Зарисовки по историям

Он часто говорил, что сходит по мне с ума. Мой Серёжа. Третий? За последние полгода. Я даже не пытаюсь вспомнить точную цифру, потому что это не имеет значения. Долгие отношения меня не прельщают. Это как книга, которую ты уже читала: сюжет предсказуем, конец скучен, а титул «лучшая и любимая» слишком быстро сменяется ролью «ты мне должна». Я не чувствую глубокой связи с теми, кто хочет привязать меня к батарее своей любовью. И когда парни начинают проявлять свои чувства особенно активно, особенно глубоко, требуя взаимности на тех же условиях, — я по-честному ухожу. Для кого-то я остаюсь сукой. Для кого-то «спасибо, что была честной». А кто-то, глядя вслед, шепчет: «Я всегда буду тебя любить, напиши, если что?». Я не пишу. Я захлопываю дверь и иду дальше, потому что возвращение — не моя траектория. Нам хорошо вместе. Это единственная константа в уравнении наших отношений. Он не говорит о любви. Ни разу не сказал этого в лицо. Он говорит, что ему хорошо со мной. Что я красивая. Что я самый невероятный человек в его жизни. Но он не пытается меня удержать. Он не строит графики нашего будущего, не намекает на переезд, не говорит «нам нужно серьезно поговорить». Он просто есть. Прошлой ночью я проснулась от его голоса. Он прижимал меня к себе, и в моменте его губы коснулись моего затылка. Я услышала. Тихое, почти беззвучное: «Люблю тебя». Он шепнул это в темноту, думая, что я не слышу. Видимо, боится отпугнуть. Боится спугнуть ту самую свободу, за которую меня все осуждают. Или просто не хочет ставить рамки, зная, что я их ненавижу. Может, это тот человек, который мне нужен? Я не знаю. Я чувствовала к ним всем любовь. Или страсть, или нежность — разное, но чувства были. Не подумайте, что я бесчувственная сволочь. Я просто ненавижу рамки. Я живу сегодняшним днём: как выходит, так и выходит. А все вокруг твердят о замужестве, о серьезных отношениях, о планах на пять лет вперёд. О целях. Заключить в рамки. Ограничить. Дать конкретику. Я хочу семью. Но чтобы мы были свободны. Чтобы было, как сейчас. ||| Я просыпаюсь от того, что солнце ведет себя крайне игриво. Оно не просто светит в глаза — оно пляшет зайчиками по стене, по полу, по носу Рекса, который развалился поперек кровати, занимая семьдесят процентов территории. Часы показывают половину двенадцатого. Рекс чувствует мое пробуждение раньше, чем я сама. Тяжелая лапа тут же перекочевывает мне на живот, а влажный нос врезается куда-то в ухо. Пока я мычу и пытаюсь отвернуться, он начинает методично вылизывать лицо. По-собачьи это, видимо, «доброе утро, я тебя обожаю». — Где Серёжа? — шепотом спрашиваю я, чеша его за ухом. При звуке имени хозяина Рекс приходит в совершенный восторг. Его хвост превращается в пропеллер, он спрыгивает с кровати и бежит к двери, оглядываясь на меня с укоризной: «ну чего ты лежишь, дурында? Там же наш человек!» Поднимаюсь с кровати, думая, что бы накинуть сверху, и замечаю рубашку Сережи, висящую на спинке плетёного кресла. Люблю спать голой, это чувство свободы, когда кожа дышит. Вчера было жарко, мы долго сидели на веранде, пили вино, потом... В общем, моя футболка безнадежно потеряна где-то в складках одеяла. Его клетчатая рубашка, мягкая от старых стирок, пахнет им, лесом и чем-то неуловимо домашним. Я накидываю ее, застегивая ровно на одну пуговицу где-то в районе груди. Рукава болтаются, подол доходит почти до колен. Выхожу на крыльцо. Утро на даче — это отдельный вид наркотика. Пахнет мокрой от росы травой, нагретым за ночь деревом и кофе. Он сидит за деревянным столом на веранде, в одних шортах, и читает. На носу всё те же солнечные очки, как в день нашей первой встречи. Солнце путается в его каштановых волосах, делая их золотистыми на концах. Он такой красивый сейчас, спокойный, что у меня внутри что-то сжимается. Рекс уже суетится у его ног, требуя порции любви. Серёжа отрывается от книги, переводит взгляд на меня, и его лицо озаряется той самой улыбкой. Не дежурной, а настоящей, от которой у глаз собираются морщинки. — Доброе утро, любимая, — говорит он так просто, будто дышит. Я подхожу сзади, обнимаю его за шею, утыкаясь носом в макушку. Пахнет шампунем и им. Он кладет свою руку поверх моей, переплетая пальцы. — Спал? — Как убитый, — он целует мои пальцы. — А ты чего вскочила? — Рекс разбудил. И солнце. — Я обхожу его и без спросу плюхаюсь к нему на колени. Он привычно откидывается на спинку стула, чтобы мне было удобнее, и его руки ложатся мне на талию, под рубашку. Пальцы чуть прохладные, гладят кожу, и по телу бегут мурашки. — А ты чего читаешь? Он показывает обложку. Ремарк. «Жизнь взаймы или У неба нет любимчиков». Грустно. — Она же очень грустная. — Нет. Живая. — Он закрывает книгу, откладывает в сторону. — Есть хочешь? — Хочу, чтобы ты меня так подержал. Минут пять. Мы молчим. Это не то молчание, когда не о чем говорить. Это то молчание, когда можно просто быть. Я смотрю, как на лужайку садится сорока, как Рекс лениво почесывает лапой ухо, как ветер чуть колышет занавески на окне. Он гладит мои бедра, и это успокаивает лучше любого снотворного. — Сереж, — вдруг говорю я, не подумав. — М? — А тебе не хочется... ну, чтобы всё было по-настоящему? Он чуть приподнимает бровь, заглядывая мне в глаза. — В смысле? Штамп в паспорте? Дети через пару лет? — Нет, — я морщу нос. — Детей пока не надо. Я про... про определенность. Он молчит пару секунд, обдумывая. Я чувствую, как его руки чуть сжимаются на моей талии. — А зачем? — наконец спрашивает он. — Мне и сейчас всё по-настоящему. Ты здесь, голая, в моей рубашке, сидишь на мне. Ты есть. Это реальнее некуда. — А если я уйду? — слова вылетают сами. Глупый вопрос из серии «а что, если?». Серёжа смотрит на меня серьезно. Очень серьезно. Так, что мне хочется зажмуриться. Впервые. — Если ты захочешь уйти, я тебя отпущу, — говорит он тихо. — Я не буду держать. Потому что если держать, ты задохнешься. Я же вижу. У меня ком в горле. Он всё понимает. Всё. Даже то, о чем я молчу. — Но пока ты здесь, — он поправляет мою рубашку на плече, — пока ты просыпаешься в моей постели и спишь с моей собакой, я буду делать всё, чтобы тебе было хорошо. Я обнимаю его за шею, прижимаясь к нему всем телом. Внутри так тепло, что, кажется, можно не есть неделю и не замерзнуть. — Я тебя никуда не отпускаю, — шепчу я в его плечо. — Просто чтоб ты знал. — Знаю, — он целует меня в висок. Мы идем готовить завтрак вместе. Я жарю яичницу на старинной чугунной сковороде, которая, кажется, помнит еще его бабушку. Он режет помидоры и сыр. Рекс сидит ровно посередине кухни, наблюдая за каждым нашим движением с таким видом, будто мы варим философский камень, а не яичницу. Периодически его слюни капают на пол, и Серёжа, не оборачиваясь, кидает ему тряпку. — Вытри, горе луковое. Рекс тряпку игнорирует, зато ловит кусочек сыра, который ловко кидает ему хозяин. После завтрака мы валяемся на большом диване в гостиной, под старым пледом. Работает телевизор фоном, но мы не смотрим. Он перебирает мои волосы, распутывая узелки, а я рисую пальцем узоры у него на груди. В доме пахнет яичницей, кофе и ленью. — А поехали на озеро? — вдруг предлагает он. — Сейчас? — А что тянуть? Через полчаса мы уже грузим в машину пледы, термос и бутерброды. Рекс прыгает на заднее сиденье первым, занимая всё пространство, и довольно скалится. В машине играет его (или уже наш) плейлист, состоящий из рока, Меладзе и Ланы Дель Рэй, мы поем в голос, фальшивя и перевирая слова. На озере никого. Вода теплая. В этом году июль жаркий. Я скидываю платье и бегу в воду, взвизгивая от холода. Он бежит за мной, догоняет, подхватывает на руки и целует. Рекс носится по берегу, лает на чаек и пытается спасти меня, до усрачки боясь воды. Потом мы лежим на пледе, мокрые и счастливые. Он гладит меня по ноге, и я чувствую, как под кожей разливается тепло. Не то, от которого хочется бежать. То, в котором хочется остаться. — Знаешь, — говорю я, глядя в небо. — Я, кажется, перестала бояться. — Чего? — Всего. Он поворачивается на бок, подпирает голову рукой и смотрит на меня. Взгляд скользит по моему лицу, по мокрым волосам, по родинке на ключице. — А зря, — усмехается он. — Бояться иногда полезно. Держит в тонусе. — А ты чего боишься? Он задумывается. — Боюсь, что ты снова наденешь эти свои дурацкие серьги, которые вечно цепляются за мои подушки. Я смеюсь, толкаю его в плечо. Он ловит мою руку, целует запястье, потом ладонь, потом каждый палец. — А если серьезно? — шепчу я. — А если серьезно, — он смотрит мне прямо в глаза. — Я боюсь только одного: что однажды ты посмотришь на меня и не улыбнешься. Я молчу. Потому что внутри опять этот проклятый ком. И я понимаю, что влюбилась. По-настоящему. Влюбилась так, как не планировала, как боялась, как считала для себя невозможным. — Не дождешься, — говорю я, широко улыбаясь. И тянусь к нему сама. Мы нежимся под палящим солнышком еще несколько часов, наслаждаясь друг другом. Вечером мы возвращаемся в дом. Пока он растапливает камин, я достаю бутылку вина. Мы сидим на полу, на пушистом ковре, прижавшись к дивану спинами. Пьём вино из стаканов, поскольку бокалы были разбиты ещё в прошлый приезд. Аккуратности, что мне, что ему не занимать. Он рассказывает, как в детстве ловил здесь мотыльков, а я слушаю и представляю маленького Сережу с банкой в руках. Огонь в камине потрескивает, тени пляшут по стенам, а Рекс дрыхнет на моих ногах, изредка подергивая лапами — наверное, видит сны. И вот тут я понимаю. Это не «может быть, любовь». Это она. Просто она не в рамках и не в клетке. Она в утреннем кофе, в мокрой шерсти Рекса, в Его рубашке на моем теле, в том, как Он смотрит, когда думает, что я не вижу. В том, что Он не пытается меня удержать, и именно поэтому я хочу остаться навсегда. Я поворачиваюсь к нему. — Сереж. — Да, любовь моя? — Я тебя люблю. Он замирает. Потом медленно поворачивается, и в его глазах отражается пламя камина и что-то такое бесконечно нежное, что у меня перехватывает дыхание. — Я знаю, — говорит он тихо. — Я давно знаю. — И молчал? — А смысл говорить то, что и так видно? — он улыбается и касается губами моего лба. — Я тоже тебя люблю. И никуда не отпущу. Я улыбаюсь. И впервые в жизни не хочу спорить. Это правда любовь. Не та, что требует клятв и штампов. А та, что сидит с тобой на веранде в трусах и чужой рубашке, читает книгу, делится собакой и не просит тебя быть кем-то другим. Только той, кто ты есть. Сегодня. Сейчас. Наверное, я зря метаюсь. Может, в этом человеке я нашла то, чего даже не искала — свободу быть собой, пока кто-то держит тебя за руку.