Пепел истинной связи

Белый потолок. Писк кардиомонитора. Запах антисептиков — резкий, чужой, не похожий ни на травы замка, ни на дым полей сражений. Чимин открыл глаза. Он лежал на больничной койке, тонкий, бледный, с трубками в руках и капельницей, вливающей что-то прозрачное в вену. Тело не слушалось — мышцы атрофировались, веки тяжелели, каждый вдох давался с трудом. Рядом — голоса. — Давление стабилизируется. — Пульс слабый, но ровный. — Он очнулся? Чимин-а? Ты слышишь меня? Голос мамы. Родной, испуганный, сквозь слёзы. Чимин попытался повернуть голову. Не получилось. Только глаза — медленно, с усилием — скользнули в сторону. Мама. Врачи. — Ты была в коме месяц, — сказала мама, вытирая слёзы. — Мы так испугались. Все приходят, спрашивают, ждут. Но врачи сказали — только родственники. Я никого не пускала. Чимин хотел ответить, но горло пересохло, и из груди вырвался только хрип. — Не говори ничего, — мама погладила его по руке. — Сейчас я позвоню ребятам. Она вышла в коридор. Чимин закрыл глаза. Внутри, под рёбрами, было пусто. Ни боли, ни тепла, ни чужого дыхания. Только тишина. И смутные, тающие образы, которые он уже не мог удержать. Мне снился сон, — подумал он. — Долгий. Странный. Там было холодно. И кто-то был рядом. Он не помнил лиц. Только запах — снега, мёда, чего-то тлеющего. Странно.

***

Первым пришёл Тэхён. Он влетел в палату, как ураган — растрёпанный, в растянутом свитере, с красными глазами. Остановился у кровати, посмотрел на Чимина — и замер. — Ты живой, — сказал он. Голос сорвался. Чимин кивнул — едва заметно, но Тэхён увидел. — Идиот, — Тэхён сел на край кровати, взял его за руку. — Месяц, Чимин. Месяц мы не знали, очнёшься ты или нет. Я каждый день звонил твоей маме. Она говорила: «Пока нет». А сегодня сказала: «Очнулся». Чимин сжал его пальцы — слабо, но Тэхён почувствовал. — Не говори ничего, — Тэхён вытер глаза рукавом. — Просто… просто не делай так больше. Хорошо? Чимин моргнул. Это было всё, что он мог. — Я принёс тебе цветы, — Тэхён показал на подоконник, где стояла ваза с белыми розами. — Ты любишь белые. Я помню. Чимин смотрел на розы и не мог вспомнить, говорил ли он Тэхёну о белых цветах. Но что-то в них было… знакомое. — Я посижу с тобой, — сказал Тэхён. — Никуда не уйду. Он сел на стул у кровати и не отпускал его руку.

***

Через полчаса пришёл Сокджин. Он вошёл тихо, без стука, в чёрной куртке. Посмотрел на Чимина, на его бледное лицо, на трубки. — Выглядишь плохо, — сказал он. — Спасибо, — прошептал Чимин. — Не за что, — Сокджин сел на стул. — Есть будешь? Я принёс суп. Мама сварила. Чимин удивился. — Твоя мама? — Она переживает, — Сокджин отвернулся. — Все переживают. Чимин смотрел на него и вдруг услышал внутри чужой голос: «Если вы умрёте, мне отрубят голову. А у меня мать и младший брат». Он замер. — Что? — спросил Сокджин, заметив его взгляд. — Ничего, — Чимин покачал головой. — Показалось. Странно, — подумал он. — Откуда эти слова?

***

Хосок прибежал запыхавшийся, в тренировочных штанах и растянутой футболке — видимо, сорвался прямо с репетиции. — Чимин-а! — он подлетел к кровати, схватил его за руку. — Ты очнулся! Ты правда очнулся! В его глазах блестели слёзы, но он улыбался — той самой улыбкой, которую Чимин знал. Тёплой, солнечной, настоящей. — Я так испугался, — сказал Хосок. — Мы все испугались. Чонгук… он каждый день приходил в больницу, сидел в коридоре, потому что врачи не пускали. Чимин почувствовал, как сердце сжалось. — Чонгук? — прошептал он. — Да, — Хосок вытер глаза. — Его вырвали по делам. Приедет как только сможет. — Он здесь? — голос Чимина дрогнул. — Будет, — Хосок кивнул. — Обязательно будет. Он погладил Чимина по голове.

***

Юнги пришел ближе к вечеру. Остановился в дверях, прислонившись к косяку. Смотрел долго. — Живой, — сказал он. — Живой, — ответил Чимин. Юнги сел на стул. — Я купил пианино, — сказал он. Чимин удивился. — Пианино? — Хочу научиться играть одную мелодию… не помню, где слышал. «Лунный свет», — Юнги смотрел в пол. Чимин почувствовал, как внутри что-то оборвалось. «Лунный свет». Он не знал этой мелодии. Но что-то в названии отозвалось болью. Там, в глубине, где таяли обрывки сна. — Красивое название, — сказал он.

***

Намджун пришёл, когда уже стемнело. Он вошёл тихо, без лишних слов, сел на стул у кровати и долго смотрел на Чимина. В его глазах — в этих спокойных, глубоких глазах — не было удивления. Только принятие. — Ты вернулся, — сказал он. — Вернулся, — ответил Чимин. — Как ты? — Жив. — Хорошо. Помолчал. Потом сказал: — Я рад, что ты очнулся. Чимин посмотрел на него. — Спасибо. Намджун кивнул, открыл книгу, начал читать. Чимин смотрел на него и вдруг подумал: «Он держал кристалл. В руках.» Откуда это? Он не знал. Но что-то было. Что-то тёплое. — Ты чего смотришь? — спросил Намджун, не поднимая глаз. — Так, — ответил Чимин. — Вспомнил кое-что. — Хорошее? — Не помню. Но кажется, да. Намджун кивнул и снова уткнулся в книгу.

***

Чонгук пришёл последним. Чимин услышал шаги в коридоре — тяжёлые, быстрые. Дверь открылась. И мир остановился. Чонгук стоял на пороге. Бледный, с тенями под глазами, в простой чёрной футболке. Волосы не уложены, руки дрожат. Он смотрел на Чимина. И Чимин вспомнил. Всё. Не постепенно. Не по кусочкам. Вдруг — как волна, как удар, как пламя, которое вырвалось из-под земли. Тронный зал. Холодный камень. Запах — тяжёлый, тёплый, металлический. «Ты — тот, кого мне обещали». Ночь. Дверь. «Я забыл, как улыбаться». Ритуал. Чёрное небо. Цепи. Дракон. «Я здесь. Я не уйду». Колыбельная в башне. Пианино. Первый поцелуй. Битва. Кровь. Пепел. «Я люблю тебя». «Моё сердце бьётся только для тебя». Пепел. Свет. Исчезновение. Чимин не заметил, как слёзы потекли по щекам. Чонгук увидел. Шагнул вперёд. Сел на край кровати. Взял его за руку. — Ты плачешь, — сказал он. Голос хриплый, сорванный. — Ты помнишь? — прошептал Чимин. Чонгук замер. — Что? — Ты помнишь? — повторил Чимин, сжимая его пальцы. — Замок. Дракона. Башню. Пианино. Чонгук смотрел на него. В его глазах — в этих тёмных, глубоких глазах — Чимин увидел растерянность. И боль. — Мне снились сны, — сказал Чонгук. — Каждую ночь. Там было темно. Холодно. И ты. Ты играл на пианино. Ты учил меня колыбельной. Ты сказал… — его голос сорвался. — Что я сказал? — прошептал Чимин. — Что твоё сердце бьётся для меня, — Чонгук посмотрел ему в глаза. — Я не знаю, откуда эти слова. Я не знаю, что это за сны. Но я искал тебя. Каждый день. Каждую ночь. Я приходил в эту больницу и сидел в коридоре, потому что не мог быть далеко. Чимин почувствовал, как слёзы текут сильнее. — Это не сны, — сказал он. — Это было. Всё было. Другой мир. Драконы. Ты был королём. А я был твоей парой. Чонгук замер. — Ты… — Я умер там, — перебил Чимин. — Вернулся сюда. Но я помню всё. Каждый взгляд. Каждое слово. Каждое прикосновение. Чонгук смотрел на него долго. Так долго, что Чимин начал бояться. — Я не помню, — сказал наконец Чонгук. — Но когда я смотрю на тебя, мне кажется, что я ждал тебя всю жизнь. Чимин притянул его к себе — слабо, больными руками, но Чонгук не сопротивлялся. Он упал грудью на кровать, обнял Чимина, уткнулся лицом в его шею. — Пахнет снегом, — прошептал он. — И мёдом. Как во сне. Чимин гладил его по волосам. — Это я, — сказал он. — Это всегда был я. Они лежали так долго. Чонгук не плакал — он просто дышал, слушая сердце Чимина. — Расскажешь? — спросил он. — Всё. Чимин улыбнулся сквозь слёзы. — По кусочкам, — сказал он. — Это долгая история. Чонгук поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Я никуда не уйду, — сказал он. Чимин закрыл глаза. Он не помнит, — подумал он. — Но он чувствует. Этого достаточно. Я вернулся не в тот мир. Я вернулся к нему. Это одно и то же. За окном больницы шумел Сеул. Мир, в котором не было драконов, магии и королевств. Но была любовь, которая прошла сквозь миры и не сгорела.