Зарисовки по историям

Утро началось не с кофе. Маша открыла глаза и ещё несколько секунд просто лежала, глядя в потолок и привыкая к новому дню. За окном шумела Москва, но здесь, в спальне, было тихо и тепло. И в этой тишине отчётливо ощущались толчки внутри живота. Чёткие, уверенные, будто маленькая ножка специально напоминала: «Я здесь, мам. Я уже проснулась». Маша улыбнулась и положила ладонь на округлившийся живот. — Доброе утро, малышка, — прошептала она. В ответ — ещё один толчок, чуть слабее, будто приветствие. — Поняла, встаю, — продолжила Маша, поглаживая живот круговыми движениями. — Папа давно на работе. Мы можем поехать его навестить. Живот согласно колыхнулся. Или это просто показалось? Маша решила, что показалось, но от этого на душе всё равно стало ещё теплее. Она с трудом выбралась из кровати. Шестой месяц — уже тот срок, когда даже простые движения требуют особой аккуратности, да и грация сильно страдает. В зеркале напротив отразилась женщина с округлившимся животом, слегка растрёпанными волосами и счастливыми глазами. Та самая Маша, которая носилась по коридорам университета в неудобных туфлях и вечно попадала в неприятности, которые в конечном итоге приводили к радостям. Теперь она носила под сердцем самое главное счастье. На часах было двенадцать. Ваня ушёл ещё в восемь — у него шесть уроков, потом совещание. Маша, лёжа в постели, слушала, как он тихо собирается, как целует её в лоб на прощание и шепчет: «Спи, солнышко. Я люблю вас». «Вас». Не «тебя». «Вас». Это каждый раз заставляло её сердце сжиматься от счастья. Она позавтракала творогом с фруктами (Ваня строго следил, чтобы в холодильнике всегда было всё необходимое), оделась в простое, но милое платье-трапецию небесно-голубого цвета — почти такое же, как то, в котором когда-то ходила на свидания. Только теперь оно было чуть свободнее в талии. Волосы собрала в небрежный пучок, оставив несколько прядей обрамлять лицо. Макияж — совсем лёгкий, только подчеркнуть глаза. Дорога до школы заняла минут сорок на такси (Ваня запретил ей ездить на общественном транспорте, и она, к собственному удивлению, не спорила — может, потому что чувствовала ответственность за ту, что толкалась внутри). Когда машина остановилась у знакомых дверей, сердце забилось чаще. Школа встретила её привычным гулом. Крики детей, топот ног, звонки — всё это было таким родным, таким знакомым. Маша прошла через центральный вход, и первая, кого она увидела, была охранница тётя Нина. — Машенька! — всплеснула та руками. — Господи, красавица какая! А животик-то, животик! Девчонка, говорите? —Девочка, — улыбнулась Маша. — Ну проходи, проходи! Ваня твой на втором этаже, у него сейчас окно. Маша двинулась по коридору, и каждый шаг сопровождался новыми встречами. Из кабинета завуча вышла Наталья Петровна, с которой они часто пили чай во время перемен: — Маша! Светлая моя! А мы тут как раз твою книгу обсуждали с девчонками за завтраком! Когда новая глава выйдет? — В декрете пока, — рассмеялась Маша. — Но планы есть. Из кабинета литературы выглянула молодая учительница, которая пришла на смену Маше: — Мария Александровна! Как я рада! У меня к вам миллион вопросов по программе! Вы зайдёте? — Обязательно, — пообещала Маша. — Чуть позже. Напишите мне, если вдруг забуду. Та согласно прокивала и продолжила с улыбкой смотреть на Машу, радуясь за нее. А потом из толпы учеников вынырнула девчонка-девятиклассница, которую Маша помнила ещё по прошлому году: — Ой, Мария Александровна, вы стали ещё красивее! А правда, что у вас девочка будет? А как назовёте? А можно с вами сфотографироваться? Маша смеялась, отвечала, обнималась. Её здесь любили — и это чувство было таким тёплым, таким настоящим. Она не просто работала здесь когда-то. Она была частью этого мира. Наконец она добралась до второго этажа. Кабинет истории был в самом конце коридора — похожий на тот самый, куда она когда-то забрела по ошибке. Теперь она шла сюда осознанно, с предвкушением. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносился голос Вани — он что-то объяснял, судя по интонации, терпеливо и спокойно. Маша заглянула в щёлочку: он сидел на краю стола, в рубашке с закатанными рукавами, и показывал что-то на карте двум ученикам. Очки чуть съехали на нос, волосы растрепались — видимо, от усердия. Маша постучала и приоткрыла дверь шире. — Можно? Ваня поднял голову — и его лицо преобразилось. Строгое, сосредоточенное выражение исчезло, сменившись такой открытой, такой счастливой улыбкой, что у Маши перехватило дыхание. — Заходи, — сказал он, и голос его стал мягче, теплее. Потом повернулся к ученикам: — Ребят, давайте на сегодня всё. К следующему разу параграф и вопросы. Идите. Ученики, переглядываясь и хихикая, выскользнули за дверь. Один, самый смелый, на выходе обернулся: — Иван Сергеевич, а это ваша жена? — Моя, — ответил Ваня, не сводя глаз с Маши. — Иди уже. Дверь закрылась, и они остались вдвоём в кабинете, заставленном картами, книгами и портретами исторических деятелей. Солнце светило в окно, золотя пылинки в воздухе. — Привет, — сказала Маша. — Привет, — ответил он, приблизившись к ней, и обняв, почти целомудренно поцеловал. Его руки легли ей на талию, потом осторожно, почти благоговейно, переместились на живот. Он всегда так делал — сначала обнимал её, потом обязательно касался живота, будто здоровался с дочкой. — Как вы тут? — спросил он, глядя ей в глаза. — Хорошо. Толкается с самого утра. Привет тебе передаёт. — Правда? — он наклонился к животу. — Привет, маленькая. Я тоже скучаю. Живот, будто в ответ, качнулся под его ладонью. Ваня замер, потом поднял на Машу совершенно счастливые глаза. — Она меня слышит, — сказал он с счастливыми искорками в глазах. — Конечно, слышит. Она вообще папина дочка. Спит, когда ты рассказываешь, и просыпается, когда ты уходишь. Он улыбнулся той самой своей улыбкой — редкой, открытой, от которой она млела с девятнадцати лет каждый день. — Я так рад, что ты приехала. — Я соскучилась. — Я тоже. Ужасно. Он вновь притянул её к себе и поцеловал — долго, нежно, осторожно, будто боясь спугнуть это мгновение. Она обвила руками его шею, прижимаясь животом к его телу, чувствуя, как бьётся его сердце в унисон с её собственным. Маша углубила поцелуй, хитро улыбнувшись, вспомнив один.. интересный момент, происходивший в этом же кабинете несколько месяцев назад. — Осторожнее, — прошептал он в её губы, словно тоже вспомнил об этом. — Ты у нас в интересном положении. — Я в положении, а не больная, — фыркнула она. — Целоваться можно. — Можно, — согласился он и поцеловал снова. Звонок на урок прозвенел где-то вдалеке, но они не обращали внимания. Ваня усадил Машу на свой стул — удобный, с мягкой спинкой — и сел напротив, на край стола. — Чай будешь? — спросил он. — У меня тут заварка есть, коллеги поделились. И печенье. — Буду. Только смотри, чтобы печенье было не шоколадное, а то меня тошнит от шоколада в последнее время. — Знаю, — он уже колдовал над чайником. — Я специально купил овсяное. Ты же его любишь. Она смотрела, как он возится, и думала о том, как же ей повезло. Этот человек, который когда-то казался ей холодным и надменным, теперь знал все её капризы, все причуды беременного организма, все любимые и нелюбимые продукты. Он записывал в телефоне, когда у неё приём у врача. Он читал ей вслух по ночам, когда она не могла уснуть. Он разговаривал с её животом каждый вечер, рассказывая дочке об разных интересных исторических событиях, пока готовился к урокам. — О чём задумалась? — спросил он, ставя перед ней чашку с чаем. — О том, как я тебя люблю, — ответила она просто. Он наклонился и поцеловал её в нос. — А я тебя. Вас обеих. Больше жизни. Они сидели в его кабинете, пили чай с овсяным печеньем и разговаривали ни о чём и обо всём сразу. О том, что у него завтра открытый урок и он волнуется. О том, что она начала писать новую книгу — про любовь, конечно, куда без неё. О том, что коляску нужно выбрать до конца месяца, а то потом будет поздно. И этот момент казался вечным и таким родным. Абсолютно счастливым.