Сказка о ночном кошмаре

«Нет наслаждения, равного ужасу. Если только ужас не твой» — Клайв Баркер, «Книги крови. I–III». ┈┈───╼⊳⊰ 𖤍 ⊱⊲╾───┈┈ Меня вели по узкому, пропитанному сыростью коридору, где тьма была такой густой, что я различала лишь смутные очертания стен. Босые ступни скользили по ледяному каменному полу, покрытому коркой грязи и чего-то липкого — то ли плесени, то ли старой крови. Каждый шаг отзывался хлюпаньем, эхом отдающимся в бесконечной пустоте, и казалось, что коридор тянется в никуда, петляя в утробе земли. Глаза постепенно привыкали к полумраку, и тогда я увидела их: ряды камер, тянущиеся в обе стороны. Деревянные двери, прогнившие и покосившиеся, с ржавыми засовами, висящими на честном слове. В щелях между досками зияла абсолютная чернота, но иногда из нее доносился шорох — еле уловимый, как дыхание умирающего. Запах бил в ноздри: густая вонь гниения, фекалий и мокрого дерева, от которой першило в горле и кружилась голова. Я замерла, уставившись в одну из прорех: там, в углу, смутно белело что-то бесформенное — куча костей, обтянутая высохшей кожей, с пустыми глазницами, уставившимися в меня. Ветерок из решетчетого окна шевельнул паутину, и череп слегка качнулся, будто кивнул в приветствии. Сердце заколотилось, по спине пробежали волны холода, а кожа покрылась мурашками — здесь не было живых, только эхо смерти, забытое и брошенное гнить вечно. Старуха — сгорбленная, как высохший корень, с кожей, пожелтевшей от копоти и времени — уставилась на меня мутными глазами, полными злобы. Её губы растянулись в ядовитой ухмылке, обнажив гнилые зубы, чёрные от табака и гангрены, с обломками, торчащими из десен: — Нравится здесь? — прохрипела она голосом, похожим на скрежет ржавой петли. — Теперь это твой новый дом. Может, через время познакомишься с заключёнными поближе — она мерзко захохотала, смех вырвался из горла мокрым бульканьем, эхом отразившись от сырых каменных стен, и воняло от её дыхания падалью, смешанной с луком и чем-то еще противным. Когтистая лапа впилась в мои волосы, рванула с такой силой, что кожу головы обожгло, и она потащила меня за собой, шаркая по грязи. — Мой хороший знакомый здесь тоже сидит, — прошипела она, наклоняясь ближе, так что капли слюны брызнули мне на лицо. — Я как раз ему обещала привести молодую плоть — её слова врезались в голову, как гвозди, отскакивая от стен и множась в ушах, пока весь коридор не наполнился этим кошмаром. Желудок сжался, по телу прошла дрожь — здесь, в этой могиле, "знакомый" ждал не разговора, а что-то гораздо хуже. Тело парализовало, мышцы окаменели, словно влили свинец в вены. Я замерла на месте, не в силах даже пискнуть, пока она дёргала сильнее, впиваясь пальцами в кожу головы — боль прострелила виски, как удар тока. — Мерзкая тварь, не рыпайся! — заорала она, брызжа снова слюной, густой и горячей, как гной. Капли ударили в лицо, скользнули по щекам, оставляя солёный, кислый привкус на губах. — Если б не хозяин, я б уже кинула тебя к ним в камеру для развлечения! — она затрясла меня, как тряпичную куклу: волосы рвались с корнем, шея хрустнула даже, тело болталось в её хватке, ударяясь о стены. А я... я была где-то в другом месте. Мысли не неслись лихорадочно — нет, их смыл животный, первобытный страх, густой, как смола. Если шаг влево — убьют, вправо —убьют. Не оставят в живых. Разорвут, как мясо. Сердце колотилось в горле, ноги онемели, пальцы покалывало, будто их отрезали; дыхание рвалось хрипами, воздух застревал в груди. Наконец, я пришла в себя — или то, что от меня осталось, — и заставила себя встретиться с её глазами. В тех мутных провалах плескалась чистая, звериная радость. Глаза старухи вылезли из орбит, налитые кровью и гневом, — в них плескалась ярость маньяка, готового разорвать меня голыми руками. Я тупо уставилась на неё, парализованная, не моргая, и это только подлило масла в огонь — её лицо исказилось в конвульсии злобы. Она не выдержала: замахнулась и хлестнула по лицу с размаху, костяшки врезались в щеку с хрустом, как по мокрой тряпке. Удар за ударом — левая, правая, — кожа вспухла мгновенно, наливаясь жаром и пульсирующей болью, губы лопнули, кровь потекла солёным ручейком в рот. Она била и хохотала — мерзким, булькающим смехом, — а в тьме коридора разносилось только хлёст-шмяк, мои жалкие стоны и её тяжёлое дыхание. Затем её пальцы сомкнулись на шее, как стальной капкан: ногти впились в кожу, перекрывая воздух, и она потащила меня к очередной темнице — ржавой двери в конце коридора, откуда веяло могильным холодом и разложением. Я ожила в панике, забилась, махая руками, царапая воздух: — Не трогай меня, пожалуйста, отпусти! — она даже не взглянула — молча сунула ключ в замок, повернула с визгом металла. Дверь распахнулась, выпуская волну смрада: моча, гниль, пот. — Милочка моя, не переживай, — прорычала она, толкая меня внутрь. — Не думаю, что хозяин слишком расстроится, если ты задержишься слегка... — пинок в спину — острая боль в позвоночнике, — и я полетела на пол камеры, лицом в солому, пропитанную чем-то тягучим. Дверь захлопнулась с грохотом, ключ щёлкнул. — Грег, давай, — бросила она в темноту. — У тебя всего несколько минут. Из угла послышался шорох — тяжёлый, голодный. Я перестала дышать. Лёгкие сжались в комок, тело застыло камнем на сыром полу — ни движения, ни звука. Только глаза судорожно вонзились в чернильную тьму камеры, пытаясь вырвать из неё очертания этого Грега, цепляясь за каждый намёк на форму. Сначала — лязг. Знакомый, до дрожи: тяжёлые цепи, волочащиеся по камням, с металлическим скрежетом и звяканьем звеньев. Точно такие же были на мне. Сердце ухнуло в пропасть. Ш-ш, Аврора, успокойся. Он прикован. Не дотронется пальцем. Не сможет. Звук нарастал — ближе, громче, ритмичный, как шаги хищника: лязг-шарк-лязг. Тени зашевелились, и он проступил из мрака: сначала силуэт, потом детали, выедающие душу. Воздух выбило из лёгких, будто кулаком в грудь. Он был... развалиной. Тело — сплошная карта побоев: синяки фиолетовые и жёлтые, разорванная кожа в ранах, сочащихся гноем. Открытый перелом ноги — белая кость торчит из икры, обмотанной рваными лохмотьями, — но он шёл. Волочил её, оставляя кровавый след, хромая ко мне с упорством зомби. Лицо — маска кошмара: гематомы наложены слоями, один глаз заплыл, вытек в щель, другой — мутный, безумный, сверлит меня. На голове ни волос — лысая, в проплешинах, с коркой запёкшейся крови, где их выдирали клочьями. Запах от него ударил в ноздри. Он удушающий. Он приближался. Цепи натянулись с визгом. Он уставился на меня глазами чистого безумия — зрачки распахнуты до предела, несмотря на опухшие, заплывшие веки, фиолетовые и блестящие от инфекции. В них не было ничего человеческого: только голод, ярость и тьма. Беззубый рот растянулся в оскале — дёсны чёрные, гнилые, слюна капает нитями, — он тянется ко мне, хрипя и клацая языком, но цепи рвутся с лязгом, держа его в паре метров. Натянуты до предела, звенья впиваются в кожу запястий, истекая кровью. Голый, как червь. Худой — нет, костлявый: рёбра торчат решёткой под пергаментной кожей, покрытой струпьями и язвами; бёдра — палки с обвисшими сухожилиями. Правая рука — культя: два пальца отсечены у основания, края незажившие, гноятся. Левая хуже — пальцы не отрезаны, а отгрызены: неровные обломки костей, жёваная плоть, следы зубов. Голод? Каннибал? Он дёргается, и цепи звенят в унисон с его стонами.Только когда оцепенение прошло, то я почувствовала гниющий смрад, который хлестнул мне в лицо: мясо в разложении, сладковатая трупная вонь, от которой желудок взбунтовался, подкатив кислотой к горлу. Я резко дёрнула головой влево — и увидела в углу её. Женский труп, сгнивший в неестественной позе: тело изуродовано до неузнаваемости — лицо снесено в кашу, руки сломаны под немыслимыми углами, живот вспорот, внутренности вывалены и обглоданы. Даже мать не опознала бы эту мясную кучу, кишащую червями, чьи белые тела извивались в полостях.Грег зарычал ближе. Девушка была полностью обнажена, кожа её — бледно-зелёная, в пятнах разложения. Шея вывернута под большим углом, сломана с хрустом позвонков, голова болтается, как у сломанной куклы. Язык вывалился изо рта — чёрный, опухший, обгрызенный; губ нет, содраны или отъедены, обнажив зубы в вечной гримасе боли. Глаза... глаз не было — две чёрные, липкие ямки, просевшие в череп, с каемкой высохшей крови и слизи. Волосы выдраны клочьями, с проплешинами и ободранной плотью. Руки — культи: по два пальца на каждой, искривлённые, с обломанными ногтями; остальные отсечены, валяются рядом — белые, сморщенные, как червяки. Одна грудь срезана криво, неровный обруб сочится гноем, и в нём копошатся трупные черви — сотни белых сегментов извиваются, жадно поглощая размякшую плоть, оставляя следы слизи.Ноги расставлены широко, неестественно, в позе финального насилия; промежность — огромная рваная дыра, разорванная до костей, края в клочьях мяса и запёкшейся крови — будто вонзили что-то массивное, нечеловеческое. Грег? Этот костлявый псих? Теперь моя очередь? Ступни отсутствовали целиком — отрезаны у лодыжек, обрубки в корке сгустков. Под телом — лужа засохшей крови, чёрная и блестящая, пропитавшая солому. Всё тело изрезано: глубокие борозды от ножа, рассечения на бёдрах и животе. Живот вывернут наизнанку — разорван от пупка до груди, кишки вывалились петлями, серо-зелёные, обглоданные, с остатками содержимого; другие органы — печень, кусок лёгкого — разбросаны рядом, кишащие мухами и личинками.Смрад накатил волной — сладко-гнилостный, с ноткой железа в крови, — и меня вырвало на пол. Меня вырвало — судорога скрутила живот, и из горла хлынуло: не еда, а чистая желчь и вода, едкая, горькая, от голода последних дней. Я корчилась на полу, кашляя, сплёвывая комки слизи, пока желудок не вывернулся досуха, оставив лишь спазмы и жжение в пищеводе. Вонь собственной блевотины смешалась с трупным смрадом — кисло-сладкий коктейль ада. Грег смотрел неотрывно, его единственный глаз горел голодным безумием, зрачок расширен до края радужки. Из беззубого рта хлестала слюна — густая, пенистая, стекая по подбородку ручьями, капая на грудь. Он сглатывал впустую, челюсти клацали, тело дрожало от голода — кожа на скулах натянута, как на барабане.Я слегка отдышалась, втянула воздух ртом — и взорвалась: истошный визг разорвал камеру, кулаки заколотили по двери, ногти скребли дерево, оставляя борозды. — Помогите! Откройте! — он не отводил глаз. У его ног растеклась лужа слюны — блестящая, пузырчатая. Вдруг он дёрнулся резко вперёд, цепи взвыли, натянувшись с треском; звенья впились в запястья, брызнула кровь, но шагнул — на полметра ближе. Пытается говорить: из горла вырвался хрип, бульканье, набор звериных звуков: — Грр-ахх-ррр — он дёргается снова и снова, мышцы бугрятся под кожей, цепи визжат, пол дрожит. Хочет меня. Если доберётся — конец. Разорвёт, как ту девку. Я разрыдалась — слёзы хлынули горячими потоками по вспухшим щекам, смешиваясь с кровью и соплями, капая на одежду холодными каплями. Грудь тряслась от рыданий, горло саднило от криков. Ещё раз глянула на него — и заметила это: между ног не член, а короткий обрубок, неровно отсечённый, с коркой запёкшейся крови и свежими новыми каплями, сочащимися медленно, как смола. Кожа вокруг воспалена, гноится — след пытки или мести. Он дёрнулся снова, оскалясь. Я колотила дверь кулаками, царапала ногтями, истошно визжала, — и вдруг замок щёлкнул. Дверь распахнулась; старуха влетела, как фурия, сомкнула пальцы на горле — ногти впились, воздух перекрыт — и рывком выволокла меня наружу. Она толкнула меня нарочно ближе к Грегу, надеясь, что цепи ослабнут, или он дотянится — хватанёт за ногу, втащит в пасть. Его пальцы почти коснулись — клацнули в сантиметре. Вот чего она хотела. Лицо старухи перекосилось разочарованием — губы сжаты, глаза щурятся злобой. — Прости, друг, — бросила она в камеру. — В следующий раз кину её тебе прямо в руки. — ключ повернулся, дверь захлопнулась с грохотом, заглушая его рёв. Я стояла, дрожа всем телом, как в лихорадке: ноги подкашивались. Жадно глотала воздух коридора — сырой, холодный, но уже не такой пропитанный мертвечиной; легкие раздувались, вытесняя смрад. Она тряхнула меня за шиворот, ухмыляясь. Ноги отказали — подкосились, как вата. Я обмякла и рухнула на ледяной пол, свернувшись калачиком: колени к груди, руки обхватили голову, тело сотрясали жалобные стоны и всхлипы — тонкие, животные крики умирающего зверя. Слёзы жгли глаза, сил встать не было. Её это только забавляло — она хихикнула, оскалив гнилые зубы. Схватила за лодыжку железной хваткой — ногти впились в кожу сквозь ткань, — и потащила дальше по коридору. Я скользила спиной по грязи, камни царапали локти, волосы цеплялись за трещины; боль прострелила ногу, но сопротивляться не пыталась. Хочу только умереть. Закончить это. А она напевала весёлую песенку — протяжную, на каком-то хриплом, незнакомом языке, с присвистом и подвываниями, эхом отскакивающей от стен. Голос её — как скрежет пилы по кости. Вдруг замолкла. Тишина повисла тяжёлой завесой, нарушаемая лишь моим хрипом.Через минуты она буркнула: — С ним это хозяин сотворил. — и мы обе умолкли. Я больше не кричала — сил не осталось, только судорожное дыхание. Она не говорила. Тащила в полной тишине, прерываемой лишь звуками... Кап-кап-кап — вода стекала с потолка, падая на пол чёрными лужицами, иногда попадая на кожу холодными брызгами. Коридор тянулся бесконечно. Спустя минуту она остановилась. Я огляделась сквозь слёзы: камер больше нет — только сплошные каменные стены, голые, покрытые плесенью и трещинами, сочащимися влагой. Ни прорех, ни теней — просто бесконечный серый камень. Она сунула руку в карман старого платья — зашуршала ткань — и вытащила связку ключей: потрёпанную, звенящую металлом. Перебирала их пальцами, бормоча под нос, ища нужный — ржавый, массивный. Я следила за каждым движением, затаив дыхание: сердце стучало в висках. Что теперь? Что она сделает? Хозяин? Ещё хуже Грега? Наконец она нашла — всунула в замочную скважину, повернула четыре раза вправо с тяжёлым скрежетом. Замок щёлкнул гулко, как выстрел в тишине; дверь распахнулась с протяжным стоном петель.За ней — свет. Яркий, ослепительный, режущий глаза после тьмы: лампы, факелы? Мои веки отяжелели мгновенно, они налились свинцом, мир поплыл в белом сиянии. Слишком ярко...Перед тем как провалиться в забытьё, уловила брань старухи — хриплый рык: — Чёртова тварь, опять вырубилась! Господи, если Ты есть — дай мне умереть. Пожалуйста. Голова ударилась о камень — вспышка боли в затылке, хруст, — и мир утонул в кромешной тьме. ───※ ·❆· ※─── Я очнулась от пощёчин — ладонь старухи хлестала по щекам с методичной злостью, кожа горела, голова моталась из стороны в сторону. — Ну же, открывай глаза! — шипела она мне в лицо, наклонившись так близко, что вонь её дыхания — лук и гниль — ударила в ноздри. Голос был приглушённым, почти шёпотом, дрожащим от страха; она то и дело оглядывалась через плечо, будто боялась, что ее услышат. — Хозяин мне голову оторвёт, если увидит тебя в таком состоянии! Мои глаза открылись медленно, веки налипли от крови и пота. Всё тело ныло — тупая, разлитая боль в мышцах, синяках, переломах; желудок скрутило голодной судорогой, пустой и жаждущий, подкатывая тошнотой — не от трупов, а от голода, от дней без еды. Меня снова стошнит, но уже ничего не выйдет, кроме слюны.Только тогда заметила: холод отступил — воздух тёплый, спёртый, с запахом воска и ладана. Спина лежала на чём-то мягком — солома? Матрас? — прогнутыйм, но не каменный пол. Комната... другая. Все плывет. С тихим стоном — хриплым, надломленным — я опёрлась на руки и поднялась на колени, игнорируя вспышки боли в локтях и спине. Мир качнулся. Я стою на коленях и понимаю, что нахожусь в самом сердце мрачного коридора, где тени сгущаются, а воздух кажется густым от вековой тишины. Под моими ногами — потрёпанный красный ковёр, некогда пышный и королевский, теперь истёртый бесчисленными шагами призраков прошлого. Его рубиновые нити, выцветшие и потрескавшиеся, простираются вперёд, ведя взгляд к массивной двери, что возвышается прямо перед моим лицом — так близко, что кажется, будто она вот-вот коснётся меня своим холодным деревом. Стены по бокам, сложенные из массивных каменных блоков, покрыты паутиной трещин и редкими, непонятными картинами. Эти полотна висят в потрёпанных рамах, их холсты пожелтели от времени: на одном угадываются смутные силуэты в мантиях, шепчущие о давно забытых интригах; на другом — искажённые лики, чьи глаза следят за тобой с неестественной живостью, хотя краски давно осыпались. Картины расставлены неровно, словно случайный урожай безумия, и между ними — чугунные держатели с факелами. Пламя в них трепещет неустанно, борясь с тьмой: оранжевые языки лижут воздух, отбрасывая на стены тени, что извиваются, словно пытаются сорваться и ожить. Свет факелов мерцает на резьбе двери, подчёркивая каждую её грань. А дверь... Она доминирует над всем, заполняя поле зрения целиком. Массивная, вышиною в два человеческих роста или более, она вырезана из древнего дуба, потемневшего до черноты веков. Богатая резьба покрывает её поверхность сплошным ковром узоров: в центре — герб с двумя скрещёнными мечами и коронованным непонятным существом, чьи когти впиваются в щит; по краям переплетаются листья аканта, гирлянды роз и шипов, а в нижней части — руны, выжженные или вырезанные с маниакальной точностью, чьё значение ускользает от понимания. Золотые и серебряные инкрустации поблёскивают в свете факелов, но местами облупились, обнажая потемневшее дерево. Массивные железные петли и рукоять в виде чьей-то головы поскрипывают от малейшего дуновения, а щель под дверью — чёрная бездна, из которой веет холодом неведомого. Как завороженная, я замерла на коленях, оглядывая пространство вокруг себя: тусклый свет от свечей в канделябрах отбрасывал дрожащие тени, воздух густой от дыма благовоний и чего-то металлического — крови? Удар по затылку — резкий, костлявый кулак — хлестнул болью, взрывом искр в глазах; голова дёрнулась вперёд. — Хватит, как полоумная, всё разглядывать! — прошипела она мне на ухо, противный шёпот, пропитанный злобой и паникой; слюна брызнула на кожу. — Мне и так влетит за то, что задержалась с тобой. Она схватила меня за плечо, впиваясь своими ногтями. Взяла меня за руку — пальцы крепко держали, как клещи, — и рывком она распахнула дверь. Волна спёртого воздуха хлестнула в лицо: тяжёлый аромат тающего воска, сырого камня, смешанный с далёкой гнилью и чем-то металлическим — ржавчиной или засохшей кровью. Ноздри сжало, лёгкие протестующе сжались. Огромный готический зал раскинулся в непроницаемой тьме, словно недра забытой крепости, где время остановилось несколько веков назад. Воздух густой, неподвижный, как в склепе: давит на барабанные перепонки, заставляет дышать чаще, поверхностно; в нём висит пыль, оседающая на языке мелкой пудрой. Узкие бойницы под потолком — всего четыре, узкие, как щели для убийц, забранные потемневшими витражами: оскаленные демоны с рогами, увядшие розы в венцах из шипов, лица мучеников с выколотыми глазами. Лунный свет пробивается жалкими лучиками сквозь паутину, толстые свинцовые переплёты и трещины в стекле, дробясь на полу в холодные, дрожащие осколки — они скользят по обсидиану, как капли ртути, и гаснут в тенях. Сводчатый потолок теряется в вышине на тридцать метров: нервюрные рёбра из чёрного камня сходятся в центре, где свисает колоссальная люстра — кованая из чёрного железа, весом в тонну, увешанная паутиной, шипами, цепями и сотнями потёкших свечей в подсвечниках из потрескавшегося фарфора. Пламя трепещет слабо, без ветра — неровно, с потрескиванием воска и редкими всполохами копоти; длинные, искривлённые тени от шипов и цепей пляшут по стенам, как когтистые лапы, тянущиеся к тебе. Свет угасает в полпути к полу, оставляя зал в полумраке: контуры размываются, краем глаза тени шевелятся — то ли крысы, то ли призраки. Пол — полированный, чёрный как беззвёздная ночь, с прожилками кварца и аметиста, мерцающими призрачно под редкими лучами; камень леденит ступни до дрожи в коленях, поглощая эхо шагов полностью, делая каждый звук глухим, утопающим. Посреди — густой красный ковёр цвета свежей венозной крови, бархатистый, тяжёлый, с вытканным узором из переплетающихся шипов, черепов и змей; края истрепаны, обтрепаны, с ворсинками, пропитанными чем-то тёмным — когтями? Кровью? Он стелется прямой дорожкой через весь зал, переходя в три широкие ступени, покрытые тем же ковром, с вытертыми краями. Всё в зале — нереально, как лихорадочный бред: края теней расплываются, словно дым; свечи на люстре мигают в унисон с твоим сердцебиением, синхронно гаснут и вспыхивают; ковёр под ногами чуть колышется — или это дрожь в ногах? — будто вздымается дыханием; своды потолка то приближаются, давя, то уходят в бесконечность, нарушая перспективу. Стены увешаны гобеленами: выцветшие сцены пыток, алхимических ритуалов, с фигурами в масках; ткань истрёпана молью, края обвисляют.В самом конце, за ковровой тропой, в кромешной тени угадывается трон — исполинский, высеченный из эбенового дерева, обитый потрёпанной чёрной кожей с заклёпками. Свет люстры сюда не дотягивается — только намёк на контур, окутанный дымкой тени. На троне сидит фигура, неподвижная, как статуя: широкие плечи в плаще, сливающемся с тьмой, руки на подлокотниках. От нее волнами исходит аура — холодный озноб по коже, давление на виски, как тиски, инстинктивный ужас, стужающий кровь в жилах. Она далёкая, но пугающе близкая — взгляд чувствуется физически жжением в затылке. Глаз не оторвать: фигура на троне манит, как бездонная пропасть — гипнотический силуэт в плаще притягивает, обещая тайны и конец, но ноги застыли намертво, окаменев от ужаса. Колени подгибаются, ступни впиваются в пол, холод ползёт по венам, парализуя; шаг вперёд — и рухну в бездну. Старуха — бесячая тварь — вдруг стала покладистой, как побитая собака: рухнула на колени, наклонилась низко, лоб впечатался в полированный пол с глухим стуком, руки раскинуты в стороны, пальцы дрожат. — Рада приветствовать хозяина, — прошептала она, голос срывался дрожью, хриплый шёпот эхом утонул в зале. — Ваша покорная слуга привела Вам пленницу. — страх её осязаем: тело бьёт мелкая дрожь, как в малярии — плечи трясутся, спина выгибается дугой; она вот-вот развалится на кусочки или обратится прахом. По сморщенному лицу катятся капли пота — жирные, блестящие в свете свечей, стекают в морщины, собираясь в лужицу у лба. Губы шевелятся в беззвучной молитве, дыхание рвётся хрипами. Тишина зала оглушает — только потрескивание свечей и далёкое капанье воды. Фигура на троне не шелохнулась, но воздух сгустился, давление на виски усилилось. Глаза прикованы к трону: фигура — человек или нечто иное — не шелохнулась, сидит, как каменная статуя. Я не свожу с неё взгляда, не падаю на колени, как эта дрожащая рядом — нет, стою, замерев, в трансе ужаса и притяжения. Хоть лицо скрыто плащом и тенями, я вижу глаза. Они прорезают мрак, как два раскалённых луча: зрачки чёрные, бездонные, как колодцы ада, а радужка вокруг — чисто-белая, светящаяся призрачным сиянием, нечеловеческим, альбиносным блеском. Свет пробивается сквозь полумрак, сверлит меня насквозь — жжёт кожу, впивается в мозг, заставляя сердце пропустить удар. Взгляд не мигает, не отражает свет свечей — он живой, гипнотический, обещающий конец всем страданиям. Ноги ватные, воздух густеет, а старуха у моих ног хрипит. Он сидел так ещё какое-то время — неподвижный, как паук в центре паутины, изучающий жертву. Затем медленно встал: движение плавное, текучее, без суеты, — плащ соскользнул с плеч шёлком, трон скрипнул под весом. Тяжёлые шаги эхом прокатились по залу — глухой, ритмичный бум-бум, поглощаемый ковром лишь наполовину; каждый шаг вальяжный, уверенный, никуда не торопящийся, как у хищника, знающего: добыча никуда не денется. Когда первый луч света от люстры коснулся его лица — дрожащий отблеск свечи, пробившийся сквозь тени, — я увидела его. Рост — гигантский, за два метра, ближе к двум с половиной: фигура взметнулась, заполнив пространство, заставив зал казаться тесным. Комплекция внушительная, как у древнего воина: плечи широкие, мускулистые, грудь мощная, рельефная под тканью, руки — столбы с венами, проступающими под кожей, ладони огромные, с длинными пальцами, способными сомкнуться на шее, как тиски. Лицо — бледное, с сероватым, мертвенным оттенком, словно у утопленника, вытащенного из болота: кожа гладкая, без морщин, но холодная на вид, с лёгким блеском, как пергамент. Скулы острые, как лезвия, подбородок квадратный, волевой, с ямочкой. Губы тонкие, бледные, сжатые в линию — ни улыбки, ни гримасы. Длинные волосы — темно-бардовые, цвета запёкшейся крови, ниспадают волной до поясницы: густые, слегка волнистые, с лёгким блеском, откинутые назад, открывая лоб и виски, с едва заметными шрамами. Глаза — кошмар наяву: зрачки чёрные, бездонные провалы, поглощающие свет; радужка чисто-белая, светящаяся внутренним, призрачным сиянием, как у демона из легенд; белок вокруг — сплошь чёрный, без вен, без проблесков, обрамляющий белую радужку венцом тьмы. Взгляд пронизывает насквозь — жжёт, парализует, шепчет обещания боли и забвения. Одежда — из другого века: чёрная шёлковая рубашка облегает торс, как вторая кожа, подчёркивая каждый мускул груди, плеч, бицепсов; ткань тонкая, с глубоким V-вырезом у шеи, где виднеется ключица и медальон на цепи — чёрный камень в серебре. Рукава закатаны до локтей, манжеты расстёгнуты. Брюки — странные, чёрные, из плотной кожи или бархата, на шнуровке по бокам и сбоку, сидят на бёдрах, с ремнём, штанины заправлены в мягкие сапоги из выделанной кожи, до середины голени, с серебряными пряжками. Боже... ты из средневековья вылез? Он приближался — медленно, не отрывая глаз. Лицо его — маска из камня: ни тени эмоций, ни морщинки — абсолютный контроль, вечное спокойствие хищника. Глаза источают ледяной холод: белая радужка светится равномерно, чёрный белок не отражает свечей, взгляд давит, анализирует, владеет — будто я не человек, а насекомое под лупой. Ни удивления, ни гнева; он не реагирует на мою дрожь, слёзы старухи — просто существует, властный и отстранённый. Только уши выдают: острые, заострённые к вершине, как у эльфов из старых фильмов — удлинённые на пару сантиметров, бледные, с тонкими венами под кожей. Они подрагивают мимолётно — еле заметно, в такт шагам — ловя вибрации воздуха, звуки, мои всхлипы. Он приближался, шаги эхом били в грудь. Не успела я опомниться, как он оказался в метре от меня — тень его нависла, заслонив свечи, воздух сгустился от давления его присутствия. Шаги не остановились: ближе, ещё ближе, каждый бум отдавался в костях, пока он не замер впритык, возвышаясь стеной мышц и тьмы. Протянул руку — медленно, властно: пальцы длинные, с чёрными когтями, острыми, как бритвы. Взял за подбородок — хватка железная, тиски из плоти и кости, сжал с расчётом, не ломая, но парализуя: ногти слегка царапнули кожу, кровь проступила каплями, жгучая боль прострелила челюсть. Когти холодные, нечеловечески твёрдые, пахнут металлом и воском — он не спешил, наслаждаясь контролем. Оцепенение лопнуло: я задергалась, тряся головой, извиваясь всем телом — руки упёрлись в его запястье, ногти скребли шёлк рубашки, ноги брыкались по ковру. Но хватка не дрогнула — ни миллиметра, ему плевать на мою панику, слёзы, сопли. Он поворачивал лицо то влево, то вправо — методично, как мясник осматривает тушу: наклонял голову, белые радужки вспыхивали в упор, чёрный белок поглощал свет, взгляд буравил кожу, мышцы, душу. Искал что-то? Его уши снова дернулись совсем чуть-чуть, когда он посмотрел на мою шею и грудную клетку. Нашел. Его глаза — сканер смерти — тщательно осматривают меня, как редкий товар на брак. Замечает гематомы — фиолетовые пятна на щеках, заплывший глаз; раны — царапины на руках, следы от ногтей старухи, кровь на губах. Видит мой истерзанный вид: одежда в лохмотьях — когда-то свитер и кофта, но теперь куски ткани, еле державшиеся на швах, пропитанные грязью, кровью и потом, свисающие с плеч, открывая синяки на рёбрах и бедрах. Клочья болтаются при каждом движении, швы трещат, обнажая кожу. Меня пробила дрожь — неконтролируемая, от макушки до пят: зубы застучали, мышцы свело судорогой, по спине мурашки пробежали ледяной волной. Именно сейчас страх накрыл по-настоящему, и я не знала почему — от близости? Взгляда? Только что его присутствие опьяняло, как наркотик: гипноз ауры, притяжение тьмы, забытьё в белых глазах. Но наваждение лопнуло — и ужас вернулся сторицей, чистый, животный. Сердце ухнуло в бездну, готовое вырваться из груди, дыхание рвалось хрипами.Он всё сжимал подбородок, не моргая. Пока я дрожала, прокручивая в голове вихрь мыслей — он убьёт, разорвёт, как Грега, как ту девку, — его белые радужки впились прямо в глаза, чёрные зрачки расширились, поглощая меня целиком. Хватка на подбородке не ослабла — когти впивались глубже, тепло его кожи жгло, как лёд.Через пару секунд отпустил — резко, брезгливо: оттряхнул пальцы, будто коснулся гнилой падали, и посмотрел с презрением, верхней губой дёрнулась гримаса отвращения. Я пошатнулась, потирая челюсть, кожа горела следами.Шагнул назад, взгляд сместился на старуху — она всё ещё кланялась в пыли, дрожа. Медленно поднял правую руку: ладонь развернута, пальцы слегка изогнуты, и из теней у колонн проступили фигуры — трое или четверо, лица скрыты капюшонами, чёрная одежда кружилась вокруг них клочьями дыма, как живой туман, шурша по ковру. Лязг — короткий, металлический, как удар клинка о кость. Голова старухи слетела с плеч: тело дёрнулось судорогой, хлынула артериальная кровь — ярко-алая, горячая, фонтаном бьющая из шеи, пропитывая ковёр с чавканьем. Голова покатилась к моим ногам, остановилась у ступней: глаза выпучены, зрачки застывшие в чистом ужасе, рот открыт в безмолвном крике, язык вывалился; кровь стекала из обрубка шеи лужей, булькая. Запах железа ударил в ноздри — густой, металлический, — воспоминание о темнице накатило тошнотой: желудок сжался, горло перехватило.Фигуры отступили в тени, бесшумно. Живот скрутило узлом, кислота подкатила к горлу — я резко отвернула голову от бездыханного туловища, жмурясь изо всех сил, судорожно втягивая воздух ртом, чтобы не вырвало прямо на ковёр. Когда веки дрогнули, открылись — её голова лежала прямо передо мной, в метре: глаза мутные, застывшие в вечном ужасе, рот искривлён, язык посинел; кровь из шеи растекалась лужей, пузырясь, пропитывая ворс ковра с влажным чавканьем. Слёзы хлынули — горячие, неконтролируемые, по вспухшим щекам, смешиваясь с кровью и соплями; я разрыдалась в голос, всхлипывая: мне страшно, хочу домой, пожалуйста, домой, мама... Паника взорвалась:я вскочила, рванула к массивным дверям — ноги заплетались, лохмотья одежды хлестали по бёдрам, — вцепилась в ручки, дёргала изо всех сил, с хрустом суставов, но двери не дрогнули. Не закрывали же! Крики вырвались истошные, эхом били по своду: — Помогите! Откройте! — затылком обожгло — его взгляд, прожигающий. Я замерла, голос оборвался, рот открылся беззвучно — Теперь ты останешься здесь, — низкий, холодный баритон разнёсся по залу, как удар грома в склепе: глубокий, вибрирующий в костях, без эмоций, с лёгким эхом, будто из-под земли. Я осела на пол — ноги подкосились, тело обмякло в лохмотьях, спина упёрлась в дверь; руки обхватили колени, дрожь била ключом. Рыпнусь — убьёт. Как её. Сиди тихо, Аврора. Выживи.Он стоял надо мной — тенью. Он поднял левую руку — жест ленивый, царственный, пальцы слегка изогнуты, — и из теней мгновенно вынырнули они: чёрные фигуры, те самые, что казнили старуху. Руки в перчатках сомкнулись на моих плечах и локтях — хватка стальная, холодная сквозь ткань, ногти не царапают, но кости ноют под давлением. — Заприте её в комнате на пятом этаже, — бросил он тихо, угрожающе, баритон прокатился по залу шёпотом смерти, вибрируя в воздухе. — Не дайте сбежать. И умереть. — затем развернулся — и медленно ушёл за колонну, растворившись во тьме бесшумно, как дым: ни шагов, ни следа, будто его и не было. Только запах — мускус, воск, лёгкая горечь — повис в воздухе. Фигуры подхватили меня без слов: одна под локоть, другая под колено, третья толкает в спину. Я не встала, не иду — тело обмякло в лохмотьях, ноги волочатся по ковру с влажным шорохом, пятки оставляют следы крови старухи. Они тащат вверх — по ступеням, через двери, вглубь замка, на пятый этаж, в новую тюрьму. Сил сопротивляться нет: руки висят плетьми, голова болтается, слёзы капают на пол. Жива. Пока. Но зачем? Я даже не встала — тело обмякло, как тряпка, воля сломалась под взглядом теней. Чёрные фигуры схватили крепко: перчатки впились в плечи и локти ледяным железом, хватка грубая, безжалостная, кости заныли под давлением. Я смотрела только вниз, не поднимая головы: пол расстилался красной рекой, обсидиан блестел осколками света, голова старухи мелькнула в углу зрения — глаза мутные, обвиняющие. Не хочу проблем. Не рыпайся, Аврора. Палачи молчали — гробовая тишина, только дыхание под капюшонами, ритмичное, механическое; они следовали приказу господина, как машины. У лестницы хватка стала жёстче — тело болталось, локти стукались о ступени, боль прострелила рёбра. Лестница тянулась бесконечно — каменные пролёты, витки спирали, стены сужались, воздух густел сыростью и эхом шагов. Мы поднимались и поднимались: этаж за этажом, тьма давила, лёгкие горели, а в голове — пустота, апатия жертвы, где страх сменяется онемением. Пятый этаж ждал — новая клетка. Все же я подняла голову — еле-еле, шея ныла от синяков, — и слегка осмотрелась по сторонам, не веря глазам. Ничего нового: те же однотипные каменные коридоры, вырезанные в утробе скалы, с низким потолком, сочащимся сыростью. Факелы в железных держателях на стенах чадят копотью, освещая путь неровным, дрожащим светом — пламя лижет смолу, потрескивает, отбрасывая тени, что пляшут, как демоны. Воздух тяжёлый, пропитан дымом, плесенью и потом. Редкие окна — узкие, как бойницы, выстроены цветной мозаикой: осколки витража складываются в гротескные лица — демоны с рогами, розы в крови, — впускают лунный свет в красно-чёрных тонах. А иногда — прозрачные стекла, но не окна, а решётки: толстые прутья, вмурованные в камень, с зазубринами, чтобы никто не сбежал, — за ними только бездна ночи и далёкие шпили. Краем уха уловила приближающиеся шаги — лёгкие, шаркающие, — и сжалась в комок, мышцы окаменели, готовясь к боли, к новому удару. Но вместо хлёста — женский шёпот, приглушённый, восторженный: — Смотри... Это же человек! Впервые их вижу... — голоса слуг — две женщины в одинаковых старых коричневых платьях, выцветших, залатанных, с фартуками в пятнах; платки на головах, туго завязанные, чтобы волосы не пачкались в грязи и саже. В руках корзины с грязным бельём — воняющим чем-то. Одна осеклась мгновенно: один из надзирателей чуть повернул голову — капюшон скрипнул, — и она прикусила губу, глаза расширились страхом. У них тоже уши — острые, заострённые, как у эльфов из сказок, книг, фильмов: торчат из-под платков на 3–4 сантиметра, бледные, с тонкими венами, подрагивают от напряжения. Кожа серая, глаза светящиеся... Куда я попала? Эльфы? Фигуры тащили дальше, лестница вилась вверх. Пока я задумалась — эльфы? Ад? Домой... — нога споткнулась о неровный камень ступени, тело дёрнулось. Фигуры мгновенно подхватили, встряхнули грубо, как мешок: хватка впилась в бока, рёбра заныли, воздух вышибло из лёгких хрипом. Я не сопротивлялась — ни капли, тело обмякло в их руках, плетью. Позволяла делать всё: волочить, трясти, тащить — лишь бы не били, не убивали. Только слёзы катились по щекам горячими дорожками, капая на лохмотья, оставляя солёный привкус на губах. Наконец шаги замедлились, эхо затихло — мы на пятом этаже. Их ботинки остановились у тяжёлой двери. Они замерли Один из них — без лица, без звука — сунул руку под плащ и достал ключ: массивный, чёрный, с выгравированными рунами, что блеснули в свете факела. Замок щёлкнул с тяжёлым лязгом, дверь отворилась внутрь — медленно, со стоном петель, выпуская волну спёртого воздуха: пыль, лаванда и лёгкий запах плесени. Напоследок я подняла голову, заставив шею — ноющую от синяков — дёрнуться вверх. Взглянула на них в упор: одно слово — тьма. Лиц нет, только провалы под капюшонами — абсолютная, поглощающая чернота, без глаз, рта, черт; плащи колышутся, как живой дым, края растворяются в воздухе. От них веет холодом могилы, молчание давит, как плита. Не успела опомниться — толчок в спину, грубый, как удар кувалдой: ноги заплелись, я полетела внутрь, споткнувшись о порог, рухнула на колени на холодный пол В сердце забытого места, в роскошной спальне, царит почти осязаемая тьма. Густой полумрак, словно черный бархат, поглощает свет, проникающий лишь тонкой струйкой лунного сияния через огромное окно от потолка до пола — массивное, в изысканной кованой раме с затейливым орнаментом, теперь покрытое слоем пыли, которая мерцает призрачно, как паутина теней. За стеклом угадываются смутные очертания мертвого сада, но ночь не пускает внутрь ни звезды, ни надежду. В центре комнаты возвышается кровать с балдахином — королевское ложе из резного красного дерева, задрапированное тяжелыми шелковыми портьерами цвета глубокого изумруда, идеально чистыми и манящими, словно единственный островок свежести в океане запустения. Матрас утопает в пуховых перинах, а изголовье украшено золотыми гербами, поблескивающими в полутьме. Вокруг — роскошь, истлевшая в мрачной пыли: массивный комод из ореха с инкрустированными ящиками, заваленный паутиной и слоем серого налета; хрустальный канделябр на мраморном столике, чьи свечи давно истекли воском, а грани покрыты толстым слоем грязи; позолоченное трюмо с огромным зеркалом, в котором отражается лишь размытый силуэт комнаты, искаженный пыльными потеками; бархатные кресла у окна, обитые некогда ярким малиновым тканью, теперь серой и рваной; на стенах — потускневшие гобелены с сценами былой славы, свисающие клочьями, усыпанные пылью веков. Пол устлан потрепанным персидским ковром, чьи узоры тонут в грязи, а воздух тяжел от запаха плесени и забвения. Но мне плевать на всю эту обстановку. Хоть меня и толкнули в спину с ноги, видимо, но как только я оказалась на мягком, то чуть ли сразу не отрубилась от усталости. Я изнемождена и хочу есть, но спать хочу больше. Пока я лежала как труп на мягком ковре — тело отяжелело, веки сомкнулись сами, — услышала лязг металла у ног. Холодные руки в перчатках схватили лодыжки: железные кандалы сомкнулись с щелчком, стальные обручи впились в кожу, холод пробрал до костей, оставив красные следы. Цепь — тяжёлая, ржавая, длиной в 10 метров — потянулась к кольцу в стене у кровати, звеня при каждом движении. Один из безлицых — тьма под капюшоном — наклонился ближе, голос пустой, без эмоций, как из могилы: — Цепи позволят ходить только по комнате или в ванную. Больше — нет. Они ушли бесшумно, дверь лязгнула. Я не дёргалась — сил не осталось, только слабая дрожь в ногах от холода железа Полежав пару минут в оцепенении, я снова разрыдалась — горько, надрывно, слёзы хлынули потоком по щекам, горячие и солёные, пропитывая лохмотья подушки. Они текли неостановимо, смешиваясь с соплями и пылью, грудь тряслась от рыданий, горло саднило хрипами. Я закричала — истошно, в пустоту, — кулаки заколотили по ковру, выдирая мягкие волокна персидского узора, ногти ломались о ворс, пальцы онемели от ударов. За что? Почему я? Хочу домой! Всплеск эмоций вымотал: я поднялась, но не пошла — захромала, волоча ноги в кандалах, цепь лязгала эхом по комнате, железо натирало лодыжки до крови. Каждый шаг отдавался болью в ступнях, икрах — надеюсь, кости целы, не сломаны в этой мясорубке.Успокоившись — или просто выгорев, — рухнула на край кровати, уставилась в одну точку: зеркало, покрытое пылью, где силуэт расплывался тенью. Ни мыслей, ни желаний — пустота, апатия сдавила виски мёртвой тишиной, воздух стоял, давя на барабанные перепонки. Только цепь тихо позвякивала. Я медленно повернула голову к окну — шея заныла от боли — и застыла, дыхание сбилось.Цепи лязгнули резко, звенья натянулись, когда я встала с кровати и захромала к стеклу: каждый шаг отдавался болью в лодыжках, железо натирало сырые мозоли, половицы под ковром скрипели глухо. Прислонилась лбом к раме — холод стекла обжёг кожу, запотел от горячего выдоха, пальцы дрожащими пятнами прижались к пыльному витражу. За окном — без края и дна бесконечный зимний лес: чёрные ели стоят стеной, ветви отягощены снегом, что соскальзывает тяжёлыми шапками; стволы в инее блестят серебром под луной, корни уходят в сугробы по пояс. Горизонт тонет в молочной мгле — ни холмов, ни дорог, ни огней, только тьма, где лес сливается с небом. Ветер шевелит кроны — еле заметно, с шорохом иголок, — и снег валит густыми хлопьями, бесшумно укрывая землю свежим слоем, заметая следы, тайны, надежду. Куда меня увезли? Сердце ухнуло вниз, горло сжало, ноги подкосились — цепь звякнула в ответ. А снег все кружился, хлопьями спускаясь вниз. ━━━━━ ☆. ☪ .☆ ━━━━━◥ ### Продолжение следует... Примечания: Этот роман является художественным произведением, основанным на воображении автора и отражает переживания подросткового возраста, связанного с трудностями взросления, конфликтами поколений, семейными проблемами и поиском смысла жизни. Все события и персонажи являются вымышленными и не имеют отношения к реальной жизни.