Лицейский пророк: Дорога в Париж

Ноябрь 1820 года, Санкт-Петербург В тот вечер Шерри возвращался в свою каморку затемно. Воздух был сырым и колким, небо над окраиной затянуло низкими тучами. В кармане его поношенного сюртука лежал тяжёлый кошель — плата французского дипломата, которого он выходил на прошлой неделе. Золото жгло карман. Подходя к покосившемуся дому, Шерри заметил у крыльца экипаж. Не простой извозчик — настоящую карету, с гербом на дверцах, запряжённую парой отличных лошадей. Кучер в ливрее скучающе поправлял сбрую. Из тени парадной шагнул человек. Щегольской сюртук, цилиндр, трость с золотым набалдашником. — Господин Шерри? — осведомился он с лёгким парижским выговором. — Armand de Beaumont, секретарь графа де Вильнёва. Граф желает видеть вас. Immédiatement. Шерри нахмурился: — Графу надобно лежать. Его лёгкие ещё слабы. — Дело не в здоровье графа, — перебил секретарь, оглядывая грязный двор. — Прошу вас. Шерри помедлил, но любопытство пересилило. — Я должен предупредить хозяйку, — ответил он сухо. — И захватить сумку с инструментами. — Cela ne sera pas nécessaire. Всё нужное вам предоставят. Шерри молча прошёл в дом, быстро поднялся к себе, переоделся в более приличный сюртук и сунул в карман ланцет с настойкой опия — на всякий случай. Карета покатила по мостовой. В особняке французского посольства его провели в небольшую гостиную, где у камина, укутанный в плед, сидел тот самый господин де Вильнёв. — Не вставайте, граф, — остановил его Шерри. — Вам вредно. — Préjudiciable? — Де Вильнёв усмехнулся. — Мой дорогой спаситель, после того как вы вытащили меня с того света в этой… как её… вонючей дыре, мне уже ничего не вредно. Asseyez-vous, прошу вас. Вина? Кофе? Шерри отрицательно покачал головой, присаживаясь на краешек стула. Каминный свет играл в его волосах, делая их похожими на расплавленное золото. Бледная кожа казалась ещё белее на фоне тёмного сюртука, а голубые глаза отражали языки пламени. Де Вильнёв замер, разглядывая его. — Je me suis renseigné sur vous, — начал он тихо. — Вы из знатнейшей семьи, лучший ученик Лицея. А живёте хуже последнего мастерового. Pourquoi? Зачем? Шерри поднял на него спокойный взгляд: — Я не мог носить мундир и славить Отечество на балах, пока оно гниёт заживо в своих трущобах. Моя война — здесь. Против боли и смерти. — Contre la mort… — Глаза де Вильнёва блеснули. — Хорошо сказано. А что, если я предложу вам войну в другом месте? Во Франции. В Париже. Шерри насторожился: — О чём вы, граф? — De la France, mon ami. О нашем короле. Людовик Восемнадцатый стар, болен и окружён придворными, думающими лишь о выгоде. Ему нужны не льстецы, а честные люди. Вы спасли меня, не спрося о кошельке. Вы лечили меня, как лечили бы любого мужика в своём бараке. Таких, как вы, je n'ai jamais rencontré. Он подался вперёд: — Venez avec moi à Paris. Я предлагаю вам место личного лекаря при моём доме. И… — он сделал паузу, — возможность однажды предстать перед его величеством. Король страдает подагрой и меланхолией, и придворные эскулапы только разводят руками. Им не хватает простоты и смелости. Того, что есть у вас. В гостиной повисла тишина, нарушаемая лишь треском поленьев. Шерри смотрел на огонь, и перед его мысленным взором проносились картины: холодный кабинет отца, брезгливое лицо секретаря у его дома, запах гноя и хвои в госпитале — и вдруг яркий, шумный Париж, блеск свечей, шелест шёлка. — Je ne connais pas la cour de France, — тихо сказал он. — Я буду там чужим. Русским. — Vous serez mon Russe, — твёрдо ответил де Вильнёв. — И, простите за откровенность, вы и здесь чужой. Среди своих вы стали изгоем. Зачем вам эта Голгофа, если можно нести своё милосердие туда, где оно истинно нужно? Шерри молчал долго, потом спросил: — Что я должен буду делать? — Soigner. Apprendre. Смотреть и молчать, когда потребуется. Et peut-être, un jour — сказать правду тому, кто привык слышать только ложь. Шерри перевёл взгляд на свои руки — руки лекаря, покрытые мелкими шрамами и мозолями. — Мне надобно время. — Nous avons trois jours avant le départ, — кивнул де Вильнёв. — Подумайте. Mais souvenez-vous: parfois le destin ne frappe qu'une seule fois. Секретарь проводил Шерри до кареты. Ночной Петербург плыл за окнами, холодный и равнодушный. Шерри сжимал в руке кошель с золотом и думал о том, что через три дня он либо навсегда покинет эту промозглую красоту, либо останется в ней доживать свой век. Дома, в своей каморке, он достал с полки потрёпанный томик стихов, подаренный когда-то Александром. Открыл наугад. Строчки прыгали перед глазами: Пока не требует поэта К священной жертве Аполлон, В заботах суетного света Он малодушно погружён… Шерри усмехнулся. Он не поэт. Он лекарь. Но, кажется, его Аполлон — милосердие — наконец-то потребовал его к ответу. За окном завывал ветер, принося с Невы тот самый горьковатый, пьянящий запах полыни. Запах прощания. Или начала новой дороги. Он закрыл книгу и посмотрел на маленький узелок, который предстояло собрать. Le choix était fait.