Передоз невниманием

Серый октябрьский рассвет просачивался сквозь щели в воротах гаража Даниэля Ломбарди тонкими, почти болезненными иглами света. Эти лучи не приносили тепла — они приносили только осознание того, что ночь закончилась, а последствия только начинаются. Воздух в гараже был настолько густым, что его, казалось, можно было резать ножом: смесь перегара, дешевого табака, запаха бензина, пролитой на бетонный пол «авторской» жижи Булата и чего-то сладкого — духов Натальи, которые теперь казались здесь абсолютно инородными. Наталья Лазарева открыла глаза и тут же зажмурилась от резкой боли, прошившей виски. Голова казалась чугунным шаром, наполненным битым стеклом. Она лежала на том самом старом диване, зажатая между Сашей Лдово и Антониной. Диван, который ночью казался верхом комфорта и прибежищем «свободы», теперь ощущался как свалка липкого поролона и пыли. — Бля-а-а-а... — раздался где-то внизу хриплый, надтреснутый голос. Наташа, превозмогая тошноту, приподнялась на локтях. Её идеальная белая блузка была безвозвратно испорчена: рукав в мазуте, пара пуговиц расстегнута, а на воротнике красовалось пятно от того самого ядовито-зеленого напитка. На полу, прямо у её ног, лицом вниз лежал Нугзар Гибадуллин. Его рука всё еще сжимала пустую пластиковую бутылку. Чуть дальше, привалившись спиной к колесу «девятки», спал Миша Тимофеев. Его голова была запрокинута, рот приоткрыт, а на коленях покоилась пустая пачка сигарет. Даниэль Ломбарди обнаружился на капоте машины — он спал, свернувшись калачиком, подложив под голову собственную куртку. — Саш... Тоня... вставайте, — прошептала Наташа, толкая подруг. Её голос звучал так, будто она неделю курила «Беломорканал». Александра Лдово, чьи длинные ноги не помещались на диване и сиротливо свисали на грязный пол, издала звук, похожий на стон раненого лося. Она медленно выпрямилась, задев головой полку с инструментами. С полки с грохотом упала банка с болтами, рассыпавшись по бетону. — Сука-а-а-а! — подскочил на месте Булат, который, как выяснилось, спал за верстаком, накрывшись каким-то брезентом. — Кто стреляет, нахуй?! Мы чё, в Техасе?! Грохот банок подействовал как детонатор. Гараж начал медленно, со скрипом и матами, оживать. — Завали ебало, Булат, — прохрипел Даниэль, скатываясь с капота. Он приземлился на ноги, но тут же пошатнулся, хватаясь за крыло машины. — Блядь... у меня мозг сейчас через уши вытечет. Кто вчера додумался смешивать ту шнягу с пивом? — Ты и додумался, Ломбарди, — Миша открыл один глаз, и тот был абсолютно красным. — Ты орал: «Давай зальем в них дух 10-го "Б", пусть девчонки почувствуют вкус реальной жизни». Ну чё, почувствовали? Миша перевел взгляд на диван. Три «золотые девочки» Финансова выглядели как выжившие в авиакатастрофе. Прическа Тони, обычно безупречная, превратилась в воронье гнездо, Саша потеряла одну сережку, а Наташа... Наташа смотрела на него взглядом, в котором мешались ужас, похмелье и какое-то странное, дикое упрямство. — Охуеть картина, — подала голос Влада Ламина. Она сидела в углу на складном стуле и, кажется, проснулась раньше всех. Единственная из всех она выглядела относительно прилично, если не считать размазанной туши под глазами. — «Ашки» в говно, гараж в говно, каникулы начались просто заебись. — Вы... вы нас споили, — Антонина попыталась встать, но её ноги подкосились, и она рухнула обратно на плечо Саши. — Это... это незаконно. — Слышь, «незаконно»! — Нугзар наконец оторвал лицо от пола. Его щека была в полоску от бетонных стыков. — Вы сами жрали это дерьмо, нахуй! Мы вас чё, за воронку заливали? Булат предложил — вы выпили. Потом еще попросили. Саша вообще орала, что физика — это хуйня, и пыталась согнуть лом голыми руками. Саша Лдово густо покраснела, что на фоне её бледности выглядело пугающе. — Я... я этого не помню. — А я помню, — Даниэль подошел к ним, прищурившись. — Ты еще пыталась доказать, что рычаг Архимеда работает на примере Булата, и чуть не выкинула его из гаража. Блядь, пацаны, у нас теперь есть компромат на весь 10 «А». Финансов если узнает, его хватит инфаркт прямо на месте, нахуй. При упоминании фамилии классного руководителя в гараже воцарилась тяжелая тишина. Реальность начала вгрызаться в их похмельные головы. Константин Финансов Николаевич. Восьмидесятилетний старик, который считал их святыми. Который ставил их в пример каждому встречному учителю. Если он увидит их сейчас — в этом гадюшнике, в компании «отбросов» из 10 «Б», пахнущих как ликероводочный завод — это будет конец. Не просто скандал. Это будет крах их миров. — Нам надо идти, — Наташа резко встала. Её качнуло, но она удержалась за спинку дивана. — Саша, Тоня, быстро. Собираем вещи. Нужно... нужно привести себя в порядок. — Куда ты пойдешь в таком виде, Лазарева? — Миша поднялся, отряхивая джинсы. — Ты на улицу выйдешь — от тебя за версту несет как от старого алкаша. Менты примут на первом же углу, и никакие пятерки по экономике не помогут. — Пошел ты, Тимофеев! — огрызнулась Наташа, и это прозвучало так непривычно для её образа, что даже Булат перестал ковырять в носу. — Это всё из-за вас. Весь этот... этот передоз невниманием! Вы специально это сделали! — Слышь, ты, принцесса зассанная, — Даниэль сделал шаг к ней, его глаза недобро блеснули. — Мы вас сюда не звали. Вы сами приперлись. Сами хотели «свободы». Ну чё, вкусно пахнет свобода? Мазутом и блевотиной, а? Не нравится? Ну так пиздуйте обратно в свою клетку к деду Финансову, зубрить формулы и делать вид, что вы лучше нас. — Даня, остынь, — Миша положил руку на плечо друга. — Они в дерьме. Мы в дерьме. Эдуард Янович, если пронюхает, нам тоже не поздоровится. Он и так на грани, чтобы нас всех в детскую комнату милиции сдать скопом. — Перец... — Булат жалобно шмыгнул носом. — Он же сказал, что если еще хоть один залет — он уволится и перед этим нас всех проклянет. Пацаны, мне нельзя палиться. Батя реально в кадетку сдаст, там же маршировать надо, нахуй. Я не умею маршировать! — Так, — Миша взял ситуацию в свои руки. — Слушайте сюда. Сейчас мы все затыкаем пасти. Ламина, у тебя в сумке была какая-нибудь хрень, чтобы рожу отмыть? — Есть влажные салфетки и мицеллярка, — буркнула Влада. — Но на всех не хватит. — Делите, нахуй, — отрезал Миша. — Девчонки, вы идете в угол, приводите себя в чувство. Нугзар, Булат — живо навели порядок. Бутылки в мешок и на помойку в соседний кооператив, чтобы тут и духа вашего пойла не осталось. Даня, проверь, нет ли на улице хвоста или соседей-стукачей. — Почему это ты тут командуешь? — Даниэль сбросил руку Миши, но в его голосе не было настоящей агрессии, только привычное сопротивление. — Потому что я единственный, у кого сейчас не двоится в глазах, — ответил Миша. — Быстро! Следующие полчаса в гараже царила суетливая, злая деятельность. 10 «Б» матерился, собирая окурки и пустую тару. 10 «А» пытался вернуть себе человеческий облик. Наташа терла лицо влажной салфеткой, глядя в маленькое зеркальце, которое ей протянула Влада. На неё смотрела чужая девушка. Растрепанная, с припухшими губами и лихорадочным блеском в глазах. Она вспомнила вчерашнюю ночь. Вспышками: как она смеялась над какой-то тупой шуткой Нугзара, как Миша учил её правильно держать сигарету, как Даниэль рассказывал про своего отца, который постоянно в разъездах и которому «абсолютно похуй, жив я или сдох в этой канаве». Она вспомнила, как ей было легко. Без груза оценок. Без необходимости быть «гордостью класса». — Эй, — Миша подошел к ней, когда она закончила. — Держи. Он протянул ей свою куртку. Черную, поношенную, пахнущую костром и его одеколоном. — Зачем? — спросила она. — Твоя блузка... — он замялся, подбирая слова без мата, что давалось ему с трудом. — Короче, пиздец твоей блузке. Если так домой пойдешь — спалишься. Куртка прикроет. Потом вернешь. Наташа взяла куртку. Она была тяжелой и теплой. — Спасибо, Миш. — Да иди ты... — он отвернулся, пряча смущение. — Просто не хочу, чтобы тебя Финансов сожрал. Ты нам еще живая нужна, кто нам контрольные давать сливать будет? — Пошел нахуй, Тимофеев, — тихо и почти ласково сказала Наташа. Миша замер, потом медленно обернулся и расплылся в своей фирменной кривой ухмылке. — О-о-о. Лазарева, ты начинаешь мне нравиться. Видать, 10 «Б» — это заразно. *** Они выходили из гаража по одному, как заговорщики. Утро было холодным, под ногами хрустели замерзшие лужи. Город медленно просыпался, не подозревая, что в его недрах только что произошло столкновение двух миров. Саша Лдово и Антонина, кутаясь в свои пальто, быстро зашагали в сторону автобусной остановки. Они почти не разговаривали — слишком много нужно было переварить, слишком много стыда и странного послевкусия свободы осталось в их головах. Наташа задержалась у ворот. Она смотрела, как Даниэль запирает массивный замок. — Ну чё, Лазарева? — Даниэль повернулся к ней. Он выглядел уставшим и осунувшимся. — Теперь ты знаешь нашу тайну. Мы — тусовка неудачников в ржавом гараже. Разочарована? — Нет, — Наташа поправила куртку Миши на плечах. — Я просто думаю о том, что Финансов ошибается. — В чём? — спросил подошедший Миша. — В том, что идеальные люди существуют. Мы все — просто куски мяса с кучей проблем, которые пытаются не сойти с ума. Просто вы это признали, а мы — еще нет. — Глубоко, блядь, — подал голос Булат, вынося последний мешок с мусором. — А теперь давайте сваливать, а то я сейчас прямо тут усну, и меня переедет мусоровоз. Они разошлись в разные стороны. 10 «Б» — в свои обшарпанные квартиры, где их никто не ждал или где их ждал очередной скандал с родителями. 10 «А» — в свои чистые, пахнущие лавандой и успехом дома, где им предстояло врать, глядя родителям в глаза. *** Дома у Наташи было тихо. Родители еще не вернулись с дачи. Она зашла в свою комнату, скинула куртку Миши и упала на кровать. Потолок медленно плыл. В голове всё еще стучал бит вчерашней музыки. Она знала, что эти каникулы изменят всё. Она знала, что завтра, когда они встретятся (а они обязательно встретятся), между ними уже не будет той пропасти. 10 «Б» споил им не только свое бухло. Они влили в них свой яд — яд безразличия к правилам, яд настоящей, непричесанной жизни. Наташа закрыла глаза. Ей снился Эдуард Янович, который кричал на них, размахивая учебником истории, и Константин Финансов, который медленно превращался в пыль, рассыпаясь на страницы старых книг. А в центре этого хаоса стояли они — Миша и Даниэль, два хулигана с разбитыми костяшками, которые почему-то оказались единственными, кто протянул ей руку в этой золотой клетке. — Пиздец... — прошептала она, засыпая. Это было первое нецензурное слово, которое она произнесла осознанно. И оно было чертовски приятным на вкус. Куда приятнее, чем макроэкономика. А в другом конце города, в своей темной комнате, Миша Тимофеев курил у открытого окна, глядя на просыпающийся город. Его рука всё еще чувствовала тепло плеча Наташи. — Передоз невниманием, да? — прошептал он в холодный воздух. — Нет, Лазарева. Это только начало ломки. Каникулы начались. И это были каникулы, после которых никто не вернется прежним. Впереди была целая неделя осени, тумана и встреч, которые официально никогда не должны были произойти. 10 «Б» и 10 «А» связали себя одной горькой нитью, и разорвать её теперь не смог бы даже самый мощный закон физики.