16.25

Блядство. Именно так можно описать настроение, состояние и окружающую среду Джисона. Его надежда на спокойный вечер разбились о пол, когда он открыл дверь квартиры. Пьяные крики, споры и шансон — верные спутники Хана на протяжении шести лет. Но раньше было хуже?! Или нет… Джисон хлопнул дверью. Громко. Чтобы все услышали. Узнали о его приходе. В прихожей пахло чем-то мерзким. Будто что-то протухло и это «что-то» забыли вынести. Заебись. Этого ему еще не хватало. — Черти, — буркнул парень и прошел мимо кухни в свою комнату. Музыка здесь играла чуть тише, но все равно мешала сосредоточиться на домашке. А Джисона раздражало это больше всего. Ебаная домашка, которую задавали в ебаной школе для уродов и тупорылых придурков. Которую нужно было делать, потому что училка оттрахает мозг только так, если не сделаешь. Хоть Джисон и не любил делать домашку, он все равно это делал. Мечта выбиться хоть куда-то после школы глубоко засела в его голове. Хотелось чего-то адекватного и стоящего, а не пустые бутылки под столом на кухне. Джисон нацепил на голову большие наушники и включил музыку, чтобы отвлечься. Потому что в голове не мысли, а дерьмо. Джисону шестнадцать. И за свою жизнь отца он видел трезвым два раза. Когда приезжали органы опеки шесть лет назад. И когда он родился, но это со слов матери. Поэтому Джисон с рукой на сердце мог сказать, что отец бухал по-черному. Почему Джисона не забрали у родителей шесть лет назад? Это осталось загадкой для него. Джисон думал, что в детском доме было бы лучше, чем в собственной семье. Чем в месте, где были отец и мать. И он был бы не против. Потому что это пиздец. Мать, кстати, умерла шесть лет назад. Она хотя бы готовила маленькому Джисону, чтобы тот не голодал. Скудно-бедно, но готовила. Наркоманила и пила, но готовила и стирала одежду. Иногда помогала с уроками. От отца толку не было. Он просто… был. И все. Ничего. Ни любви, ни помощи, ни поддержки. Джисон помнил, что его отец когда-то работал охранником и был вполне симпатичным мужчиной. Поэтому его мама повелась на него. Джисону было пять, когда мать начала пить. Говорила, что это все из-за отца. Тот тоже пил. Поэтому пила она. Маленький Джисон не понимал, почему его родители вели себя странно после того, как опрокидывали несколько рюмок какой-то прозрачной штуки. Но потом ему становилось страшно. Папа начинал кричать на маму. Начинал кричать на него и обвинять в чем-то непонятном. Говорил, что все вокруг мерзкие и противные. Что Джисон мерзкий и противный… Маленький Джисон ничего не понимал. Он просто смотрел на все это, обнимая плюшевого медвежонка подаренного бабушкой, просил маму рассказать ему сказку перед сном. Мама рассказывала сказку, но Джисон не понимал и половины тех слов, что вылетали изо рта мамы. Но маленький Джисон любил маму. А потом старший Хан принес какие-то белые таблетки в прозрачном пакете. И понеслось… Алкоголь усиливал действие таблеток, и Джисон не узнавал своих родителей. А они не помнили, что творили. Но когда мать отходила, готовила еду и убиралась дома. Даже в магазин ходила и гуляла с Джисоном на детской площадке. Добрая тетушка, торгующая рыбой, делала скидки, смотря на худенького Джисона. Мужчина из овощного всегда накладывал побольше овощей. Иногда бесплатно отдавал парочку яблок или апельсинов. Мама умерла через два года. Тогда Джисон впервые назвал ее «матерью». К тому моменту она опустилась в его глазах гораздо ниже. Джисон иногда задумывался, почему его мама ведет себя «так». Почему мама падает на ровном месте. Или смеется. Или плачет. Или ругает Джисона за то, чего он не совершал. Почему она называет его уродом и ошибкой. Джисон этого не понимал, пока не увидел в школе на каком-то уроке ролик о вреде наркотиков. Его мама была наркоманкой. И отец тоже. Когда умерла мать, отец пустился во все тяжкие. Джисону пришлось научиться готовить, стирать и убираться. Шабашки отца приносили копейки. И то он спускал их на выпивку и дозу. Джисону доставались крошки. Для отца его не существовало, пока не нужно было прибраться в квартире или вывести тараканов. Джисон кушал в школе (благодаря добрым одноклассникам, но потом терпел побои или насмешки), или у соседей. Добрая бабушка Го кормила его супом и булочками каждую пятницу. И рисом с кимчи по вторникам и четвергам. Когда в его десять лет приехали органы опеки, отец резко перестал пить и устроился на работу. Это продлилось четыре месяца, пока его корифаны не принесли ящик водки и пакетик наркоты. У отца потекли слюни. У Джисона текли слезы, он стоял на коленях посреди кухни. Отец и его друзья смеялись над ним. Смеялись, скалились в лицо безобразными улыбками, от которых тошнило. Гнилые зубы потом снились в страшных снах. Органы опеки больше не приходили. К 16 годам Хан научился драться, потому что иначе было никак. Местные задиры смеялись и подкалывали его. Хан просто не мог терпеть издевательства еще и от них. К этому времени отец оброс долгами, его зависимость никуда не делась. О Джисоне он вспоминал, когда не мог подняться с пола, нажравшись как свинья и заблевав все вокруг. А у Джисона все было стабильно. Он был недолбленым ребенком, который взаимно ненавидел своего родителя. Но ничего не мог с этим сделать. — Джисон! — Чего тебе? — скинул со стула свою одежду. Нужно постирать. — Водка закончилась! — Неужели, — фыркнул парень и продолжил закидывать одежду в спортивную сумку. — Может и вы закончитесь. — Ща организуем! — отец что-то показал своим приятелям. — Эй! Послышался хлопок двери. Вроде кухня. Но Хану как-то похер на все вокруг. Он застегнул молнию сумки и выпрямил спину. Хотелось просто выйти нахуй в окно. Ему шестнадцать, а желания жить ноль. — Пиздюк, — отец появился в дверном проеме как раз в тот момент, когда Джисон развернулся. Сукин пидорас. — Дай денег! Джисон старался игнорировать пьяный базар. У Джисона не было денег на обед в столовой, потому что папаша не давал на карманные. У Джисона не было денег на продукты, поэтому иногда приходилось воровать в круглосуточных магазинах в соседних районах, потому что в его районе его все знали. Папаша просил денег. На водку. Мерзкий ублюдок. — Ты меня слышишь? — Денег нет, — огрызнулся Джисон. Ему не страшно, если отец его ударит. Если ударит, то он ответит. Ударит в ответ и все. Дружки может и начнут возникать, но против молодого вряд ли что-то сделают. Джисон неоднократно их выгонял и отвешивал подзатыльников. — У тебя они всегда есть! — А сегодня нет! — Джисон схватил сумку и толкнул отца в грудь. — Проваливай нахуй из моей комнаты, свинья! Я тебе вчера дал денег, ублюдок, какого хуя их у тебя сегодня уже нет, а? — Мы все… — Что? — Нет денег… какого хуя ты орешь на отца, слышь? — мужчина замахнулся на Джисона, но парень ловко перехватил его руку и сжал запястье. — Больно, сукин ты сын! — Да что ты, — пренебрежительно фыркнул Джисон и оттолкнул отца он двери комнаты. Незаметно провернул ключ и спрятал его в кармане джинсов, чтобы отец не увидел. — Я с кем разговариваю?! — С кем? Джисон выпрямился и посмотрел на отца сверху вниз. За годы проживания с этим человеком он понял, как нужно себя вести. — Нахуй иди, понял? — прошипел Джисон в лицо пьяному отцу и вышел из квартиры. Джисону плевать, если входная дверь разбила папаше лицо. Он заслужил. До прачечной Джисон добрался за десять минут. Колокольчик над дверью звякнул, и Джисон погрузился в аромат мыла, порошка и чего-то свежего и чистого. Он редко ходил в прачечную. Добрая бабка-соседка разрешала стирать одежду у нее, но оказалось, что в прачечной дешевле и меньше вопросов и сплетен. Джисон не любил сплетни. Ему было не плевать. А абстрагироваться он не мог. Колокольчик над головой издал звук, и Джисон погрузился в помещение, насыщенное запахом порошка и мыла. Сегодня было не шумно. Джисон прошел в дальний угол и бросил спортивную сумку на пол, а потом присел на корточки перед ней. Грязная одежда полетела в барабан стиральной машины, а монеты в монетаприёмник. — Сука! Не хватало. Джисон головой о стену вот-вот начнет биться. Все против него. Жизнь явно не на его стороне. Сегодня. Всегда. Хан тяжело вздохнул. И что ему делать? Вытаскивать шмотки и возвращаться домой? Блять. Чужая рука протолкнула несколько монет в специальное отверстие. Хан резко обернулся и замер. Он часто видел этого парня, но имени не знал. Не знакомились как-то, да и причин для этого не было. — Спасибо. — Не за что. Хан насыпал стиральный порошок в специальный отсек и закрыл дверцу барабана. Незнакомец сидел на скамейке позади него, буравя взглядом стиральную машинку со своей одеждой. — Не будешь же ты в грязных трусишках ходить, верно? Чего? Парень вышел на улицу, оставив Хана в полнейшем оцепенении от шока. Спустя минуту Джисон вышел следом. — Я верну тебе деньги. — Ага. Лучше купи мне еды. — Может тебе еще и отсосать, пока ты жрать будешь? — возмутился Хан. — У меня на стирку не хватило мелочи, а ты про еду мне заливаешь. Джисон посмотрел на парня. Он стоял, облокотившись о стену прачечной, спокойно курил и смотрел на Джисона своими шоколадными глазами. Он был чертовски красивым для того, кто выглядел и вел себя как гопник. Джисон знал несколько гопников. Обычно они задирали его, он ломал им пальцы или носы, и они рассасывались в темноте или разбегались по углам, чтобы Хан не добил их до конца. — Можешь и отсосать, если сильно хочется, — усмехнулся парень и затянулся. — Я не против, как видишь. — В следующий раз при виде тебя упаду на колени и пошире раскрою рот, — Джисон закатил глаза. — Дай сигаретку, плиз. — Лет тебе сколько? — А когда сосать предлагал, не спрашивал возраст! — Джисон прикрикнул, но из протянутой пачки сигарету достал, зажал ее между губ. Парень подкурил ее. — Спасибки. Джисон хотел было отойти подальше от наглого парня, но потом почему-то передумал. Он протянул тому свою ладонь. — Хан Джисон. — Ли Минхо. Его руку пожали. Джисон не верил в дружбу до гроба. В его жизни такого не было и нет, но он надеялся, что хитрые кошачьи глаза и дерзкая ухмылка будут с ним долго.

***

Минхо ненавидел свою жизнь. Минхо ненавидел свой дом. Минхо ненавидел свою мать. В квартире было накурено. Открытая форточка не помогала. Пара черных ботинок стояла у порога, и Минхо понадобилось собрать все свое терпение, чтобы не выпнуть эти ебаные ботинки на лестницу. — Заебись, — фыркнул Минхо. Минхо даже не уверен зол ли он по-настоящему. Или это что-то рутинное. Что-то привычное и уже родное. Это «уже» становилось страшным и противным, потому что его было слишком много. Парень прошел в свою комнату и запер дверь. Ненадежный замок стал его лучшим другом, когда все пошло под откос. Очередной хахаль. Очередной день, когда мать раздвигала ноги, чтобы потом купить алкоголь или сигареты. Минхо привык к тому, что надо перехватывать наличку, пока она задерживается в кошельке матери. Или вытаскивать мелочь из карманов ёбырей. Иначе жрать будет нечего. — Минхо? Ты уже дома? Голос матери вырвал из противных и темных мыслей. Минхо вздрогнул. — Да. — С кем ты там пиздишь? — мужской пьяный голос едва не вывернул внутренности в приступе рвоты. Минхо часто так тошнило. — Это мой сын. Минхо лёг на свою кровать и закрыл глаза. Он точно знал, что через несколько минут мать и ее ёбырь пойдут трахаться, и у него будет возможность выйти на кухню так, чтобы ни с кем не пересечься, и взять еды. А если повезет, то и сигарет. До пяти лет Минхо жил у бабушки, окруженный любовью и заботой. И все было хорошо, но бабушка заболела и вскоре скончалась. Он умерла в огороде. Сердечный приступ. Ее нашла соседка. Тогда Минхо не понимал, почему его не пускали в комнату и закрыли все зеркала. Не понимал, почему так много добрых бабушек плачут и обнимают его. Не понимал, почему все в черном и соседка в платке носится по домику бабули и следит за едой на столе. Минхо не понимал всего этого, пока не увидел, как его бабушку закапывают на кладбище. Пока не увидел, как мать воет белугой над могилой бабушки. И возможно именно тогда он ее возненавидел. Потому что после похорон мать села в машину местного бизнесмена, а не осталась с плачущим Минхо. Видимо мать всегда была шлюхой. А потом Минхо забрали родители. Отец еще не знал о похождениях матери, а Минхо просто не понимал, что происходило вокруг него. Но на этом прелести жизни с родителями не закончились. Если Минхо не хотел есть кашу, его били ремнем. Сначала, конечно, была ладошка. Не хотел собирать игрушки — ремень. Любая провинность — ремень. Родители постоянно ругались. Иногда даже дрались. Папа бил маму и это считалось нормой. Минхо почему-то не заступался. Наверное, потому что мама тоже не заступалась за него, когда отец пиздил его. Когда отец сильно напивался, пиздил и Минхо. В десять лет Минхо понял, что разноцветные точки на стенах это не рисунок на обоях, а грязь и кровь. В тринадцать он впервые увидел, как отец трахает мать, а потом та ревет в ванной. Истерики матери участились. Злость отца возросла. Минхо попадался под горячую руку обоих. В школе чмырили. Отца называли тварью, а мать — шлюхой. Кто-то даже сказал, что его мама переспала с завучем, чтобы Минхо не перестали кормить обедами. Денег не было. А мать была. Еще через год изрисованные им же обои местами отвалились. Грязные точки на обшарпанных стенах его раздражали. Крови уже не было, но было что-то не менее мерзкое. В школе тыкали пальцами, говорили, что воняет. От него воняло сигаретами и бедностью, мылом и чем-то непонятным. Вроде стиральный порошок. Самый дешевый, потому что на выпивку не хватило бы. Минхо начал чаще ввязываться в драки. Иногда начинал первым. В пятнадцать он узнал, что его не хотели. Родители его не планировали и не хотели. Спасибо. Он это понял. А еще он окончательно понял, что он никому не нужен. В шестнадцать Минхо задумался о суицуде, но быстро передумал. Не потому что было страшно решиться, а потому что вдруг захотелось нагнуть весь этот ебаный мир. Захотелось доказать самому себе, что он не закончит так просто и быстро. В какой-то момент Минхо вернулся домой и обнаружил какого-то мужика на матери. Зрелище еще то, но у него ничего не дрогнуло. Он просто прошел мимо парочки и закрылся в своей комнате. Мать сама себе копала могилу, а потом орала от избиений отца. Минхо никому не нужен, так почему ему нужен кто-то. Его никто не любил, так почему он должен кого-то любить. Если бы у него была возможность отказаться от рождения… Он бы это сделал. Семнадцатилетие он встретил на могиле бабушки. И поужинал с той соседкой, что суетилась на похоронах. Она разрешила пожить неделю. Минхо нормально питался и спал целую неделю, а потом пришлось вернуться домой. Отец умер через полгода. Синяки и гематомы сошли с лица и тела матери и на мгновение она показалась красивой. Она была красивой, пока не начала пить. Стоило взять в руку рюмку — монстр. В небольшой квартире единственным живым местом осталась комната Минхо. Отсутствие обоев его не печалило. Старые игрушки, книги и плакаты на стенах создавали для него укромный уголок, в котором он мог спрятаться хотя бы на несколько часов. Даже перекошенная дверца шкафа его не смущала. Похер, что из-за нее вещи вываливались на пол. Главное, что Минхо было уютно. Наушники спасали очень сильно. Он мог отвлечься на музыку. Иногда прибавить звук и не слышать окружающий его мир. Это стало рутиной. Минхо узнал, что очередной ёбырь матери подсадил ее на наркоту. Эта пропитая дура раздвинула перед ним ноги, поверив сладким речам о волшебной таблетке от всех болезней и печалей, и начала трахаться за дозу. Единственное, что держало Минхо от желания спалить квартиру, это то, что мать готовила пожрать. В восемнадцать Минхо готов был сесть в тюрьму. Очистить мир от собственной матери и ее ёбырей, что приходили едва ли не толпами, чтобы присунуть. За стеной послышались стоны матери. — Заебись.