Если с тобой

Оглядываясь назад, Саймон, пожалуй, заключил бы, что произошло нечто любопытное. Он хорошо помнил первые два года в университете: тогда ему казалось, что недели тянутся тысячелетиями. А потом — на третий — вляпался в шумного болтливого шотландца с самыми синими глазами в мире. И, вообразите себе, не понял, как это случилось. Как она минула — вторая половина его обучения. Забавная это была штука. Резко контрастирующая с его манией коллекционировать моменты и воспоминания, связанные с Джонни. Вот они — не хуже перечня фото в телефоне: Джонни, прижимающий к себе огромный позолоченный кубок; Джонни, изгваздавшийся в мороженом по уши; Джонни с рельефным отпечатком подушки на щеке. Джонни, Джонни, Джонни. Так много и так чудовищно мало. Сильно же Саймон в нём увяз, если перестал отслеживать ход времени. На период экзаменов эта его забывчивость, разумеется, не распространялась, а в остальном… — Планируешь идти? — МакТавиш валялся на кровати, полуголый, мокрый после душа, в одних безразмерных шортах, и Саймону стоило усилий делать вид, что он не пялится на то, как капельки воды проделывают уверенный путь по загорелому животу (это мог бы быть он, но он изображал подготовку к собеседованию). — М-м? — пришлось оторваться от экрана ноутбука и задушить в себе порыв присоединиться к праздному лежанию. — Куда? — В смысле куда? — не понял Джонни. На локтях ещё привстал. Ноги расставил шире. Проклятущие шорты задрались и теперь прикрывали бёдра и ляжки чисто символически. Паршивец мелкий; знал же, как выглядит — смуглый, крепкий, раздавшийся за последний год в плечах. А всё равно провоцировал и дразнил. — На твой выпускной, придурок. — Хватит называть своего парня придурком. — Хватит придуриваться! Саймон тяжело вздохнул. Джонни сел ровнее, поправил шорты — не то чтобы это помогло, — помолчал немного, разглядывая его с уже знакомым, изученным Саймоном от и до упрямым выражением на лице, а потом бодро начал: — А может… — Нет, — торопливо перебил его Саймон. — А если мы… — Джонни, это того не стоит. — Но я мог бы… — Исключено. — Что, предпочтёшь торчать в комнате в одиночестве? — Джонни посмурнел; Саймона кольнуло запоздалым раскаянием. Вопрос про выпускной поднимался не впервые. Надо же было МакТавишу так зациклиться на этой идиотской, совершенно необязательной и очень избыточной вечеринке после церемонии вручения дипломов? — Разве ты не составишь мне компанию? — Саймон слабо улыбнулся и всё-таки встал из-за стола. Подошёл к кровати. Джонни картинно воспроизвёл насквозь фальшивый мыслительный процесс, в действительности отображающийся на его лице не так уж и часто. — Между прочим, там и пацаны из команды будут, — сообщил он с чем-то, что Саймон расценил как жирнющий намёк. — Уже звали меня на тусовку. Обидятся, если я не приду. Кому-то же придётся тащить меня домой после попойки? А если я умудрюсь перебрать? Джонни, мать твою. Провокация была до того прозрачной, незатейливой и безыскусной, что Саймон даже на мгновение подумал, что МакТавишу стоило бы стараться лучше, если уж он так хотел, чтобы Саймон явился на выпускной. Но мгновение прошло, и… — Ладно. Но только на пару часов. …он проиграл — этим сияющим глазам — всухую. Снова. Ощущение поражения чуточку компенсировали движение навстречу, предвкушение поцелуя и — впоследствии — общая церемония. Хотя, в отличие от его однокурсников, из семьи Саймона на вручении дипломов не присутствовало никого, Джонни умудрился — зачем-то — притащить на неё своих родителей. Поставил Саймона перед фактом. Так и заявил: — Предки приедут, хорошо? Хотят поздравить тебя лично. Действительно — приехали. И смотрели на него из зала, пока он зачитывал речь как лучший студент потока. Семейство МакТавишей, безоговорочно принявшее его почти что два года назад и ни разу не давшее ему понять, что он тут лишний, с тех пор. Это было в равной мере приятно и неловко. То, что они проделали такой путь ради его выпуска. Как будто Саймон тоже был — их плоть и кровь. Как будто они не делали между ним и Джонни разницы. Мысль была опасная в своей дерзости, но сладкая — почти до диабетической комы. — Прекрасно выступил, Саймон, — миссис МакТавиш полезла обниматься, стоило ему сойти с трибуны и присоединиться к семейству. Саймон осторожно обнял её в ответ; в сравнении с ним она была такой маленькой, что он всё боялся ненароком причинить ей боль. — Ты… просто умница. Глаза у неё — такие же яркие и живые, как у Джонни — были на мокром месте. оу, это… — Ну чего вы? — растерялся Саймон, неуклюже прижав её к себе. — Да так, — она шмыгнула носом и слабо улыбнулась. Этим Джонни тоже пошёл в маму — подобными улыбками. — Такие вы уже взрослые, мальчики. Ума не приложу, когда вы успели вырасти. — Уж кто-кто, а наш оболтус взрослеть не собирается, — сурово возразил мистер МакТавиш. — Ему ещё два года эту лямку тянуть, как он справится без тебя, а, сынок? Только и будет знать, что мячик пинать. — Эй! — возмущение, которым искрились интонации Джонни, не отобразилось на оживлённом лице. — Можно хотя бы в такой день меня не отчитывать? Секунду спустя он потеснил маму в сторону и занял её место в руках Саймона с громким: — Моя очередь поздравлять! Повисла пауза. — И-и-и? — поторопил его Саймон, привычно пристроив свободную ладонь на его загривке: сейчас Джонни вжимался горячей и немного колючей щекой в его грудь через тонкую мантию выпускника, и это… рождало в Саймоне смутные желания, которые не стоило демонстрировать при родителях своей второй половинки. Следовало в срочном порядке на что-нибудь отвлечься. — Скажешь что-нибудь? — Ну, э… поздравляю, — Джонни был безнадёжен. Саймон так его любил — этого смешливого легкомысленного болвана, умеющего смотреть на него так, будто в целой вселенной не было ничего важнее и правильнее Саймона Райли. За такие взгляды можно было простить ему что угодно. Даже трогательную косолапость по части красивых слов. — Спасибо, — Саймон провёл кончиками пальцев по линии роста волос, поднялся выше. На втором курсе Джонни вздумалось отрастить могавк (который, судя по отзывам окружающих, нравился только самому МакТавишу), и теперь под подушечками ощущался контраст выбритого почти под ноль затылка и отросшей гривы по центру. Один Господь знал почему, но ему шла даже эта несимпатичная причёска. Джонни приподнялся на цыпочки, прижался губами к его подбородку сквозь маску. Улыбнулся одними глазами. А раньше он боялся публичных проявлений чувств; но с некоторых пор это Саймону стабильно приходилось его одёргивать — привыкнув к их публичному статусу пары, Джонни потерял всякие берега. мой глупый порывистый мальчик. сумасшедший и восхитительный. — Погуляем с родителями, — шепнул тот, бегло сжав плечи Саймона пальцами. За минувшие месяцы он вытянулся, слегка сократив разницу в росте между ними; Саймон даже немножечко скучал по тем временам, когда Джонни дышал аккурат ему в грудь. — А потом посадим их на поезд — и на вечеринку. Что скажешь? Что Саймон мог сказать ему, кроме да, пожалуйста, что угодно, что пожелаешь, пока и если — с тобой? Выпускной оказался не так уж и ужасен. Положа руку на сердце, Саймон заявил бы подобное и про сам Ад, если бы рядом с ним тёрся взбудораженный, полный жизни и любви к ней Джон МакТавиш. Он несколько опасался того, что столпотворение и шум вызовут в нём привычное отторжение; но Джонни позаботился и об этом — утащил его в одну из дальних комнат в снятом специально для мероприятия домике, притаранил выпивку, снеки, колонку. Друзей своих приволок. Получилась вечеринка на четверых. Долго же Саймон привыкал к тому, что эта троица называет друг друга нелепыми кличками. — Это могли бы быть военные прозвища! — пылко утверждал Джонни, стоило поднять с ним эту тему. Соуп, надо же. Что-то в этом было от правды. Да и Сандерсону его обозначение шло — на вечеринку он явился в ободке с тараканьими усиками, придавшем его и без того выразительному лицу насмешливо-хитрые черты. Что же до Гэррика… — Э-э-эй, Райли! — тот повис на нём мешком; ещё пара секунд, и раздался бы взрыв имени Джона МакТавиша. — МакТавиш говорил, ты недавно рукав забил. Больно было? В копеечку влетело, наверное? Давай показывай! Я тоже хочу себе какую-нибудь татуху! Ну да. Он, в принципе, тоже соответствовал своей кличке. Приятели у Джонни были ему под стать — такие же шебутные. В любых других обстоятельствах у Саймона уже разболелась бы голова, а к ним — привык, попритёрся. В каком-то смысле даже… начал считать их и своими друзьями тоже. Будто они были одной командой. Забавно. Саймон смутно припоминал, что первое их полноценное знакомство — не то, в больнице, а другое, случившееся много позже — прошло из рук вон плохо. Неловкость, помноженная на неловкость, вот что это было такое. Кайл с Гари отчего-то здорово робели в его присутствии поначалу. А теперь Гэррик не стеснялся трепаться прямо ему в ухо, а Сандерсон — фотографировать их украдкой, думая, что это незаметно. Ему стоило бы отключить вспышку, если уж он планировал остаться анонимным сталкером. детишки. — Отвали от него, чего пристал? — Джонни отпихнул забывшегося Кайла в сторону, поднырнул Саймону под руку — ту, что не болела и не нуждалась в регулярной обработке. Прижался к его боку, знакомо тёплый и жёсткий. — Выпьешь с нами, Сай? Хотя бы один стаканчик, м-м? — Только если ты попросишь как следует, — было что-то очаровательное и удивительное в том, как он жмурился и подставлялся под прикосновения. Отзывчивый до смутного желания утащить его в первую попавшуюся уборную, пока его друзья заняты музыкальной паузой, и сотворить какую-нибудь глупость. Безумие какое-то. Сам льнёт, сам откликается. Если пройтись пальцами вот так, между его лопаток, и ниже, до самой поясницы… чёрт возьми, ну какой же ты. …то Джонни разомкнёт губы и издаст изумительный крошечный звук. Попробуй не лишись рассудка. — Хватит уже миловаться! — возмутился воюющий с отказывающейся подключаться к телефону колонкой Сандерсон. Усики сердито качнулись из стороны в сторону. — Гадкая парочка! — Он завидует, потому что его недавно бросили, — громким шёпотом сообщил Гэррик, сделав страшные глаза. — А сам-то! — Роуч прицельно зарядил ему кулаком по макушке, и завязалась шуточная потасовка, выигравшая Саймону несколько мгновений покоя. Вполне достаточных для того, чтобы приспустить маску до подбородка и прижаться губами к виску Джонни. Это тоже сделалось совсем привычным. Лёгкость, с которой он мог позволить себе снять маску, когда рядом был Джон МакТавиш. Даже если при этом в пределах видимости обретался кто-то ещё. Когда Саймон впервые сделал это перед его друзьями — в прошлом году, после одного из матчей, — он, в общем-то, был готов к любопытным взглядам и неудобным расспросам. К отторжению. К болезненному интересу со стороны. В конце концов, его лицо — та часть, на которой остались шрамы и рубцы — говорило само за себя. Но шумные и сумасбродные Кайл и Гари оказались неожиданно тактичными. Кажется, Гэррик только и сказал, что: — Вау. А я думал, что ты скрываешься от властей. И острота ситуации забылась в смехе над шуткой. Теперь это выходило рефлекторно и бездумно. У Джонни были хорошие друзья, надёжные, готовые сражаться за него с миром. Саймон регулярно проговаривал ему это после громких споров с Гэрриком — вместе эти двое работали как взрывчатка и детонатор, но и мирились на раз-два, — а Джонни фыркал и ворчал, что это у Саймона выборка никакущая, с его-то дылдой Кёнигом. Каким же он был злопамятным и ревнивым, Джон-я-люблю-тебя-МакТавиш. Может, его попустило бы, подгадай Саймон момент, выцепи он на этой вечеринке Кёнига — и его приятеля из Кореи. Но что-то подсказывало ему, что лучше не доводить до греха. И потом: к чему тратить драгоценное время вместе на такую ерунду? — Эй, вы, голубки! — проорал Гэррик, уже успевший усесться на стул. Роуч обнимал его за шею; судя по широкой ухмылке, он вышел из боя победителем. — Идите сюда, сколько можно лизаться! Сделаем совместную фотку на память? В жизни Саймона Райли обнаружилось очень много вещей, отношение к которым ему пришлось пересматривать после встречи с Джонни. Фотографии входили в этот список. Прежде он избегал их; сейчас — воспринимал как неизбежное зло. И даже чуточку любил некоторые из них, особенно удачные. Те, на которых Джонни получался таким же, каким был и в жизни: подвижным, беззаботным и очень счастливым. Очень — его. если с тобой, то пусть хоть тысяча снимков. Саймон как раз собирался приблизиться к Газу, занять место в кадре, но раньше, чем он успел бы пошевелиться… — Ловите момент! — выпутавшийся из его объятий Джонни повернулся к нему лицом, привстал на цыпочки. Привлёк к себе за плечи. Стянул с него очки. Ткнулся губами в губы, улыбчивый и искрящийся. Очаровательно взлохмаченный. На него и смотреть-то было больно, будто на солнце; сожжёшь себе к чёрту сетчатку, но прекращать не захочешь. Насчёт момента Саймон, конечно, не знал, а вот его самого — поймал и придержал. На фотографии они остались такими — обращёнными друг к другу, поглощёнными один другим. И, хотя Гэррик ворчал по этому поводу не переставая и клеймил их отвратительными женатиками, фото всё-таки вышло что надо. Из тех, какие стоит распечатать, засунуть в рамочку и поставить на прикроватную тумбочку в съёмной квартире, о которой Джонни пока что ничего не знает. Нельзя же, чтобы его соседом по комнате стал кто-то другой. И потом, кто будет спасать его от гнева профессора Прайса в отсутствие Саймона?