечу, что служило ему опорой, и лицо его стало раскрасневшимся и одурманенным в свете уличных фонарей. Тот расплывался в слишком расслабленной улыбке, глядя на Шарля, отчего сердце второго трепетало, игнорируя, что трепетало оно в том числе и от чувства жалости к обманутому Максу. — Я так рад, что со мной ты, Чарли, — бормотал Макс, пока они ехали в такси, и старался всячески клюнуть второго в шею, уже слишком бессовестно оглаживая его бедро. Его проворные пальцы непреодолимо стремились с каждым движением все выше и выше, пока Шарль не был вынужден придавить его руку к внутренней стороне бедра, жёстко накрыв своей. Ему слишком нравилась эта сладостная пытка, чтобы терпеть её ещё хоть секунду и не явить всему миру своё громкое прерывистое дыхание. Хотя дорога по паре улиц небольшого княжества не занимала много времени, Макс умудрился довести Шарля до состояния, что он готов был кончить от одних лишь прикосновений и дурманящего дыхания на коже. Насколько быстро они переместились из такси в прихожую его квартиры, Шарль не вспомнил бы. А вот там он, не успев даже запереть дверь, оказался в плену крайне неприемлемых, неприличных прикосновений. Пальцы, что с притворной нежностью ласкали его поясницу во мраке клуба, нахально впились в ягодицу, прижимая ослабшее от возбуждения тело к распалённому Максу. Шарль обомлел от его красоты — томный взгляд испод ресниц, пухлые разомкнутые губы, сквозь которые вырываются тяжёлые хриплые выдохи и язык, то и дело скользящий по нижней в жесте хищнического голода. Макс весь взмок, оттого выглядел почти также горячо, как после любой гонки, только горячее, ведь его жадный взгляд скользил по Шарлю в нетерпении, а пальцы всё сильнее вонзались в кожу, покуда сам Шарль не взял его румяное лицо в руки и не поддался неотвратимому желанию. Их губы встретились, скучающие друг по другу так, будто уже не раз встречались. Макс не просто целовал, он добивался, он доминировал, как делал это всегда, оставляя Шарля слегка позади себя — но лишь слегка, дабы оставить извечно любимое чувство соперничества. Шарля вело, он отвечал с пылающей страстью, вырисовывая языком иероглифы диалекта своей любви во рту соперника, ныряя изнывающими от безделья руками под футболку Ферстаппена. И с равной силой притесняя его тело к себе, чтобы оплести крепкий стан безвылазными путами своих объятий. Разгорячённая кожа обжигала его собственную, заставляя плавиться как изнутри, так и снаружи, теряя рассудок от удовольствия. — Я никогда и никого так не желал, как тебя сейчас, Чарли, — хрипло простонал Макс, на секунду прервав жаркий поцелуй. Шарль не позволил ему надолго отстраняться, требовательно прильнув обратно, и с удовольствием упившись тем, как большие ладони начали подниматься по его спине, задирая рубашку. И он нетерпеливо начал отступать назад, утягивая за собой и Макса. Леклер шёл наугад, ведя свою жертву в спальню, пока их губы неутомимо ласкали друг друга, порождая в мыслях настоящий шторм. По пути Шарль всё же нетерпеливо вцепился в футболку Макса и грубо стянул её, вынужденно оторвавшись от страстных губ. Всего на миг. Затем возвращая их на свои места и продолжая вкушать то, что до этого дня для него было под запретом. Спальня Шарля была просторной и роскошной, под стать своему эпатажному хозяину. На красивую морскую гладь выходило большое панорамное окно, завешанное полупрозрачным белым тюлем, едва ли закрывающим хоть его половину, а единственным источником света стало сияние ночного Монако, безапелляционно врывающееся в это самое окно. Этого им было достаточно в полной мере, чтобы видеть и упиваться друг другом. И вскоре Максу пришлось спиной столкнуться с мягкостью широкой кровати, наблюдая, как восхищённо им, лежащим на его постели — как в самых паточных мечтах — любовался Шарль. Он замешкался всего на миг, после чего резво залез на Ферстаппена, вновь награждая беспрекословным касанием губ. Однако он сделал это лишь из невозможности противиться страстному желанию вечно целовать желанные губы, и вскоре гонщику пришлось вновь подняться, пока он совсем безвозвратно не утонул в своём блаженстве. Хотя сильные руки, жаром сковавшие его талию, не давали подняться, утягивая Шарля пластом улечься на полуобнажённое, безумно привлекательное тело. — Я отойду ненадолго. А после мы проведём самую скандальную в мире ночь, хорошо? — игриво спросил Шарль, чмокнув Макса прежде, чем тот ответил. — Куда? — лишь спросил Ферстаппен, всё же повалив Шарля на себя и обвив руками его спину. Шарля искушало желание не уходить, не подниматься и не терять дарованную негу ни на миг. Макс усложнял ему необходимость подняться тем, что начал безбожно сладко целовать его щёку, челюсть — всё, докуда дотягивались жаждущие губы. И даже тело Леклера сопротивлялось, дрожало, как тушка загнанного зверька, и изгибалось под жаркими прикосновениями на спине. — За смазкой. Я хочу получить сегодня всё, — с грузным выдохом пояснил Шарль, готовый скулить под градом нежных пыточных поцелуев. Но Макс сразу ослабил хватку, вкусив в мыслях перспективу услышанных слов, и лишь в последний раз захватил губы Шарля, тягуче терзая их — не в силах превозмочь жажду слиться с ними навек. И вот он отнял руки от распаляющего тела и отстранился от губ, доверительно глядя в глаза с тихим, вымученным обещанием «я сумею немного подождать тебя». Шарль пулей вылетел в прихожую, где всего пару минут назад пожирал всего Макса своей болезненно невыраженной влюблённостью. Нездоровой, судя по тому, каким образом он добился объекта своего обожания. Однако мысли его были не о том, да и вышел он не только за тем, чего обещал. Первым делом он выудил из кармана злосчастный блистер и судорожно закинул в рот таблетку. Он не мог оставить их в неравных условиях. Не мог поступить настолько подло, чтобы вымучить афродизиаками одного лишь Макса, оставшись при том чистым. Как в равной степени не мог упустить, возможно, единственного в жизни шанса провести с Максом целую ночь, испробовав всю страсть в её разнообразии, вкусив различные ласки и изучив Макса целиком, погибая в незаконном блаженстве. И уж только затем он действительно вытащил из сумки в прихожей недавно приобретённую специально по случаю бутылочку смазки и пачку презервативов, от одного взгляда на которые во рту всё пересохло, а низ живота скрутило резвящимися мыслями, что сегодня они вправду ими воспользуются. Макс в комнате уже устроился, развалившись на подушках и призывающим строгим взглядом одаривая скоро возвратившегося Шарля. Его губы, иссыхающие без внимания монегаска, подвергались облизыванию неторопливого языка, сводящего Шарля с ума всеми возможными способами. — Иди ко мне, Чарли, — нежно, но с нескрываемой жаждой в голосе прохрипел Макс, оторвавшись от подушек. Шарль покорно выполнил просьбу, вновь взобравшись на изнеженное тело, но совсем ненадолго — вскоре Макс повалил его самого на спину и плотно придавил к кровати, накрывая его медовые губы пламенным поцелуем. Леклер тут же благостно простонал, откидывая все принесённое куда-то на край кровати, только бы обнять Макса, почувствовать всё, что он готов предложить, всё, что Шарль удостоится получить сегодня. Ибо его единственное истинное желание — Макс. Большое, теплое и неимоверно страстное тело оказалось между его разведённых ног — от этого ощущения у Шарля перехватило дыхание. Неловко, от тупой неуверенности, что все происходящее реально, Шарль провёл ладонью по плечу Макса, впитывая этим лёгким осязанием мягкую приятность его кожи. Затем пальцы скользнули по шее, решительно проникая в пряди влажных волос, покуда свободная рука обнимала Ферстаппена в жесте безотлагательного единства, обещанной близости. А Макс тем временем, не позволяя их губам оставить друг друга, словно бы и не был ничем одурманен, умело расстёгивал мелкие пуговички на белоснежной рубашке Леклера. У Шарля не было ни единого шанса не простонать в блаженстве, пока кожа его ощущалась настолько раскалённой, что начала плавиться, точно стала магмой. Ему думалось, он умрёт от наслаждения, даруемого Максом так обильно и отчаянно, а терпеть дальше казалось совершенно неподвластным делом. Его только что отворённую кожу на груди и животе накрыло жаждущее тело, когда Шарль оторвался от жестокого, полнившегося дикостью поцелуя. Во рту встал привкус метала — казалось, Макс целовал его столь остервенело, что нечаянно стёр губы в кровь. А мысли все свалялись в кучу, когда перед лицом представал образ четырёхкратного чемпиона мира, со всей страстью возжелавшего овладеть своим привилегированным соперником. Его глаза наполнились тьмой, одержимостью, а губы припухли, столь же истерзанные поцелуями. Шарль засмотрелся — торопливость отступила, дала душе наполниться прекрасным лицезрением персонально адресованной ему красоты распалённого Макса. Они любовались друг другом. Всего миг. Но он показался обоим бесконечностью в маленьком земном раю. Всё же, Шарль наконец ощутил, что самое прекрасное чувство в его жизни — оказаться желанным тем, кого выбрало сердце, видеть в его глазах огонь, вызванный твоим собственным телом и предвкушать, что он с равной жаждой разделит твою страсть. Таблетка уже начала действовать, циркулируя по бешено разогнанной крови. Голова закружилась, возбуждение стало почти болезненным и, когда Макс начал копошиться сверху, задевая его пах, Шарль протяжно завыл, подаваясь вперёд. — Чего мы ждём? — стонет Шарль, невольно стискивая пальцами волосы Ферстаппена и притягивая к себе. Тот столкнулся с его шеей с большим удовольствием, оставляя влажный мазаный поцелуй и сползая вниз, тем самым ловко выбираясь из ослабевающих объятий Леклера. — Как сладко звучит твоя нетерпеливость, Чарльз, — промурлыкал Макс, садясь вертикально между разведённых ног своего перспективного и очень востребованного в качестве любовника соперника. Шарль распластался на кровати с непередаваемой грациозностью и эпатажностью. Рубашка раскрылась, открывая его структурное подтянутое тело, слегка подрагивающий живот — Макс не удержался и, наклонившись, оставил горячий поцелуй прямо над пупком, опробовав его изящество ладонями, а затем и проведя языком, ощущая мнимую сладость. И он упивался красотой этого невероятного мужчины, что, по его мнению, чудом этой ночью оказался с ним в одной постели. Сразу после, его пальцы, точно искусители-змеи, поползли выше, медленно и мучительно, и остановились на подтянутых грудных мышцах, неудержимо сжимая их и оглаживая. Шарль ахнул, возвращая теперь уже обе ладони в волосы Ферстаппена, дабы он не помыслил отстраниться от услаждения его кожи. Это было ужасно тяжело, это было сродни пытке — сладко до жути, но недостаточно, чтобы почувствовать облегчение. Мысли дичали, Шарль сходил с ума, пока взгляд расплывался под началом таблетки и завершением ужасно приятных ласк. Когда пальцы Макса нашли его сосок и начали незамысловато играть с ним, он и вовсе начал неудержимо поскуливать, ерзать, являя своё чудовищное невыносимое влечение. За завесой абстрагирующих от реальности ласк он вовсе упустил, когда Макс успел расстегнуть ширинку его молочных брюк и нырнуть рукой под них. Лишь обрушившееся на всё его естество волна жесткого блаженства позволила наконец ощутить руку, бессовестно оглаживающую его член через ткань боксеров. Казалось, виагра крыла Шарля куда сильнее, чем Макса, ведь тот позволял расточительно терпеть, предпочитая собственному наслаждению обласкивать каждый уголок тела Шарля и сгорать в вожделении. Это было невероятно, просто удивительно. На секунду Макс исчез, и замутнённый взгляд Шарля не уследил за ним. Но тот лишь наспех стянул с Шарля всю одежду, кроме рубашки, и незамедлительно избавился от своей — как раз к тому моменту, как Леклер сфокусировал на нём большие зелёные глаза. И дрожащим голосом ахнул, разводя бёдра в призывающем жесте. За них же Макс, взобравшийся на кровать на коленях, грубо притянул Леклера к себе, оказываясь в кольце его ног. И испытывая непритворный восторг от красоты, которую он видит под собой: столь роскошно дарованную и непозволительно легко ему доставшуюся. Макс хватает Шарля за руку и тянет на себя, дабы тот сел напротив, покуда их тела не сталкиваются, и Ферстаппен не заключается его в объятия, тесня к своему стану плотнее. Удовлетворяя потребность быть как можно ближе. Грудь Леклера при столкновении исторгла резкий звонкий выдох, и он тут же уцепился за плечи Ферстаппена, заглядывая в бушующую синеву томных глаз. Им обоим дышать было тяжело, живот уж давно весь скрутило мучительным возбуждением, которое они, по какой-то причине, лишь взращивают, выбирая томиться в медленном пламени любования и ласкания друг друга, нежели перейти к желаемому. Может, тому виной был страх перед неизведанным, или друг перед другом, а может искренняя тяга познать друг друга целиком. Однако Макс вгрызается — иначе это назвать было нельзя — в измученные губы Леклера. Их языки без всякой робости встречаются, танцуют, ровно, как и их болиды на трассе, конкурируя за лидерство. Макс всё ещё в кольце ног Шарля, которые теснят их друг к другу сильнее, а руки чемпиона мира блуждают по напряжённой, слегка изогнутой спине принца Феррари, мысленно ненавидя рубашку, которая продолжала болтаться на его плечах. Хотелось узреть Шарля целиком, во всей его неповторимой красе. Вкусить глазами его прелесть, одарить прикосновениями каждый сантиметр смуглой кожи, исцеловать всё, докуда дотянуться губы. Поэтому, пока Шарль неустанно и благоговейно мычал в грубый поцелуй, периодами приправленный лёгкими укусами, Макс начал требовательно стягивать его рубашку — сначала с одного плеча, а затем с другого, пока ту не выкинули на пол с презрительной ненавистью. Более ничто не мешало и не разделяло их. Новые открывшиеся возможности непреодолимо искушали Ферстаппена и он безвольно поддался им — ловко соскользнул с губ Шарля на шею, плавно переходя рядом поцелуев на оголённое плечо. Леклер же отвечал со всей присущей ему страстью и любовью — целовал блаженно его взмокший висок, макушку, рвано вздыхал в самое ухо, побуждая возбуждение второго неимоверно пульсировать. В какой-то миг Макс вновь вернулся к манящей шее своего соперника и начал нежно её лелеять, почти утеряв былую страстную ненасытность. Шарль податливо отвернул голову, оголяя желанный Максом участок шеи, ибо для него было теперь ничего важнее воли Макса. От нахождения в приятных объятиях и под грудой поцелуев, удостоивших его пульсирующую сонную артерию и ключицу, Леклера начало переполнять новое для данной ситуации, но совершенно древнее прекрасное чувство. Его изнутри терзала любовь: разрывала на два отчаянных и равных по своей беспощадности желания — поскорее отдаться Максу, испытать блаженство, любовную близость и разрешить, наконец, ту грань их странных напряжённых взаимоотношений; И второе — остаться в этом моменте навеки, испытывая даже если и не настоящую, но кажущуюся предельно реальной любовь. Она и запечатлелась на веках Шарля размытыми пылающими кругами, стоило прикрыть их от наслаждения и жара, хлещущего по спине вместе с ожесточёнными прикосновениями. Шарль изгибался под гнётом наслаждения, полнившего всё нутро нереализуемым потоком, тёрся бёдрами о Макса, побуждая того также ярко и сладко простонать, пока его зубы неумолимо стискивали кожу на шее Леклера. Которую он затем благоговейно зацеловал, запечатав тем самым свою ласку. Ведь после Макс, покрепче обняв Шарля, потянулся к оставленной у края баночке смазки. Шарль довольно прижался к нему, как к единственному теплу в промёрзлом безликом мире, поочерёдно пристраиваясь губами к его щеке, линии челюсти и мочке, только бы извести его терпение своими страстными вздохами — и ему удавалось. Он явно ощущал, как бушует заведённое сердце Макса в груди, как рвано она же вздымается, обожжённая возбуждением. И ему до чёртиков нравилось думать, что всё это — только для него. Навсегда. На самом деле он почти забыл о несчастной таблетке, поверив, что Макс искренне выбрал его, потому что хотел всем сердцем, потому что только Шарль мог разжечь в нём такую неумолимую страсть, как это делал бессовестно сам Макс. Всегда: на трассе, в паддоке, за пределами гонок, на интервью — везде, где их взгляды встречались и Шарль сгорал в — казалось бы, океанических — глазах Ферстаппена. Шарль всегда хотел его, всегда мучился, думая о нём непристойно. В конце концов сойдя с ума. И продолжая сходить теперь, когда мягкие губы Макса вновь окропили шею влажными прикосновениями, а сильные руки жёстче прижали бёдра Шарля к его телу. И всё ради того, чтобы дать дорогу юркому пальцу Ферстаппена подобраться ко входу Шарля и измучить его чрезмерно нежными и слишком невинными для их состояния прикосновениями. Леклер задрожал, как от холода. Из разомкнутых алых губ вырвался стон, и Шарль начал бессовестно ластиться к Максу, вцепляться в его спину ногтями. А Макс не стал более дразнить — ввёл палец целиком и начал с лукавой улыбкой вырисовывать внутри Шарля некие узоры, подготавливая вход к долгожданному соитию. Он безмерно, безумно и совершенно остервенело желал взять Шарля прямо сейчас. Но ни алкоголь, ни даже неизвестное ему наличие виагры в организме не позволяло даже подумать о том, чтобы доставить Шарлю дискомфорт — не говоря о боли. В связи с чем он был предельно терпелив и внимателен, когда растягивал извивающийся стан. Шарль не жалел ни о чём. Он ни о чём даже не думал — он добился своего, и бессовестно упивался тем, как под действием афродизиаков Макс сходил от него с ума, даруя себе сладкую веру, что это происходит по его собственной воле и по их искренней обоюдной страсти. Он потакал своим демонам, слегка покачивал бёдрами, крепко держась за Макса, и под его ласками изнывал от нетерпения. И конечно излюбленно перебирал волосы Ферстаппена почти у самой шеи, чуть ниже затылка, чтобы в любой миг иметь возможность прижать его губы к своей коже, ненасытной, если её касается гонщик Ред Булл. Или же, как он сделал сейчас, оттянуть назад и с жаждой вторгнуться в его рот языком, безукоризненно и требовательно отнимая у него лидерство. Но столь же скоро, как и обрёл, он его лишился — стоило второму пальцу проникнуть в его нутро, с агрессивной жестокостью играя с чувствительностью. Шарль даже вздрогнул и простонал, разомкнув уста в поцелуе, позволяя Максу измываться над его нижней губой грубыми укусами. И всё же Леклер пылал от удовольствия, теряя рассудок, от чего стал двигаться вверх-вниз, ускоряя процесс подготовки. Его дыхание в миг задрожало, опаляя лицо восторженно наблюдающего за его негой Ферстаппена. Тот изучал, смотрел и впитывал в себя с благоговением каждое проявление наслаждения в Шарле, упиваясь его превосходной притягательностью: как отчаянно принц Феррари цеплялся за его губы, не в силах преодолеть желания запрокинуть голову. И как только он это сделал — Макс посягнул на его кадык, азартно облизывая и покусывая. — Макс… — невольно вырвался полушёпот с изнеженных губ Леклера, заставляя названного им вновь завладеть приоткрытыми губами и жестоко вцепиться в его мягкие локоны. Пальцы внутри, длинные и рельефные, стали работать ожесточённее, а Шарль блаженно взвыл, в равной степени убыстряя движения таза. Туман заволакивал их обоих — они терялись друг в друге, соединённые в чувственном поцелуе. Макс добавил третий палец и, оттянув Шарля от своих губ за волосы, неистово принялся разукрашивать его шею осязаемыми, но не жестокими поцелуями. Он хотел, чтобы кожа запомнила его губы и позже отдавала им дань фиолетовыми пятнами. Шарль задыхался, находя несравненное наслаждение в обилие Макса вокруг него. О таком он боялся мечтать. За то, что с ним творил и готовился сотворить Макс, продают души. Шарль позже подумал, что своим бесчестным поступком он именно это и сделал. И получил эту сладкую незаслуженную награду, грозящую ему адом, но ощущающуюся не иначе, как благоволение небес. Макс вынул пальцы слишком резко — Шарль не сразу сообразил. Однако, по мнению Ферстаппена, тот был готов, а ждать более было невмоготу. Обе его руки объяли желанное тело Леклера и медленно, дабы не навредить, он начал оттеснять Шарля назад, в конечном итоге повалив на кровать и оказавшись прямо над ним. Неведомо в какой миг, но между его пальцев оказалась пачка презервативов, из которой он ловко зубами вызволил один, затем столь же ловко его открывая. Их взгляды были неотрывно связаны всё это время, как делали по обыкновению всегда — пылко, с чувствами, ведомыми только им одним. Взрывоопасными, катастрофически обширными, но схоронёнными слишком глубоко, до сего дня. Макс ухмыльнулся, пока по всей длине раскатывал презерватив, после неторопливо оглаживая ладонью талию Шарля. Теперь их тела плотно жались друг к другу. Пальцы Шарля так и остались запутавшимися в волосах Макса и вцепляющимися в его напряжённые лопатки, а ноги заговорщически полезли на талию Ферстаппена, не без подачи самого гонщика, недвусмысленно огладившего одно бедро Леклера. Макс не стал ждать, не стал больше мучить никого из них — он плавно подался вперёд, наполняя Шарля пронзительным чувством упоения. Он вошёл в него целиком, безотлагательно и беспощадно, сразу же повторно толкаясь. Он не был грубым, но движения его были твёрдыми, и они не встретили никакого протеста, лишь бесконечное поощрение в лице продолжительного раскатистого стона и дрогнувших бёдер. Сперва Шарлю было некомфортно, однако стоило Максу задеть нужный комочек нервов внутри — в его душе произошёл настоящий взрыв, мгновенно уничтоживший всё, что было в его жизни до этого мгновения. И тогда он весь задрожал, и губы его непроизвольно произносили имя того, кто стал центром его вселенной, тем самым на всеуслышание оглашая виновника его несомненно сильнейшего блаженства. — С тобой так хорошо, Чарли… — протяжно и хрипло простонал Макс, огрубляя свои толчки, всё ещё не находя сопротивления в совершенно упоенном виде Шарля. Слова Макса убивали Шарля морально — любовь щемила сердце и пожирала совесть, заставляя вести себя развязно, бесстыдно. Венцом каждому движению Макса служил громогласный, слышимый, наверняка, в половине княжества, стон чистого наслаждения, жестоко выбиваемый из его лёгких вместе с воздухом. Поэтому Леклер скоро начал запыхаться и виться, стараясь ухватить глоток раскалённого воздуха. Удовольствие жгло и нежило одномоментно. Шарлю хотелось ещё и ещё, он сравнил себя с животным, не способным удовлетвориться тем, что уже итак получил, не знающим меры и не желающим видеть пределы. Так его и потянуло на откровения, высказанные сокровенно и страстно на ухо Макса, которого тот безотлагательно притянул за затылок ближе к себе. Макс тем не менее не сбавил ни скорости, ни твёрдости своих движений. — Я так давно мечтал, чтобы ты трахнул меня, Макс, — тяжело с придыханием проскулил он, чувствуя, как следом в нежную ложбинку на его шее вонзаются зубы, — прямо как сейчас. Беспощадно и с чувством. Чтобы я забылся в экстазе. Шарль ослаблено поцеловал Ферстаппена в мочку уха и безвольно отвернул голову, подставляясь под жадные клыки. Более того — самостоятельно тесня Макса к своей настрадавшейся шее, что и без того неотвратимо покроется паутиной кровоподтёков. Кажущийся невинным, принц Феррари трепыхался на кровати вслед резким движениям любовника и неустанно аккомпанировал их совместной симфонии из стонов, покуда под кожей разливалось тепло растущего и накаляющегося удовольствия, что внезапными волнами наполняло каждую частичку кожи, каждую мысль. Больше всего кружило голову пылающее наслаждение в животе, глубоко там, где в него входил Макс. Именно там рождалось то, что свирепо накрывало Шарля нескончаемой негой. И Ферстаппену было не легче под пыткой сводящего с ума превосходства их грубой, но не лишённой взаимного обожания близости. Он прекратил посасывать сладкую кожу на шее Леклера и поддался нежному желанию скользнуть выше и провести носом по его взмокшим волосам за ушком, затем ещё выше. Не унимая и желания губ выстроить дорожку мягких поцелуев вслед жадно хватающему запах Шарля носу. Он так и зарылся в локоны принца Феррари лицом, то потираясь щекой, то нежа губами, не отказывая и в лёгком наслаждении прикусить ушко Шарля. Раз за разом упиваясь его обмякшим пыхтением. Кровать, невинно покачивающая в такт любовного акта, походила на алтарь порождения чего-то совершенно порочного и крайне легкомысленно выставленного на обозрение через мало прикрытое окно во всю стену. Но никого из двоих, бесстыдно и открыто преданных любви, не трогало ничто, кроме друг друга — даже если вскоре все СМИ будут скандировать новость о том, что два гонщика скандально переспали, для Шарля и Макса это было проблемой завтрашнего дня. Жаркими прикосновениями, беспрекословными поцелуями, пошлыми словами, выдохами и, казалось, гармоничной совместимостью их тел — они околдовывали и пленили друг друга, пока сердца их танцевали в унисон. Не в погоне друг за другом, ни в излюбленном соперничестве на грани несметного влечения, а в чём-то гораздо более важном и невероятном: в единстве, которое и оказалось решением их многолетней недосказанности и неразряжённой тяги. — Я хочу быть твоим — всегда, — на пределе сознания шептал Шарль, захлёбываясь Максом, что ластился к нему столь нежно и любовно. Как, казалось, не будет ластиться тот, кто не любит. Его пальцы, оставившие ни одну мириаду красных полумесяцев на напряжённой спине, с щадящей мягкостью проскользили по лопаткам увлечённого Макса, остановились на плече, сжав его. А затем, поползли дальше, по руке, лёгкими прикосновениями очерчивая рельеф натянутых мышц — после последовал восхищённый вздох. Так, он провёл рукой, незримо обрисовывая все изгибы, до ладони, которой Макс оперативно перехватил любопытные пальцы и категорично переплёл со своими. Искушение одолевало его. Выпутавшись из духовитых вьющихся прядей, Макс провёл носом вдоль скулы Шарля, оставляя в уголке его губ отпечаток своих. Шарль слишком ослаблен и затуманен своим наслаждением — он поддаётся неге, даёт владеть и управлять своим телом, обмякать, получая желанного Макса. Но всё же он поворачивается лицом к лицу любовника, и его губы начинают подрагивать, когда Макс делает толчки более тягучими, задерживаясь внутри и почти целиком покидая излюбленное тело. А затем вновь обрушиваясь на него резким импульсом, как шторм, накрывший невинный город. Разрушающий его до основания, превращающий в полный тотальной хаос — как у Шарля в голове. — Так и будет, Чарли, — выдыхает Макс и рушиться на дрожащие губы Леклера, прямо в поцелуй продолжая: — ты невероятен, ты станешь только моим. Шарль давится очередным глубоким толчком, но достойно отвечает на поцелуй, не упуская ни единой возможности упиться сладкими, единственно желанными губами. В ушах звенит преддверие, но Шарль мучается, не в силах достигнуть разрядки в этой тягучей неге — его ноги упираются в спину Ферстаппена, давят, призывают ужесточить движения, стать бесконтрольным и неуловимым, как на трассе. — Макс… быстрее, — хрипит он нетерпеливо. А Ферстаппен уступает его воле, возвращая прошлый жестокий темп, и в игривом жесте прикусывает губу Шарля, то ли в назидание, то ли как поощрение. Гонщик ощущает, как постепенно напряжение охватывает податливое тело под ним: как пальцы в замке его собственных укрепляют плетение, как в то же время Леклер тянет его за волосы, путаясь в их густоте сильнее обычного, как грудь вздымается всё тяжелее и тяжелее и как переменно сжимается он на его члене, вызывая головокружительную негу. Макс и сам начинает стонать подобно своему любовнику — неумолимо и звонко — ловя ртом каждый вздох Шарля, каждый его звук, чтобы навсегда оставить глубоко в своём сердце, как драгоценности, что дороже всяких трофеев. — Сильнее… — не унимается Шарль, прикрыв глаза. Вновь его волю Макс исполняет с удовольствием, и сам плывёт в наваждении, приближаясь к оргазму. А Шарлю просто невыносимо, его кожа горит, нутро плавится под тиранией Макса и зрение мутнеет до невозможности. На языке, захваченным в страстный танец, так и вертится самое большое его откровение. «Я люблю тебя» — он повторяет про себя, почти чувствуя унижение, что боится произнести вслух. Однако его утешает губящая здравый ум мысль, что возлюбленный подводит его к краю разума, норовя спрыгнуть рука об руку вниз, с обрыва — где там, внизу, чистый экстаз, блаженство и умиротворение. Возможно, Шарль недооценил свои чувства и способности Макса, ведь он не то что прыгает — он рушиться туда, неотвратимо и всецело. Его кроет волной судороги, двигателем которой стал невероятной мощи оргазм, отключивший Шарля от реальности. Заставивший подумать, что он стал с Максом тем самым единым, о котором мечтал. И он стал. Макс кончил не много позже чем Шарль, погрузившись в его нутро глубоко и безотлагательно — замерев там на миг и даровав прекрасную, самую цельную и самую роскошную близость. Шарль бесстыдно вскрикнул и замер, дрожа от бессилия, от разрядов электричества, блуждающих по его телу с переменной негой и расслаблением. Он прижал к себе Макса, застыл с ним в поцелуе и, наконец, отстранился, стараясь отдышаться и вернуться к реальности, дабы поверить, что всё, что он только что вкусил, было настоящим. Макс оживился сразу после Шарля, поднялся с него, очарованно разглядывая плод их страсти в лице раскрасневшегося, прекрасного даже во мраке сумеречного мерцания тела Шарля, что взмокло и местами покрылось терзаниями Макса. Ферстаппен скинул на пол презерватив и лёг совсем рядом с Шарлем, подле него — почти что сверху — уместив голову на плече так, чтобы время от времени его губы услаждали румяную щёку или багряную шею. Никто не смел прерывать образовавшуюся тишину. Комната стала душной, воздух наполнился влагой, будто недавно прошёл тропический дождь, а единственным шумом стало дыхание — не столь тяжкое, как прежде. Оно приобрело мягкость, удовлетворённость. И когда даже оно стихло, Шарль подумал, что Макс, замерший на его плече, задремал. А возбуждение тем временем неминуемо возвращалось, раскатываясь жаром по коже, сводя негой пах и путая мысли. И всё же, любовная связь этой ночью у них не закончилась. Когда Шарль уж было собрался жертвенно терпеть распалившуюся похоть, сводящую его с ума на пару с привлекательным телом под боком, Ферстаппен выдал свою бодрость и столь же бурное влечение. Вновь родился нескончаемый жар, бешеные поцелуи по всему телу, отвердевший чуть ли не яростнее, чем в первый раз орган Макса, безбожно удовлетворяющий самые низменные, самые греховные желания Шарля. И снова он метался, стонал, царапал, не зная, куда податься под тяжестью неуёмного удовольствия. Они предавались любви не единожды за эту ночь. И каждый раз их настигал невероятный всеобъемлющий оргазм, сближающий не только телесно, но и душевно. Макс брал его то грубо, как в первый раз, то более нежно и тягуче, растягивая удовольствие до максимума, дабы утопить в нём Шарля. Но каждый раз чувственно, с неизменной лаской и поцелуями по завершении близости. Сменялись чувства, сменялись позы, но одно оставалось постоянным — Макс правил балом, а Шарль с удовольствием даровал ему власть над собой, наслаждаясь тем, как он распоряжался наделённым всевластием. Даже когда Шарль оказался верхом на Максе, скача на его члене с бессовестно выставленным напоказ блаженством; даже когда спина Шарля плотно прижалась к груди Ферстаппена, а резкие толчки выбивали из него всю душу, всю его совесть — Макс управлял каждым движением, дирижировал его блаженством, и был единственными во всём мире, кто смог довести Шарля до забвения. Спина гонщика Феррари изнывала, уничтоженная частотой и силой врезания бёдер Макса, голос охрип, а горло полыхало, исторгая надрывный скулёж — потому что тело истощалось от наслаждения, но Шарль хотел ещё, и он получал. Макс был щедр: миллионы раз ласкал его кожу губами, дабы отвлечь от болезненного восторга, терзал уставшие и без конца дрожащие уста измотанного любовника и каждый раз нежно обнимал его тело. А тот лишь молил не останавливаться, быть безжалостным и страстным, как велело плотское желание. Для Шарля это было приемлемой стоимостью каждого их совместного оргазма, ставшего сродни вспышке света во тьме той жизни, что была за пределами этой ночи и этой спальни. Теперь ему казалось, что испытав всё это, он не сумеет вернуться к прежнему. Это было ожидаемо, но только лишь сейчас — избалованный вкушённой страстью — Леклер понял, что не сможет жить без пламени, именуемого Максом, ведь попросту не вынесет голода по его любви, даже если та не совсем настоящая. В конце концов, Макс измучил их обоих и действие таблетки отступило, даруя умиротворение и желание крепкого сна. Перед дрёмой они долго целовались, оставляя печать нежности в моменте, в котором была запечатлена тайна их совместной ночи: самое чувственное и интимное воспоминание, которое хотелось сохранить в сердце во что бы то ни стало. И сладость сна, смешавшегося с невероятно приятной усталостью, окутала их обоих. А следующим утром — хотя время уже близилось к полудню — повисла ощутимая тишина краха. Они смотрели друг на друга, как чужаки, мрачные и заблудшие, точно тени. Лео возился между ними, взывал к игре, ко вниманию, но у Макса перед глазами понеслись вспоминания, отражённые в округлых, горящих от бликов солнца глазах Леклера. Он вспоминал каждый вздох Шарля, ласкающий уши пуще любой симфонии, ощущал, как наяву, все прикосновения, узость его элегантного покорного стана, мягкость искусанных губ и томный взывающий взгляд помутневших изумрудных рудников, что были Шарлю глазами. И его тело постыдно реагировало на те воспоминания, потому что их насыщенность и страстность преодолевала всякий стыд и растерянность, потому что теперь он действительно помнил каждое дарованное мгновение вместе с Шарлем, внутри Шарля, на Шарле — везде, но именно с ним. Леклер подарил ему бесспорно лучший секс в его жизни. Но Макс лишь инертно ощутил невероятной мощи стыд и сочувствие. Его накрыло волнением и неловкостью, которых явно недоставало вчерашней ночью. Только вот, вопреки возрастающим трусливым побуждениям сбежать, он замер над телом Шарля, столь же недвижимым и прекрасным, как мраморные статуи греческих богов. А лицо Ферстаппена неминуемо отражало все его чувства, постепенно оскверняя былую изнеженность испугом. В этом смутном взгляде Шарль едва уловил недобрый блеск, хотя душа его была занята совсем другим — попыткой понять, сожалеет ли Макс о случившемся; глядит ли он сейчас с презрением или благоговением? Ответ стал очевидным, когда Макс выразительными бровями состроил гримасу полного отчаяния, словно он сотворил что-то неисправимое, порицаемое. От этого Шарлю стало неуютно, он зашевелился, не обращая пока никакого внимания на игривого Лео, и, наконец, взметнулся, сев на кровати. Они не отводил глаз друг от друга, ища спасения, надеясь получить желанные ответы. Только вот они совсем не замечали — они глядели сквозь искомую правду. — Чарли, я… — суетливо и совершенно растерянно начал Макс, взгляд того забегал, и в попытке подняться с кровати он неловко свалился на пол, — извини! Шарль дёрнулся вперёд, чуть не придавив Лео к матрацу, но Макс быстро вскочил, мгновенно отправившись на поиски своей одежды. И с некой нежной печалью глядя на презервативы на полу. Его щёки вспыхнули — он явно ощутил жар. А Шарль тем временем распахнул глаза в недоумении, крайне поражённый суетой и самобичеванием Макса. — Что? За что ты извиняешься? — так и озвучил назойливый вопрос Леклер, переселив желание остановить Макса от расторопного побега. — За то, что это произошло. Это моя вина, — уже более ожесточённо произнёс гонщик, натягивая найденные у подножия кровати джинсы. Ему хотелось как можно скорее убраться из этой комнаты, из этого обители стыда, где единственным желанием было провалиться сквозь землю. Ведь он недоумевал: как он мог свершить то, что сделал? Макс жестоко обещает себе не пить больше никогда, ибо то, на что он пошёл вчера, по его мнению, переходило всякие границы. Он невольно шокирует растерянного Шарля, когда беспощадно клянёт себя, отчего тот и сам начинает искать одежду, лишь бы не позволить Максу сбежать от него, не прояснив возникших проблем. — За что ты коришь себя? Ты ни в чём не виноват, Макс, — протестовал Шарль, выудив из гардероба мягкий халат и укутываясь в него для уверенности: так было быстрее, чем собирать вещи с пола. Макс с усилием облачился в свои трудные для быстрого надевания скинни джинсы и начал искать футболку — её нигде не было. — Как не виноват? Чарльз, я помню всё… большую часть того, что было вчера. Я был ужасен, я сорвался, как какое-то животное. Так нельзя. Это нечестно, по отношению к тебе, — страдальчески объяснялся Макс, удручённый потерей футболки. Шарль же обошёл кровать и стал ближе к Максу, как бы невзначай преграждая ему выход из спальни. Он то прекрасно помнил, как безбожно стянул с него эту футболку в прихожей — и где-то там же они её и бросили. — Не торопись, давай спокойно поговорим, пожалуйста? — насторожено и в то же время деликатно подступился Шарль. — О чём? Это пиздец. Это просто полный пиздец, Чарльз, — не переставал сетовать Макс, замерев и глядя ровно в убитые неким печальным чувством глаза. Они казались разбитыми стёклами, серыми и сожалеющими не меньше, чем сам Ферстаппен. — Ты всегда после секса сбегаешь впопыхах? — тоскливо попытался отшутиться Шарль, но Макс стал лишь серьёзнее. Он был неумолим и упрям. И неведомо для Шарля почему, он с завидным упорством отстаивал мысль о своей виновности. — Нет… Я бегу, потому что это ты. Я поступил отвратительно с тобой, — пояснил Макс и в сотый раз осмотрел комнату, отчаянно цепляясь за желание сбежать. — Но почему же отвратительно? — не унимался Шарль, чувствуя, как что-то острое пронзает его любящее заходящееся сердце, — что такого ужасного именно во мне? Ему было безумно горько слышать, как всё произошедшее Макс счёл ошибкой, отвратительной оплошностью. И больнее всего, что он видел виновным только себя, когда истинный преступник глядел на него, чуть ли не плача, и не выдавал своего коварного прегрешения ничем примечательным. А Макс вновь замер, утяжеляя скорое дыхание от волнения и возрастающего стыда. Возле его ног требовательно тёрся Лео, на несчастную душу которого не выпало даже ни одного взгляда, но Ферстаппен лишь сильнее сводил брови к носу, выглядя настолько несчастным, что Леклер был готов прострелить себе голову, если тому станет легче. — Чёрт, Чарльз, я трахнул тебя по пьяне! Это ненормально, — гонщик запыхался, сжимая кулаки и обращая на себя весь гнев, всю ответственность, — ещё и… сколько раз, боже… А Шарлю стало совсем тошно, ведь по его вине Макс корил самого себя и делал это так отважно и искренне, что Шарль, кажется, лишь сильнее влюблялся в него. Однако его сердце уже облилось кровью, обожгло грудь стыдом. Его подмывало сознаться, ведь смотреть, как несправедливо Макс уничтожает сам себя, думая, что он напился до беспамятства и потерял контроль — было невыносимо. Шарль и не думал раньше, когда планировал свою подлость, что Макс тут же обвинит во всём свою безалаберность, а жертвой выставит самого Леклера. Совесть грызла душу, а любовь, изнывающая от его же собственного предательства — сердце. Губы сами разомкнулись, потускневший взгляд упал в пол, растеряв былое бесстыдство, когда он аккуратно произнёс: — Это не твоя вина. Это всё я устроил. Ты не срывался… — Как же, не срывался… — печально возразил Макс и резво обошёл Шарля, отправляясь на поиски за пределы спальни, затем более глухо выкрикивая из прихожей, — я сам с удовольствием хватался за коктейли, и даже не ты мне их давал. Я знаю, какой ты добрый и самоотверженный, Чарльз, но не надо в данном случае меня выгораживать. Шарль смолчал, слушая шорох, доносящийся из-за спины — он так и не обернулся, остался стоять спиной к двери, а Макс, кажется, нашёл то, что так яростно искал. — Неужели… — робко начал Шарль, разглядывая смятую, совершенно беспорядочную, но столь приятную в воспоминаниях кровать, и печально усмехнулся, — тебе не понравилось? Макс на миг замер где-то там, в коридоре, а затем тихо нарисовался в проёме, глядя Шарлю в спину, как шпион. Но Леклер почувствовал его присутствие, чувствовал тепло от его взгляда между лопатками и, слегка растянув подрагивающие от нескончаемого сожаления губы, он обернулся. — Это не важно, — старался как можно более сухо ответить Макс, но Шарль чувствовал, насколько тот взволнован, — это не изменит сути, Чарли. Произнеся последнее обращение Макс вздрогнул. Вероятно, вспомнив, в каком контексте и с какой блаженной интонацией он смаковал на языке это имя прошлой ночью: шептал на ухо или же громко оглашал на всё княжество, хвастаясь тем, что принц Феррари в ответ стонет его имя. Во всяком случае, он не раз самым нежным голосом произносил это ласковое «Чарли», пока тот змеем вился и молил Макса о большем. Это не оставило его душу без отпечатка особого трепета к его имени. — Я… — вновь Шарль до крайности оробел и боялся следующих слов, что замерли в горле вместе с воздухом. Сердце остановилось, взгляд Макса, испепеляющий его ожиданием, казался просто невыносимым. Шарль уже точно знал, что сознается, ведь он не мог более выносить этой бесчеловечной подлости. Разум подсказывал ему, что лучше будет, если Макс узнает правду, какой бы ущерб это не нанесло самому Леклеру. Иначе Шарль, не дотянув до ада, сгорит заживо в своих чувствах. И, наконец, когда он отмер, из груди вырвался самый удручённый и самый грузный вздох из всех. Шарль стойко поднял взгляд и они с Максом стали на равных, вновь как два соперника, только уже утерявших нить безумия и страсти, что раньше теплилась между их взглядами. — Боюсь, суть совсем в другом. Виноват я один, это точно, — решительно начал Леклер. Выдержав небольшую подготовительную паузу. — Но как ты можешь быть, — с трепетом, разбавленным щепоткой непонимания, произнёс Макс и смягчился, неминуемо ожидая истины от Шарля. Пути назад не было ещё тогда, когда таблетка плюхнулась в невинный Ред Булл. Сейчас оставалось этот путь завершить. И что будет в конце — для Шарля пугающая тайна. Поэтому ему тревожно — он не знает, что скажет Макс, не знает, как дальше сложатся их взаимоотношения и не знает, сможет ли он ещё хоть раз взглянуть в любимые синие глаза и узреть в них ту самую верную искренность, доступную лишь ему одному. — Я подмешал в твой Ред Булл виагру. Поэтому ты и сорвался… — выпалил Шарль и невольно стиснул нижнюю губу между зубов, искренне желая прокусить её до крови, чтобы боль перекрыла стыд. Макс обомлел от услышанного, и его лицо вытянулось под натиском неукротимых чувств. — Ты… что? — голос дрогнул, а глаза Макса налились слишком откровенной, чтобы пытаться скрыть, болью. — Макс, прошу, выслушай… — судорожно начал Шарль, делая шаг в сторону Ферстаппена. Но тот резко посерьёзнел до того, что казался почти разъярённым. Он пресёк желание Шарля приблизиться, решительно выставив вперёд руку, и Леклер замер, чувствуя, как внутри что-то неизбежно рушиться. — Повтори ещё раз и скажи, что это просто такая шутка, Чарльз, — уже определённо строгим тоном отрезал лепетание Шарля Макс, сжигая своего собеседника леденящим взглядом. И Шарль сгорал. Не так, как прошлой ночью — а совершенно неприятно и неминуемо. Под кожей ползла магма, и ему казалось, что та вот-вот вздуется и начнёт лопаться — настолько гневливым взором прожигал его Макс. Особенно полыхали его щёки и обожжённое сердце, протестующее и подмывающее Шарля, несмотря ни на что, подойти ближе к Максу. Осознание, что он самолично порвал ту тоненькую, но до сих пор невероятно прочную нить страсти между ними, била по его мыслям, оскверняла его уверенность. Полнила душу чистым, заслуженным стыдом и унижением. — Я опоил тебя афродизиаком, — липким поникшим голосом повторил Шарль, пряча взгляд в ноги и поджимая губы. Не зная, куда деть себя от болезненного натиска неприязни со стороны Макса. — Почему? — процедил Макс, стараясь не выглядеть злым. Хотя выходило у него не очень уверенно, сжатые кулаки были заметны даже на периферии Шарля, давая тому лишний повод почувствовать себя ничтожным. Он только сильнее понурился и осторожно приземлился на кровать, отчаянно вплетая пальцы в локоны и сжимая их со всей ненавистью к себе. Леклер только сейчас в полной мере начал осознавать, какой кошмар он собственноручно сотворил. Как он был ослеплён эгоистичным чувством хотя бы на мгновение завладеть Максом. В его расчёты даже не входило ничего более поцелуя, но всё так понеслось, так закрутилось, чувства взбесились, опьянённые долгожданным вниманием. И он безвольно поддался потоку событий, становясь уже не просто его создателем, а подчинённой ему частичкой, неведающей, что же произойдёт далее. Хотя, глубоко в душе он, конечно, имел грешную мысль, что таблетка заведёт их дальше поцелуя, и страстно на это надеялся, лишь отмазываясь тем, что не ожидал такого. Он не ожидал — но жаждал, что не умаляло преступности его действий. С самого начала, как только идея зародилась в его голове — он потерял своё доброе имя. Макс имел полное право на него злиться, Шарль не сетовал на него в ответ. Хотя ему было невыносимо тяжко ощущать на себе этот гнев. Невиданный им ранее гнев. Поэтому он молчал, не зная, что ему ответить. Правда звучала глупо, ложь — нечестно. А молчание было как щит, избавляющее его от лжи и защищающая от раскрытия истины. Уж пусть лучше вина грызёт его, покуда от его души не останется ни крошки. — Почему ты молчишь? Объясни мне, Чарльз, почему ты так поступил со мной? — уже требовательнее прогремел Макс, ступая ближе к Шарлю, дабы нависнуть над ним разъярённым грозовым облаком, норовящим в любой момент разразиться молниями. Тот мрачно поднял голову и продолжил молчать, терзаясь нежеланием открывать рот хоть когда-нибудь в жизни. Ибо он чувствовал себя величайшим глупцом и мерзавцем. Нет сомнения, что каждое его слово лишь усугубит положение. Он знал, что будет спрашивать Макс, он уже спрашивал — «почему». Шарль не может объяснить: на глубинном уровне не может. Почему именно такой способ он избрал. Вероятно, он был трусом и подлецом, иначе он даже сам не мог объяснить своего горького отчаяния в миг, когда он принял решение отравить Ред Булл Макса. И как бы печально это не было — вместе с ним в этом яде захлебнулся их многолетний союз с Максом. — Чарльз, я имею право знать! — прорычал Макс, глядя в опустошённые, почти серого цвета глаза Леклера, чьи брови всё сильнее сползались к переносице, являя всё его сожаление и пристыженность, — после того, что было… блять, я должен знать, почему! Шарль сглотнул, находя Макса даже в такой унижающей его собственное достоинство ситуации невероятно обаятельным. Он возвышался над ним, глядя с омрачённым любопытством, что сравнимо было с голодом. Ферстаппен был прав, он имел право, и он не уйдёт, покуда не утолит свою жажду правды. Шарль утомлённо заморгал, измотанный внутренней борьбой ангела и демона: демон шептал соврать что угодно, что сумело бы обелить его, а ангел просто призывал молчать, сохраняя святое неведение у неискушённой пока на убийство души Макса. В итоге он решил слушать своё влюблённое сердце, и без того изнемогающее от созерцания страданий Макса — будь то его неведение или желание узнать правду. — Я хотел, чтобы ты посмотрел на меня, как на что-то большее, чем просто на приятеля, коллегу или соперника на трассе, — тихо, почти нерешительно начал Шарль, уводя взгляд в сторону, на собственную скомканную в углу белую рубашку. Макса он не видел, но чувствовал, что тот молчит выжидающе, не удовлетворённый данным ответом. Будто он точно знал, что за этим кроется нечто гораздо более давнее и глубокое, нежели то, что еле-еле выдавил из себя Леклер. Шарлю пришлось вздохнуть и через силу продолжить: — Я всегда чувствовал, что между нами есть что-то неописуемое, какое-то напряжение. Каждый взгляд побуждал искры, каждый разговор плавил душу в тепле. А на трассе я чувствовал азарт, влечение, когда мы с тобой сталкивались в сражении за позицию. Однажды я заметил, что ты был единственным, чьи победы меня не расстраивают. С кем мне хотелось ехать бок о бок, на равных. И вне болида я чувствовал странную тягу, когда никто не смотрел на нас, а ты был так искренен и оживлён, — бормотал Шарль, скользя глазами по полу, цепляясь за некоторые вещи, что болезненно напоминали о прошедшей ночи, и тут же отводил взгляд, — Мне казалось, что ты тоже чувствуешь странную связь между нами, на грани неестественной привязанности. Которую, почему-то, боялся превратить во что-то большее. Макс стих — даже его шумное дыхание усмирилось — кажется, успокаиваясь после данного ответа. Возможно, он сумел понять мотивы Шарля, хотя кулаки его так и не разжались. А Шарль печально подумал, что был бы даже не против, если бы Макс врезал ему и выбил все дурные мысли напрочь. Может ему станет не так стыдно. Хотя Шарль был слишком чувствительным, чтобы так быстро отделаться от самобичевания. На удивление Шарля Ферстаппен подошёл к кровати и сел рядом с ним — но слегка на расстоянии, на другой конец кровати. Леклер даже невольно бросил на него короткий изумлённый взор, обнадёженно помыслив, что тот хоть немного остыл. Однако всё же быстро вновь увёл его в пол, в проём, в ноги — куда угодно, только ни на что-то, что напомнило бы о Максе или о их вчерашних похождениях. Говоря о них, Шарль на пике своих переживаний, навалившихся с самого пробуждения, вовсе не заметил, насколько сильно ломило его тело. В других обстоятельствах он бы нежился в этой лёгкой ностальгической боли в позвоночнике и бёдрах, удостоверяющей проведённую с Максом ночь. А теперь она стало ему назиданием и наказанием, напомнившей о себе резко, как цунами. Она же и подкрепляла его неистовое сожаление. — То есть ты просто пошёл на поводу желания переспать со мной? Тебя к этому тянуло? — спросил Макс со странной интонацией. Шарль не понял, была ли в ней некая издёвка или Макс был лишь презрительно холоден. В любом случае ему стало неприятно от такого обвинения, потому что оно не было правдивым. Отчасти было — но не это было мотивом, двигателем его безумия. — Нет, — слегка обижено ответил Шарль, понимая, что в данных обстоятельствах права обижаться у него не было, поэтому продолжил он уже с больее нейтральной печалью — не к этому тянуло. — Скажи прямо, — потребовал Макс, словно ему всё было мало мучений Шарля, изгаляющегося в объяснениях. — Я не знаю, как тебе ещё объяснить, — ответил Леклер, украдкой глядя на Макса. Он хотел понять чувства того. А Макс глядел на него неотрывно, изучал его, ждал ответа со строгостью отца, что требовал от сына сознаться в содеянном хулиганстве. Его Маска уверенности и пытливости была непроницаемо железной под тем углом, под которым Шарль позволял себе смотреть на него. — Объясни просто, — прошипел Макс, вцепляясь в собственные колени пальцами. Шарль нахмурился, уже полноценно обращая взор на Ферстаппена и сталкиваясь не с ожидаемым презрением, а с посветлевшим любопытством, омрачённым лишь щепоткой суровости. Шарль и сам слегка расслабился, поняв, что Макс, по крайней мере, не ненавидит его настолько, чтобы это сочилось из его мимики. Ферстаппен был слишком искренним — все его внутренние чувства можно было прочесть на лице, он их не таил и не маскировал. Он был честным, в отличие от Шарля, вновь нашедшего в этом повод себя укорить. — Что ты хочешь услышать? — в недоумении спросил Шарль, действительно не понимая, почему Максу мало сказанного. — Правду. Скажи, что тебя так сильно сподвигло подсыпать мне виагру и использовать всю ночь напролёт? — прищурившись, ядовито произнёс Макс, исцарапывая своей резкой подачей всю душу Шарлю. Шарль же растерялся и начал бегать глазами по всем чертам Макса, стараясь раскусить его замысел. Но вместо этого лишь сильнее тонул в своих чувствах, угнетённый тем, что Макс видел его бо́льшим подлецом, чем тот был на самом деле. Леклеру невмоготу было осознавать, что для Макса он представал похотливым зверем, ведомым исключительно желаниями — всё ведь было совершенно не так. Страсть была вторична, она была более достижимой и простой, чем то, чего Шарль хотел на самом деле. Поэтому он пошёл на поводу у лёгкого. Но сердце разрывалось, кровоточило, униженное жестоким обвинением в низменности его помыслов. — Я не использовал! — встал в оборону Шарль, выпрямившись от волны горького возмущения. — Тогда объясни чётко, почему ты это сделал, — Макс стал чуть ближе, когда наклонился, оперевшись на выставленную ближе к Шарлю руку и его тон стал непробиваемым. Шарль запыхтел от безысходности. Сердце застучало в груди, обвинённое и унизанное кровоточащими ранами, когда подрагивающие от чувств губы сами произнесли давно затаённые в самых сокровенных уголках слова: — Потому что я люблю тебя! Шарль преодолел резкое желание закрыть себе рот ладонью. Однако, стоило излить душу, как ему странным образом стало легче. Словно многолетний груз исчез, и его сердце открылось — ему захотелось говорить и говорить, рассказывать о своих чувствах, даже несмотря на то, что Макс не наградил его ответом. Его глаза лишь на миг сверкнули неясным блеском, и он смягчился, но не лишил себя сухости по отношению к Шарлю. Спокойствие Ферстаппена заметно окрепло, несмотря даже на тяжёлый взгляд, что ощущался всё таким же отстранённым, будто обращён был на чужого, на предателя. А у Шарля неминуемо развязался язык — ему уже нечего было таить. Всё самое дорогое он только что выдворил из своей души. — Я полюбил тебя так давно, меня тянуло к тебе и… Я не знал, как преодолеть этот барьер недосказанности между нами, ведь ты сам не давал никаких намёков… ничего… я не знал, что чувствуешь ты… — начал, запинаясь, оправдываться Шарль, а Макс чуть приподнял брови, слушая его внимательно, с интересом, — Я понимаю всю дикость моего поступка, но что мне оставалось… Я отчаялся, я совсем сошёл с ума, думая о тебе. Особенно, когда ты стал отдаляться от единственного мира, что нас связывал, и начал участвовать в других сериях, создал свою команду… Я придурок, я такой придурок. Шарль упёрся локтями в колени и накрыл лицо обеими ладонями, пряча его от Макса и от всего мира. Ему невольно казалось, что он вот-вот упадёт в обморок. — И в итоге решил, что возбудить меня химикатами и соблазнить будет лучшим решением, — беззлобно произнёс Ферстаппен, глядя перед собой. Макс определённо слукавил бы, если бы сказал, что не хотел в тот момент приобнять Шарля, утешить его и сказать, что всё будет хорошо. Что они справятся со всем вместе. Только вот обида, сильная и неутолимая, душила все его побуждения, заставляя сохранять отстранённость и холодность. Он точно мог сказать, что не испытывал ненависти и что последние слова очень сильно растопили его обледеневшее предательством сердце. Вероятно, если бы Шарль всё же не сознался, Макс счёл бы его мелочным придурком, жаждущим лишь наслаждения, и не сумел бы относиться к нему также, как прежде. Однако сейчас он почти не злился — ему было лишь неимоверно печально и больно. Он упрямо считал себя использованным, даже ясно осознавая, что сам с лёгкостью ступил на эту тропу. Хотя он до сих пор находит эту ночь лучшей в его жизни. Ведь он тоже утаивал от Шарля одну истину — такую, что объяснила бы, отчего он так быстро согласился уйти из клуба с Шарлем, почему шептал его имя с нежностью и искренним наслаждением и почему так долго обласкивал его тело, мучаясь от неестественно сильного возбуждения. Объяснила бы и почему теперь он стал мягче и печальнее, и отчего, услышав о чувствах Шарля, ему стало только больнее думать, что тот пошёл таким чёрным бессовестным путём. Но он молчит. Унижение захватывает его разум, его гордость кричит о том, что он не может сдать позиции и так легко простить Шарля, хотя сердце нестерпимо болит от вида устыжённого гонщика — Макс точно знал, что Леклер сожалеет искренне, от всего сердца. Как и знает, сколь жестоко тот укоряет и сколь сильно ненавидит свои решения. Ферстаппен и сам сперва винил себя, думая, что, напившись, нечаянно оголил все свои тайны, в итоге соблазнив Шарля. Можно сказать, он понимал его даже слишком хорошо, но всё ещё недостаточно, чтобы простить. В итоге, прийдя к консенсусу со всеми своими мыслями, Макс поднялся с кровати, ступая к выходу из комнаты. Печальный взгляд блеклых зелёных глаз стал ему сопровождением, хотя сам по себе Шарль не стал его останавливать. Макс и без того чуть задержался в проёме, бросив через плечо мрачным тоном: — В следующий раз попробуй просто поговорить об этом с тем, кого любишь. И он быстро покинул квартиру Шарля, оставляя его с мыслями об ультимативности своих последних слов. Для Шарля они прозвучали как точка в их крохотной истории, что началась ураганом, но завершилась скорбью. Он уверовал, что все его надежды и суждения о поведении Макса были ложными. Его чувства были невзаимными. Да даже если Макс испытывал то, что приписывал ему Леклер, теперь это было убито, упущено, похоронено. С того злополучного утра они больше не разговаривали. Наступили зимние каникулы и они нигде не могли пересечься — лишь изредка Шарль встречал Макса на улицах Монако, но тот проходил мимо, не глядя. Словно они действительно навсегда стали чужими друг другу. А та ночь, воспоминания о которой преследовали Шарля каждый божий день, стала пыткой. Леклер мгновенно пожалел, что пошёл на эту злую авантюру. И какой чёрт повёл его? Сердце было разбито, он сам сделал для этого всё с филигранным усердием. И каждый раз, замечая Макса в социальных сетях или мельком замечая в родном княжестве — Шарль испытывал только снедающую боль. Он миллион раз подумал, что лучше было бы оставить всё, как было до инцидента с виагрой, нежели иметь растерзанное горем сердце и чувственные, убивающие всю душу воспоминания вкупе с озлобленным до чёртиков возлюбленным. Шарль хотел рассказать кому-нибудь про свою роковую ошибку — хоть кому. Сперва он просто хотел поделиться своими тёплыми чувствами к гонщику другой команды, но как-то раз решил, что надёжных слушателей у него, в общем-то, и нет. А говорить об умопомрачительной, но по итогу катастрофически неудачной ночи с четырёхкратным чемпионом мира было бы самоубийством. Особенно, если бы это просочилось в сеть. В таком случае Макс бы не просто возненавидел его — он бы собственными руками прикончил его проблемную жизнь. Ферстаппен не любил, когда проблем становилось больше удобоваримого. А после выходки Шарля у него их и так прибавилось. Переживать пестрящую неприязнь Макса было горько и неподъёмно, но Шарль счёл это хорошим наказанием для себя. Он сам навлёк эту невзгоду, поэтому сам и будет с ней справляться. Конечно, он мог бы рассказать братьям, ожидая их поддержки, или, в крайнем случае, матери. Но держать их в неведении было решением, имеющим совсем другие резоны: резоны страха вызвать отвращения к себе и в их сердцах. Норовя потерять совершенно всех, кого он любит. Так что теперь единственным слушателем, вынужденным понимать и принимать Шарля таким, какой он есть, был Лео, что с удовольствием слушал его душевные терзания и ободрительно вилял хвостом. Шарль понимал, что отчасти это глупо, но он был ему благодарен за это. Время шло, Шарль растил в себе свою скорбь, справляясь с ней исключительно благодаря завалу: работой над своим собственным брендом одежды и различными съёмками. Что происходило в жизни Макса — он не представлял. Ему было стыдно спрашивать у общих знакомых, дабы не дай бог они не поведали самому Ферстаппену об интересе Шарля. А по социальным сетям было мало что понятно. Хотя интерес сжирал его неправедным голодом — Шарлю как никогда был нужен Макс. После того ли, как Леклер открылся ему, или же после того, как с ним переспал и вкусил запретного плода своих потаённых страстей — в любом случае, Шарль стал им безбожно одержим. Казалось, даже когда он придумал затею с виагрой, он не был столь сильно озабочен. Ему невольно думалось, что скоро он свихнётся под натиском своей одержимости, ведь в любое свободное время, в перерывах между съёмками, даже во снах — он раз за разом видел, как Макс доводит его тело до предела, как мучает своими умелыми ласками и каждый раз вынуждает кончать со своим именем на губах. Одна ночь. Всего одна. И жизнь Шарля была сломана. Он вспоминал, какие нежные слова говорил ему Макс в процессе, как обещал сделать навсегда своим, как лелеял после каждого неистощимого оргазма и как трепетно услаждал перед каждым новым. Тогда Шарль посмел надеяться, что это значило нечто сокровенное, чего достоин был он один, хотя теперь понимал, что, вероятно, это было лишь в его воображении. Это всяко не меняет факта его поступка. Сжираемый своей совестью и одновременно бессовестным вожделением Макса, Шарль столкнулся с непреоборимым желанием пойти извиняться. Хоть кланяться в ноги, хоть выплачивать баснословный моральный ущерб, хоть даже пойти на любое предложенное унижение — Леклер был готов на всё, только бы получить необходимое прощение. Чтобы синева любимых глаз наполнилась хоть долей былой привязанности, хоть каплей уважения. Позже, обрисовав в голове все возможные варианты своих извинений и все возможные варианты того, как грандиозно Макс его пошлёт, Шарль решил, что лучше всего будет оставить его в покое. Если Макс злой, его не стоит трогать — можно сделать хуже. А для Шарля и нынешняя обстановка была сродни смерти. Как же он теперь горько понимал, что лучше бы всю жизнь прожил в том самом полушаге, напряжении, которое царило между ними, как оказалось, неприкосновенным барьером. Тогда у них было всё — уважение, тяга, блеск, азарт и страсть. Когда Шарль совершенно начал сходить с ума от своих мыслей, он проникся историей Евы, которая вкусила запретного плода и была наказа богом. Она подвела своим грехом не только создателя, но и Адама, своего мужа, а Шарль видел идеальную параллель с собой и подставленным им под душевные муки Ферстаппеном. Стоило ли говорить, что раньше Шарль не считал себя религиозным человеком… В конечном счёте он потерялся в своих желаниях и мыслях — перестал понимать, что было бы сделать правильно, а что нет. Иногда его бросало в борьбу с совестью, тогда он вновь практически кидался рассказать все свои хотения и принести бескрайние извинения всему роду Макса, только бы тот простил, только бы принял его обратно в зону своего доверия. А затем он опять трусливо прятался за завесой бессмысленности и безысходности, просто смиряясь с тем, что теперь будет век жить со своей болью. И так раз за разом, как в замкнутом круге, пока время не подошло к предсезонным тестам. Они вызвали у Леклера поистине неистовый ужас: там он неизбежно встретится с Максом, но уже при всех, при других пилотах и их командах. Будет ли тот столь же холоден и агрессивно отстранён от монегаска или станет играть роль, будто ничего не произошло? Шарль терзался этим вопросом, крайне бесстыже не интересуясь делами собственной команды. Он знал только одно — он завалит все тесты, если столкнётся с порцией отвращения в любимом взгляде. Шарль слишком эмоционален, чтобы справится с управлением болида, когда душа на грани смертельного надрыва от тоски. Поэтому, стоит ему приехать в Паддок в Барселоне, он хорониться по углам, избегая любого пересечения со своим сложноустроенным возлюбленным, соперником и любовником в едином хмуром лице. И он не знает, что будет страшнее — стыдливо унизиться, вновь испытав на себе укорительный взгляд, или утонуть в нём, наполнившись любовью, которую он не заслуживал. К сожалению, Шарль не удостоился возможности проверить эту гипотезу и не сумел придерживаться плана откатать весь первый день не столкнувшись с Ферстаппеном. Тот сам безотлагательно подошёл к нему, хмурый и таинственный — непостижимый, как красивая космическая туманность. Шарль замер, когда услышал его голос, не поверив, что тот приблизился к нему сзади и первый начал долгожданную, предвосхищаемую Шарлем самыми страшными исходами, беседу. — Чарльз, мы можем поговорить? Его голос был спокойным, не ясно, холодным или просто уставшим, но точно более безжизненным, чем Макс обычно разговаривал с Шарлем. — Да, — коротко ответил Леклер и обернулся, — я как раз хотел с тобой поговорить, — зачем-то Шарль добавляет все свои тайные помыслы, сразу же в мыслях зашивая себе рот самой прочной нитью. Уголки губ Макса на мгновение расслабленно приподнялись, и он кивнул, ступая в сторону моторхоума Феррари — ближайшего из их двоих. Шарль, поражённый своим провалом или пока ещё не осмысленной удачей, не успел разглядеть Макса как следует, но из явствующего он бы сделал вывод, что тот благоприятно спокоен — гораздо более спокоен, чем в последнюю их непосредственную встречу. Это слегка воодушевило Леклера, хотя он и не сумел унять буйствующего чувства приближающейся катастрофы. Почему-то он был почти полностью уверен, что Макс скажет ему то, что означало бы их тотальный разрыв. Но Макс пока лишь молча шёл — как будто знал дорогу всю свою жизнь — к личной комнате отдыха Шарля. Ему необходимо было уединение, без лишних глаз, без лишнего шума, ведь то, о чём он хотел поговорить на самом деле было гораздо важнее и судьбоноснее всех страшных опасений Шарля. Однако стоило двери закрыться за спиной Леклера, Макс остолбенел, глядя на оппонента непостижимым взглядом. Шарль не решался стать первым нарушителем безопасной тишины, поэтому просто удивлённо оглядывал Макса, тайно восхищаясь им. В памяти вновь всплывали нежелательные картинки их близости — Шарль не мог ничего с собой поделать. Хоть и болезненно, но ему были неимоверно дороги те мгновения, когда они страстно любили друг друга на его кровати, сохранившей запах Макса ещё пару дней после. И он даже почти позабыл о всех обидах и разногласиях, бессовестно вглядываясь в статную фигуру, удачно подчёркнутую скинни джинсами и футболкой поло с логотипом команды. За пеленой любования он даже не приметил, что сам Ферстаппен поступал точно также — украдкой облюбовывал Шарля с ног до головы. И также забывал, что хотел сказать, упиваясь красотой, по которой скучал сильнее, чем того хотела его обида. Руки заныли, мышцы стянуло жаждой обнять Леклера, обрушить все свои прикосновения на его смуглую кожу и вкусить ещё хоть раз его совершенства. Но нерешительность вынуждала их безмолвно глядеть друг на друга, избегая самого важного, того, в чём заключались все ответы — глаз друг друга. Им обоим казалось, что прошла вечность, хотя в комнате отдыха они находились всего несколько секунд. А воздух уже раскалился привычным, близким к тому самому, родному, напряжению, извечно связывающему и извечно разделяющему их. Макс шумно выдохнул, остановив взор на розовых лепестках тонких губ Шарля. Недвижимых, но неустанно призывающих. И непреодолимо понял, что держаться больше он, отравленный однажды вкушённым наслаждением, не в силах. — Блядь, не могу я на тебя злиться, Чарли! — бросает с лёгкой оскоминой и вожделением Макс и срывается с места. Он преодолевает разделяющее их пространство одним большим шагом и, жадно обхватив лицо Шарля, врезается в его губы своими, услаждаясь заветным поцелуем. И наконец-то сердце не ноет, не зудит от возросшего чувства одиночество — оно чувствует себя донельзя правильно, учащённо теплясь в груди. А Шарль, ведомый волной пьянящего удовольствия, ниспосланной снисходительностью Ферстаппена, ощутил на губах тепло чужого просящегося языка и тут же ответил на поцелуй, прикрыв глаза. Тот нежил чужие губы с искушённым остервенением, являя свой голод и свою жесткую, не меньшую, чем у самого Шарля, необходимость. Тем самым без слов подтверждая ответную тягу и страсть к Леклеру. Ладони Макса мягко сползли на шею, попутно лаская пальцами линию челюсти, вспоминая её изгиб, её остроту. Леклер же, всё жёстче и жёстче углубляя и без того наполненный дикостью поцелуй, скользнул кончиками пальцев вдоль предплечий Макса, накрывая его ладони своими. И легко, невесомо сплетая пальцы, дабы тот не отнял рук и не лишал его нежной, излюбленной теплоты прикосновений. Пока Макс позволял. И всё же под напором роскошной неги Макс ползёт прикосновениями ладони вниз, вдоль тела Шарля, в конечном счёте оплетая его талию и тесня к себе. Шарль неловко выдохнул, столкнувшись вплотную с телом возлюбленного. Но жаркого танца их губ он не прервал, позволяя погрузиться в страсть чуть больше, и затем ворвался пальцами освободившейся руки в мнимый порядок на голове Макса. Шарль ощутил себя в раю. И это ощущение превосходило всякое похожее, воспринятое за райское и постигнутое им во время их с Максом фатальной ночи. Потому что теперь их жаркие прикосновения и непостижимые поцелуи были волей самого Макса, его инициативой и его желанием. Шарль бы сравнил своё неизмеримое воодушевление с цветением прекрасных бутонов, что на смену печали украсили его душу любовью, счастьем. Эйфорией. — Я думал ты меня ненавидишь, — усмехнулся Шарль, когда их губы оторвались от сладости друг друга, а лбы встретились в непреодолимом желании касаться друг друга. Быть единым. Шарль ластился, массируя пальцами кожу на затылке и оставляя короткие поцелуи на щеках, в то время как рука Макса нырнула под красную командную футболку Леклера, дабы ошпариться жаром желанной кожи. — Никогда, Чарли. Я не могу тебя ненавидеть, — признался полу-шёпотом Макс, скользя по его спине пальцами. Он уже прекрасно знал это тело, знал, что ему нравится и что оно требует, поэтому ласкал так, чтобы Шарль жался к нему теснее и прерывистее дышал, покуда по телу растекался жар влечения. — Но ты сторонился меня. Словно я ничто, — честно сетует Шарль, неосознанно сводя брови от болезненных воспоминаний. — Это не так. Мне было тяжело и обидно от того, что ты сделал. Как ты сделал, — поправил Макс, едва преодолевая манию невероятных губ не так далеко от собственных, — Но я не мог тебя ненавидеть. Шарль весьма довольно улыбнулся, отстраняясь от лица Макса. Наконец, они честно посмотрели друг другу в глаза. И ни страстные зелёные, не глубокие синие не омрачались ни болью, ни неприязнью. В них был только прекрасный, легко читаемый и совершенно обожаемый блеск. Он то и заставлял Шарля невероятно искренне и широко улыбнуться, нежась в объятиях Макса. — Почему? — чрезмерно довольно спросил он, жаждая услышать из его уст то, что он ясно читал во взгляде. — Ты уже знаешь ответ, — промурлыкал Макс, уткнувшись носом в скулу Шарля и мазано прильнув к уголку его растянутых в удовольствии губ. Он ластился, сводил Шарля с ума своими выходками и дразнил словами, таинственностью. Шарль поймал его губы для короткого чувственного поцелуя, но затем Макс всё же скользнул на его щёку, осыпая её нежностью, обожанием. — Я хочу услышать, честно и уверенно, — возразил Леклер с шумным выдохом на последнем слове, когда поцелуи Макса резко пали на его чувствительную шею. Пальцы стиснули пряди мягких волос, и Шарль слегка надавил, дабы прижать к себе, востребовать больше нежности — всю, что Макс готов отдать. А уста Леклера невольно разомкнулись, выпуская из груди лёгкие, едва слышимые вздохи, обольщающие Макса. — Потому что я тоже люблю тебя, Чарли, — проворковал прямо в шею Макс, продолжая осыпать её ласками под самым ухом, где Шарлю нравилось больше всего, — очень-очень люблю. Выдох облегчения и радости, громкий и неровный, сорвался с губ Шарля, и он оттянул Макса от своей шеи, дабы тут же поцеловать, удовлетворив рвущееся из него неуловимым потоком счастье. Град поцелуев обрушился на Макса: долгие и жаркие в губы, нежные любовные в щёку, нос, лоб и короткие жгучие по всему лицу. Шарль не знал, как выразить свой восторг, как выплеснуть всю свою любовь к человеку, ответившему ему взаимностью — его распирало, рвало на части от чувств. Однако, вопреки тому, он чувствовал себя самым цельным, как никогда полным и несокрушимым. Макс улыбался под натиском любви и старался по возможности отвечать Шарлю, даровать ему равную ласку и доказывать свои чувства. Они казались столь обширным и неудержимыми, что Макс поразился, как умудрялся таить их в глубине, столько времени не осознавая в полной мере. Как он не заметил целый океан, одним прекрасным днём обрушившийся на него цунами, дабы он понял, увидел и принял его? Ему пришлось подвергнуться действию афродизиаков, чтобы открыть глаза для очевидного. — Я правда хотел с тобой серьёзно поговорить сперва, но не смог сдержаться… — хихикнул Макс. Он обхватил всего Шарля обеими руками, сжимая, возможно, крепче, чем было бы достаточно. Но он очень сильно жаждал обнять и утонуть в ласке его тепла, его запаха. Поэтому, когда Шарль нежно прильнул к его плечу, тая в дарованной неге, Макс прижался к его макушке губами. — Возведи это чувство несдержанности в абсолют, представь, что начал сходить от него с ума, и ты поймёшь, почему я так поступил с тобой тогда, — тихо пробормотал Шарль, ластясь щекой к ткани футболки Макса и попутно жалея, что она отделяла его от кожи любимого. Смех Макса показался Шарлю добродушным, и любое напряжение, касающееся его выходки, отпустило его. — Пообещай, что без моего ведома не станешь больше ничего мне подсыпать, — беззлобно попросил Макс, всё ещё тепля губами кучерявую чернявую макушку Леклера. — Обещаю, что как только невмоготу захочу тебя, буду говорить тебе это прямо в лицо, — Шарль ответил, изогнув губы в игривой улыбке и получил очередное прикосновение мягких губ. Вдруг Макс начал копаться в кармане своих джинс, с трудом доставая оттуда нечто, что Шарль не мог разглядеть. Он даже оторвался от тёплого плеча, на котором изнежился до состояния, близкого к приятной дрёме. Ещё чуть-чуть и он бы прикрыл глаза, слушая умеренное дыхание над собой и вкушая осознание, что Макс любит его. И вот Макс ловко впихивает ему в задний карман его собственных свободных брюк нечто плоское, напоминающее ключ-карту, затем возвращает большую ладонь на спину для умиротворяющего поглаживания позвонков. Шарль недоумевал, потому посмотрел в таинственно сияющие глаза Ферстаппена и почувствовал себя приворожённым, ведь любопытство вспыхнуло в нём с тлетворной силой. А Макс выглядел слишком заманчиво хитрым, отчего унять интерес было просто невозможно. — Мой номер 1204 в том же отеле, где остановился и ты. Приходи после тестов. Я буду ждать тебя, Чарли. Шарль обомлел, но умудрился решительно кивнуть, озарив собеседника очаровательной улыбкой. И они вновь поцеловались, хотя в этот раз уже не так остервенело и расторопно — наоборот, растягивая удовольствие и упиваясь им с филигранной дотошностью до тех пор, пока не настало время выйти из моторхоума и с напускной серьезностью тайно носить в душе восхищение сегодняшним днём.