Лицейский пророк: Дорога в Париж

Декабрь 1820 года, Париж Париж встретил Шерри мокрым снегом и запахом кофе. После Кронштадта, после качки и тесной каюты, твёрдая земля казалась чудом. Де Вильнёв, совсем оправившийся от болезни, сам встретил его на пристани. — Mon cher Cherri! — воскликнул он, обнимая русского лекаря прямо под хлопьями мокрого снега. — Bienvenue en France! Карета везла их по улицам Парижа. Шерри смотрел во все глаза на дома, на вывески, на прохожих. Всё было иным — и в то же время странно знакомым по книгам и лицейским урокам. — Вы остановитесь у меня, — говорил де Вильнёв. — А там видно будет. Я уже говорил о вас кое-кому при дворе. — Кому? — насторожился Шерри. — Некоторым людям, — уклончиво ответил дипломат. — Laissez faire. Шерри поселили в небольшой, но уютной комнате в особняке де Вильнёва. Впервые за два года у него была настоящая постель, чистое бельё и горячая вода. Он отмывался от петербургской грязи и чувствовал, как вместе с грязью сходит что-то ещё — старая усталость, старая боль. Слухи о молодом русском лекаре с золотыми волосами и глазами цвета неба, похожем на ангела, поползли по Парижу. Le russe blond — так его называли в салонах. А через две недели в особняк де Вильнёва прибыл посыльный из Тюильри. Le Roi желал видеть русского лекаря. Шерри стоял пред дверями королевских покоев и чувствовал, как колотится сердце. На нём был новый сюртук, волосы убраны назад — но несколько золотых прядей всё равно выбились и падали на лоб. Двери распахнулись. — Sa Majesté vous attend, — произнёс церемониймейстер. Шерри переступил порог. В кресле у камина сидел грузный мужчина в тёмном сюртуке. Подагра и годы согнули его, но глаза — умные, живые, цепкие — смотрели на вошедшего с интересом. — Approchez, jeune homme, — голос у короля был низким и усталым. Шерри подошёл и поклонился, как учили в Лицее — ровно настолько, насколько требовал этикет. — Regardez-moi, — велел король. Шерри поднял глаза. Свет от камина упал на его лицо. И Людовик замер. Перед ним стоял юноша — нет, уже молодой мужчина — с кожей белее версальского мрамора и волосами, что в отсветах пламени горели чистым золотом. Глаза его были такой синевы, какую Людовик видел лишь на полотнах старых мастеров. — Mon Dieu, — выдохнул король. — Откуда вы взялись, словно свет среди зимы? Шерри растерялся: — Из Петербурга, ваше величество. Я лекарь. — Лекарь, — повторил Людовик, не сводя с него глаз. — Да, мне говорили. Подойдите ближе. Шерри сделал шаг вперёд. Король протянул руку — не для поцелуя — и коснулся его щеки. Шерри замер, не смея шевельнуться. — Такая бледная кожа… Точно мрамор, что ожил. И эти глаза… Вы словно сошли с небес, а не из этой промозглой России. Шерри не знал, что ответить. Король убрал руку и откинулся в кресле. — Говорят, вы умеете лечить. Посмотрим. У меня старая болезнь, с которой не могут сладить все эти шарлатаны в париках. Si vous m'aidez… я не забуду этого. — Я сделаю всё, что в моих силах, ваше величество, — тихо ответил Шерри. И начал осмотр. Пальцы его — лёгкие, уверенные, тёплые — касались опухших суставов, прощупывали пульс. Людовик не сводил с него глаз. Следил за каждым движением, за каждым наклоном золотой головы. — Вы не боитесь меня, — сказал он вдруг. Шерри поднял глаза: — Я лекарь, ваше величество. Я не имею права бояться больного. — Все боятся. Придворные, министры, даже стража моя. А вы — нет. — Я видел смерть слишком близко, ваше величество, чтобы бояться живых. Людовик усмехнулся: — Оставьте мне рецепт ваших снадобий. Et revenez demain. Я хочу, чтобы вы лечили меня. Только вы. — Как прикажете, ваше величество. Когда он уходил, Людовик смотрел ему вслед. Золотые волосы мелькнули в дверях и исчезли. — Quelle beauté… — прошептал король, оставшись один. Шерри приходил во дворец каждый день. Сначала лишь для лечения, потом — чтобы просто говорить. Людовик, уставший от лести и интриг, находил в русском юноше нечто необыкновенное. Шерри говорил с ним просто, как с больным, а не как с помазанником Божьим. — В Петербурге, — рассказывал он однажды, — есть поэт, Александр. Он пророчил мне иную долю. Говорил: «Ты будешь велик, Шерри. Быть может, даже короли падут к ногам твоим». Мы смеялись тогда. — Et voilà, — тихо ответил Людовик. — Судьба смеётся иначе, чем мы. А сам смотрел, как каминный свет играет в золотых волосах, и думал: судьба иногда дарит странные дары. Однажды вечером, когда Шерри уже собрался уходить, король остановил его: — Restez. Ещё немного. Шерри замер у двери. — Садитесь, — Людовик указал на кресло подле себя. — Я хочу спросить вас. Шерри послушно сел. — Вы знаете, что говорят о вас при дворе? — Знаю, ваше величество. Что я выскочка и шарлатан. Людовик усмехнулся: — Говорят также, что вы прекрасны, comme un ange du matin. — Он помолчал. — Я тоже так думаю. Шерри покраснел. Краска залила бледные щёки — и это было так красиво, что у Людовика перехватило дыхание. — Ваше величество… — Молчите, — мягко остановил его король. — Je suis vieux, je suis malade. У меня нет иллюзий. Mais quand je vous regarde… мне кажется, что Бог всё же есть. И что он посылает утешение тем, кто давно уже не ждёт. В камине трещали дрова. Шерри смотрел на короля и видел не монарха — усталого, больного человека, что протягивал ему руку. — Я ни о чём не прошу, — тихо сказал Людовик. — Просто будьте рядом. Lechez mich. Говорите со мной. Позволяйте смотреть на вас. C'est tout. Шерри молчал. А потом — сам не зная, как решился — протянул руку и коснулся его щеки. Так же, как король коснулся его в первый день. — Je reste, — прошептал он. — Я останусь. Людовик перехватил его руку, прижал к губам — и замер, глядя в глаза. — Cherri… — Да, — ответил Шерри одними губами. И тогда Людовик потянулся к нему — медленно, словно давая время отстраниться. Шерри не отстранился. Их первый поцелуй был тихим, как снег за окном. Губы короля — сухие, тёплые, осторожные — касались губ Шерри словно молитву. А Шерри, закрыв глаза, чувствовал, как тает внутри что-то давно застывшее. За окнами Тюильри падал снег — первый парижский снег в его жизни. Белый, пушистый, совсем не похожий на петербургскую крупу. И пахло от него не полынью — чем-то новым. L'amour.