Tìyawnit tse’a | Увидеть любовь

Десять лет спустя.

Рассвет над лагуной разливался неспешно, будто сама Эйва смешивала краски для нового дня. Розовый жемчуг облаков касался верхушек деревьев, вода из темно-синей превращалась в жидкое золото, и легкий туман поднимался над ней, обещая жаркий день. Ао’нунг стоял на главном причале, и песок под его ногами, нагретый Альфа-Центаврой, все еще хранил тепло. Мир наконец смог вдохнуть свободой, Небесные люди повержаны и изгнаны с Пандоры. Ао’нунг смотрел на горизонт, туда, где за изгибом воды и листвы скрывалась Священная гора, но мысли его были не о величии Пандоры. На его голове тяжело и почетно лежал наряд вождя, которые когда-то носил Тоновари. На его теле появилось несколько тату, говорящих о власти и мудрости, заработанные потом и решениями, принятыми за десять лет. Но в глазах, в самой их глубине, жила все та же мальчишеская теплота, что и тогда, когда он впервые осмелился взглянуть на сына Торук Макто, не как на брата по оружию, а как на чудо. — Опять встал раньше меня, Ма’Нунг — голос за спиной был тихим, но полным такой безграничной нежности, что сердце Ао’нунга пропустило удар, как в первый раз. Нетейам подошел бесшумно, будто скользя по воде. За десять лет совместной жизни, за тысячи ночей, проведенных в объятиях друг друга, он не утратил этой грации охотника. Он обнял мужа со спины, кладя подбородок ему на плечо, и прижался грудью к его спине. Сын Тоновари чувствовал биение его сердца, такое спокойное, ровное, надежное. — Ма’Тейам ворчал во сне, — уголки губ Ао’нунга дрогнули в улыбке, он накрыл ладони Нетейама своими, переплетая пальцы. Кожа мужа была теплой, пахла дымом ночного костра. — Что-то про рыболовные сети, Ло'ака и… кажется, я слышал имя Кири. — Ло'ак опять перепутал график патрулирования, а Кири… — Нетейам вздохнул, но в этом вздохе не было раздражения, лишь усталая любовь. — Кири считает, что ее новые мази для заживления ран лучше старых. Она заставила Ло'ака проверять их на себе. У него теперь рука в желеной полоске, и он ходит гордый. — Цирейя его убьет, — хмыкнул Ао’нунг. — Цирейя его любит. Поэтому не убьет. — Рифовый медленно повернулся в кольце рук его мужа, оказавшись лицом к лицу. Свет зари играл на скулах Нетейама, делая его черты более мягкими. — Как ты? — спросил Аонунг, глядя прямо в эти глаза, которые знал лучше, чем что либо еще. — Счастлив. Это слово не требовало пояснений. За эти года они научились читать друг друга без единого звука. Взгляд, движение брови, легкое касание кончиками пальцев, вот и весь разговор. Тсахейлу сделала свое дело, сплела их не только душами, но и мыслями, и дыханием. Они были связаны крепче любых уз крови, добровольными, осознанными, выстраданными и оттого бесконечно ценными узами любви. Ао’нунг потянулся и коснулся губами виска мужа, чувствуя, как под кожей бьется жилка. В этот момент где-то в лагуне радостно взвизгнул илу, приветствуя утро. — Папа Нетейам! Папа Ао’нунг! Этот звонкий, требовательный крик разорвал утреннюю тишину, как камень разбивает гладь воды. Маленькая фигурка вылетела из маруи, споткнулась о порог, но удержалась на ногах и понеслась к причалу, разбрызгивая воду. Ее косички, заплетенные вчера вечером Нетейамом, растрепались, смешно торчали в разные стороны. Девочка лет трех, с голубыми глазами, в которых плясали чертики, и упрямо выставленным вперед подбородком, точь-в-точь как у Нетейама, врезалась на полном ходу в ноги отцов. — Тари! — Аонунг, забыв о величии вождя, мгновенно подхватил дочь на руки и поцеловал в щеку. — Тари-и-и, маленькая буря, ты почему не спишь? Солнце только встало! — Там Тукан опять меня кусает! — наябедничала девочка трех лет, надувая губы и тыча пальцем в сторону шатра. — Он мой хвост дернул! Из полога показалась еще одна голова, взъерошенная, с серьезным, почти суровым лицом. Тукан вышел, держась за косяк, и посмотрел на родителей с видом оскорбленной невинности. --- После победы над небесными людьми, война оставила после себя не только пепел, но и детей, десятки осиротевших глаз, в которых застыл ужас. По Пандоре пронесся зов: «Возьмите их. Согрейте». И добрые семьи откликнулись. Семья вождя Меткайина тоже раскрыла свои объятия и приняла двух малышей, мальчика Тукан и девочку Тари. Это было трудное для них решение, но сейчас все они счастливы. --- — Она первая начала, — заявил он, пытаясь казаться старше своих пяти лет. — Она сказала, что моя прическа похожа на гнездо випров. — Я не начинала! — возмутилась Тари с высоты отцовских рук. — Я просто хотела посмотреть! Она правда похожа! — Тукан, — позвал Нетейам голосом, не терпящим возражений, но таким мягким, каким говорят только с самыми любимыми. Мальчик послушно подошел, волоча за собой небольшую палку, свое копье для тренировок. — Не обижай сестру. Она маленькая и хочет учиться у старшего брата. А кусаться - не дело воина. — Я не обижаю, — буркнул мальчик, пряча взгляд, но тут же, забыв обиду, прижался к отцу, обнимая его за ногу. Нетейам улыбнулся краем губ, подхватил сына на руки, и они замерли вчетвером. Два рослых воина На'ви, чьи тела хранили шрамы былых битв, и двое их детей, хрупкие, теплые комочки жизни, пахнущие сном и сладким соком, которым их кормили на ночь. — Папа Нетейам, — Тукан тронул косичку свисающую на грудь отца, — а илу нас сегодня покатают? — Если будешь хорошо себя вести, — ответил Нетейам, встречаясь взглядом с мужем. Ао’нунг смотрел на эту картину, на мужа с сыном на руках, на свою дочь, которая уже теребила его ухо, требуя внимания, и чувствовал, как в груди разливается что-то такое огромное, теплое, что, казалось, само сердце сейчас лопнет от переполняющей его любви. — Знаешь, о чем я думаю? — тихо спросил он, чтобы не спугнуть момент. — О чем? — Нетейам качнулся ближе, их плечи соприкоснулись. — О той ночи на утесе. — Голос Аонунга дрогнул от нахлынувших воспоминаний. — Когда ты пришел ко мне. Помнишь? Полифем был такой яркий. Я думал, что схожу с ума. Что нарушаю все законы. Что не имею права даже смотреть на тебя так, не то что… желать. Тари, почувствовав серьезность момента, затихла и прижалась к отцу, положив голову ему на плечо. Тукан тоже перестал вертеться. — А теперь? — едва слышно спросил Нетейам. Ао’нунг перевел взгляд на детей, на деревню, где просыпались их члены клана и их братья и сестры, на бескрайний океан, подаренный им Эйвой. — А теперь я думаю, что Эйва вела меня всю жизнь. Каждую мою ошибку, каждую победу, каждую ночь, когда я молился ей в одиночестве. Она вела меня по этому пути, чтобы я нашел тебя. Чтобы мы создали это. — Он кивнул на детей, в которые стали им самыми дорогими и близкими людьми, частью их души и семьи. — Папа Ао’нунг, — Тари вдруг потянула его за ухо, возвращая в реальность. Она смотрелаи с детской непосредственностью. — А мы пойдем сегодня плавать с илу? Прямо все-все? Вождь рассмеялся, так звонко и свободно, как смеялся только в минуты абсолютного счастья. — Пойдем, маленькая. — Он крепко поцеловал ее в пахнущую травами макушку. — Все вместе. Из деревни уже отчетливо доносились звуки просыпающейся жизни. Где-то Ло'ак, снова спорил с Цирейей. Они поженились через год после Ао’нунга и Нетейама, и теперь их семейные перепалки были слышны на половину деревни, но заканчивались они всегда одинаково, примирением под одобрительный шепот соседей. Кири и Ротхо, скорее всего, уже сидели у Древа Душ в полном молчании. Тук, которой было уже почти семнадцать, стала Хорошей лучницей, как и ее мама. Старики, Джейк, Нейтири, Тоновари, Ронал, передали власть молодым и теперь, как говорила Джейк, «наслаждались правом просто жить спокойно». Они воспитывали внуков, учили их мудрости и часто собирались по вечерам у большого костра, вспоминая былое. — Слышишь? — Нетейам кивнул в сторону деревни. — Жизнь зовет. Ло'ак, кажется, опять требует, чтобы Цирейя признала его правоту. Бедная. — Бедный Ло'ак, — поправил Ао’нунг. — Он так и не понял, что спорить с женой, себе дороже. Они оба рассмеялись. Тари засмеялась, не понимая шутки, но заражаясь общим весельем. Тукан серьезно посмотрел на отцов и сказал: — Я никогда не буду спорить с женой. — Обязательно будешь, — хором ответили Ао’нунг и Нетейам и переглянулись с такой любовью, что даже дети заулыбались. — Пойдем, — Лесной парень коснулся губами щеки мужа, задержавшись на мгновение, чтобы вдохнуть его запах — запах утра и дома. — Нас ждут. Ао’нунг посмотрел в его глаза, в которых отражалось розовое небо, отражались дети, отражалась вся их общая жизнь. — Навсегда? — спросил он, как спрашивал каждое утро, зная ответ, но желая слышать его снова и снова. Нетейам улыбнулся той самой улыбкой, которую Ао’нунг полюбил как в первый раз ее увидел. Улыбкой, от которой мир вокруг становился ярче. — Навсегда. Отпустив детей с рук они направились в сторону их дома. — Kaltxì Привет! — раздался звонкий крик, когда они подошли к маруи. Цирейя, мокрая, счастливая, с цветком за ухом, выскочила из-за поворота, едва не сбив с ног Тари. — Прости, малышка! — она чмокнула девочку в нос. — Сегодня будем учиться охотиться под водой! Ло'ак уже там и, клянусь Эйвой, опять запутался в водорослях! Она расхохоталась и умчалась обратно, оставляя за собой брызги. Ао’нунг и Нетейам посмотрели друг на друга. Тукан уже тянул их за руки, требуя скорее идти к воде. Тари хлопала в ладоши и радостно хохотала. — Ну что, вождь? — в голосе Нетейама звучала счастливая улыбка. — Веди нас. — Я веду только тебя, — Ао’нунг на мгновение задержался у входа в маруи, коснувшись губами края уха мужа. — И только туда, куда ты захочешь. — С тобой куда угодно. За их спинами вставало солнце, обещая долгий, жаркий, счастливый день. День их жизни. Один из многих. И каждый был бесценен.