Как соблазнить наследного принца?

      Солнце палило нещадно, и стояла такая жара, какой на землях Бхараты не видели, кажется, лет сто. На памяти Накулы, по крайней мере, такого никогда не было, и он бы отдал даже душу просто за то, чтобы это пекло наконец-то закончилось. А ведь до сезона дождей было меньше месяца! Пока что ничто не указывало на то, что хотя бы капля прольётся с небес в ближайшее время и даст немного влаги рассохшейся земле. Накула уже шутил, что это всё вина Арджуны, который прогневал богов, когда использовал Гандиву, чтобы уладить несколько пограничных споров. Мол, больно часто полагался на божественное оружие и всё такое, но, по слухам, в Хастинапуре Дурьодхана уже раз десять отправлял Карну разбираться с аналогичными проблемами у себя, а тот использовал Виджаю, собственный божественный лук. Поэтому вариантов было несколько: либо Небеса разозлил именно Арджуна, которому на роду было написано притягивать к себе неприятности, либо это всё вина Карны, который до сих пор оставался сыном возничего и пользовался оружием, либо виноваты были оба, либо, что наиболее вероятно, ни Арджуна, ни Карна были вообще не при чём, и Накула пытался свалить на них то, что было связано с чем-то другим.       В конюшнях было ещё жарче, чем на улице, стояла страшная духота, и Накула, всегда проводивший в них по полдня, сегодня быстро накормил своих любимцев, дал им вдоволь напиться воды и поспешил выбраться на воздух. Дыхание тут же спёрло от жара, и принц, ускорившись, вернулся во дворец. Там было чуть-чуть прохладнее от камня и мрамора, но Накула был почти на сто процентов уверен, что если такая погода продлится ещё несколько недель, то он добросовестно отойдёт в мир иной и, возможно, даже не извинится на это самоуправство перед старшим братом. К слову о нём.       Стоило Накуле подумать о Юдхиштхире, как он тут же увидел его во внутреннем дворе. Поразительно, но тот спокойно лежал среди подушек под раскидистым баньяном, и жара его как будто совсем не тревожила, хотя даже служанка, только что поднёсшая ему тарелку с фруктами, явно изнывала, и по её смуглому лицу катились капельки пота. Юдхиштхира же выглядел, как всегда, идеально: он читал какое-то письмо, на его губах играла лёгкая полуулыбка, а волосы были слегка влажными, но, судя по всему, от недавно принятого омовения, а не от пота. Словно почувствовав на себе взгляд, Дхармараджа поднял голову и огляделся, а когда увидел Накулу, приветливо улыбнулся и кивнул ему, сделав рукой приглашающий жест. Вновь выходить во двор Накуле страшно не хотелось, но отказываться от предложения царя было как-то неприлично, поэтому пришлось мысленно вздохнуть и двинуться к баньяну, максимально быстро преодолев самое солнечное место.       — Даже не помню, когда я в последний раз видел тебя отдыхающим, старший брат, — заметил Накула, опускаясь на подушку напротив и подхватывая изящными пальцами виноградинку с подноса. — Обычно ты весь в работе.       — Ну так я и работаю, — Юдхиштхира бегло оглядел текст письма ещё раз. — Как ты думаешь, что это и от кого?       — Понятия не имею, — он ловко закинул виноградину в рот и сразу же взял следующую. — Особенно, если это не касается войны или новых украшений из, например, Гандхары или Мадры.       — Нет, это не война и не украшения, — проводив взглядом виноградинку, исчезнувшую во рту брата, Юдхиштхира протянул ему письмо. — Держи, прочитай сам. И скажи, что думаешь.       Накула заинтересовался, тут же забыв про жару, и вытер руки о край своего дхоти, краем глаза видя, как старший брат при этом неодобрительно покачал головой. Принц только хмыкнул и взял письмо, внимательно читая. «Юдхиштхире, махарадже Индрапрастхи, старшему из Пандавов.       Здравствуй, кузен. Первым делом хочу узнать: у вас так же печёт или это только на Хастинапур нашло такое бедствие? Если да, то как вы с этим справляетесь, потому что у нас даже просто дышать невозможно. Духшасана постоянно ноет, что ему душно и жарко, как будто я могу что-то с этим сделать. Карна предложил облить его водой, когда тот будет в своей любимой одежде, но, во-первых, жалко на него воду тратить, во-вторых, он будет орать ещё громче, если к жаре добавятся его пострадавшие тряпки. Думаю, ты понимаешь, что у нас всё по-прежнему. Отец почти не выходит из своих покоев, и мне пришлось взять на себя большую часть его работы. Впрочем, пишу я тебе по другому поводу.       Через неделю в Хастинапуре будем отмечать праздник. Ганга Дашахара, если вдруг ты забыл из-за этой гадкой погоды, что выедает весь мозг. Отец попросил меня позвать моих кузенов из Индрапрастхи, что я сейчас и делаю, когда пишу тебе это письмо. Мы много лет не собирались на праздники под одной крышей, и я не знаю, стоит ли вообще начинать и не вызовет ли это новых разногласий. Мы хорошо существуем на разных концах земель Куру, и лишь боги ведают, что случится, если вы, пятеро Пандавов, приедете сюда и встретитесь с сотней Кауравов. Я так и сказал отцу, но он жаждет увидеть «сыновей его любимого брата Панду», о котором за последние годы едва ли вспоминал, но это его проблемы, а я лишь передаю тебе эту информацию. Ты можешь отказаться, и, наверное, все поймут, хотя какой-нибудь старый советник отца вроде Читамбары (помнишь его, возможно? Он ещё при нашем прадеде Шантану, кажется, заседал и был таким же старым как сейчас) наверняка скажет, что неприлично отказываться от приглашения родственников, не по дхарме правителя, кшатрия и всё такое, но мне не нужны конфликты в МОЁМ доме, поэтому если кто-то вроде Бхимы, например, не сможет держать себя в руках, увидев моё красивое лицо, то лучше оставайтесь дома. Я не хочу, чтобы праздник превратился в резню. Да, это говорю я, и за меня письмо пишет не Викарна, хотя он очень порывался, считая, что у меня получается слишком фамильярно и непочтительно. Извините, дорогой праведный брат Юдхиштхира, если чем-то оскорбил, но я тоже, как и вы, предпочитаю говорить правду в таких вещах.       В общем, больше мне сказать нечего. Хотите — приезжайте, но ведите себя прилично и будьте готовы к долгим речам отца, потому что при вас он наверняка ударится в воспоминания о покойном дяде Панду. На мой взгляд, это скорее лицемерие, раз уж до этого он почти не говорил о нём, но тебе виднее, хочешь ли ты слушать всё это и заодно проводить вечер в моей компании. Напиши ответ, если вы поедете, чтобы мы подготовили для вас покои, где вы сможете переночевать.

Дурьодхана, наследный принц Хастинапура»

      Накула дочитал письмо и хмыкнул. Это было так непохоже на стиль Дурьодханы, что действительно можно было подумать, что писал Викарна или хотя бы Видура, но нет, между строчек всё-таки скользила та самая знаменитая агрессивная язвительность их кузена.       — Как красиво он сделал акцент на «моём доме», — заметил Накула, ещё раз перечитывая этот отрывок. — Прямо видно, как напоминает, кто в Хастинапуре хозяин. Что бы ни говорили, старший брат, а Дурьодхану изменить сложно, если вообще возможно.       — Он такой, какой есть, Накула, — улыбнулся Юдхиштхира, забирая письмо и внезапно прижимая его к груди. — Я молюсь, чтобы до конца жизни мне пришлось получать только такие послания. Чтобы мы не встретились на поле боя, а продолжали приглашать друг друга на праздники, попутно жалуясь на то, что нельзя испортить чьи-то тряпки, иначе будет истерика. Ты мог хотя бы подумать о таком ещё какие-то лет пять назад? Чтобы Дурьодхана спокойно писал о том, как Карна предлагает облить водой Духшасану? Нет, это было лишь мечтой, а теперь, погляди, мы спокойно существуем бок о бок, торгуем, ведём деловую переписку. Деловую с элементами личного. Это так прекрасно, Накула, что у меня на душе небывалый покой.       — Интересно, а почему он подписался как наследный принц Хастинапура, но не добавил к этому, что он ещё и старший Каурава? — Накула вытянул в шею, снова заглядывая в письмо. — К тебе-то он обратился как к старшему из Пандавов.       — Потому что даже Дурьодхана понимает больше, чем иногда показывает, — вздохнул царь. — Он помнит и всегда помнил, что старшим в роду Куру являюсь я. Всего на несколько месяцев, но тем не менее. И хоть мы и Пандавы по отцу, но происходим из того же рода, поэтому мы тоже Кауравы. Должно быть, Дурьодхане внезапно стало неловко писать, что он старший, так как это не есть правда.       — Не припоминаю, чтобы раньше его волновали такие вещи, — весело фыркнул принц, развалившись на подушках и сладко потянувшись. Поразительно, но под баньяном почему-то было не так жарко, как в других местах.       — Многое изменилось, — кивнул Юдхиштхира, — и это в том числе. Мне всё равно, как меня называют, и я считаю себя в первую очередь сыном Панду, но коли Дурьодхана добровольно сложил с себя статус старшего в роду… С другой стороны, он ведь не обратился так ко мне, верно? Может, ещё через пять лет мы дойдём и до этого. Особенно, если совместные праздники станут традицией.       — А там, может, и трон Хастинапура тебе уступит, — сощурился Накула.       — Мне не нужен его трон, — отрезал Юдхиштхира. — И я никогда не потребую его, хоть и имею на него все права по закону. Наш отец хотел бы этого, и если бы он сейчас внезапно вернулся к жизни, узнав, что в Хастинапуре правит его слепой брат, а наследным принцем является Дурьодхана… Что ж, думаю, его бы это расстроило. Помню, мне было лет семь, когда отец говорил о том, что однажды я буду править царством Куру, а за моей спиной будут стоять сто четыре моих брата. Но отец ошибался, а теперь у нас есть Индрапрастха. Мы построили её своими руками, она молода и чиста, и я не хотел бы, чтобы здесь правил какой-то наместник, даже самый добропорядочный и следующий дхарме. Она наша, и меня устраивает статус царя здесь, а Дурьодхана пускай правит Хастинапуром, как всегда и мечтал.       — Ты слишком добр, брат Юдхиштхира, — улыбнулся Накула, прильнув щекой к его бедру, как всегда делал в детстве, когда искал защиты и ласки от старшего.       — Многие так говорят, — Юдхиштхира не отстранился и даже осторожно запустил пальцы в шелковистые и густые волосы младшего брата, слегка поглаживая его, как большого котёнка. — Для кого-то это слабость, но это мой путь, и меня он вполне устраивает.       — Но что ты всё же думаешь насчёт праздника? — Накула поднял глаза. — Мы поедем или… не будем так рисковать? Всё-таки это по-прежнему Кауравы… Нет, мне, безусловно, было бы очень интересно глянуть, что там у них да как, но я беспокоюсь насчёт Арджуны и Бхимы. Там ведь будут Дурьодхана, Духшасана, Карна и другие. Я солидарен с Дурьодханой в том, что резни не хотелось бы в такой день.       — Ну мы же не варвары и не разбойники, в конце концов! — вдруг звонко рассмеялся Дхармараджа, что делал не так уж часто и только в кругу семьи, когда ему было особенно комфортно. — Резня — это слишком громкое слово. Да, может возникнуть конфликт, могут быть разногласия, но ни Бхишма, ни Видура, ни Дрона — никто не позволит пролить кровь на празднике. Я уже знаю, как отвечу. И я приму приглашение брата Дурьодханы, потому что нам эта поездка тоже пойдёт на пользу. К тому же… я пока не оставляю надежды на как можно более плодотворное сотрудничество в будущем. Однажды Дурьодхана станет царём, а договариваться лучше с наследным принцем, чтобы в случае чего царь Дхритараштра вмешался, пока может.       — Тогда надо будет порадовать братьев грядущим путешествием, — увидев, что Юдхиштхира взял с тарелки самый спелый и сочащийся соком кусочек манго, Накула решил рискнуть и воспользоваться мирным и добродушным состоянием старшего брата, потянувшись к его руке и нагло открыв рот.       — Никакого почтения к трапезе царя в этом доме, — покачал головой Юдхиштхира, но протянул манго прямо Накуле, после чего резко отдёрнул руку. — Накула! Кусаться — это уже перебор.       — Прости, Дхармараджа, не удержался, — хихикнул принц, облизываясь и совершенно не раскаиваясь, после чего сел. — Пойду поищу Сахадеву. Хочу, чтобы он первым узнал, куда мы едем. Думаю, он точно будет в восторге. Кстати, старший брат, а что это у тебя такое красивое на запястье?       На правом запястье Юдхиштхиры действительно был надет дивной красоты браслет: золото высшей пробы с инкрустированными в него огненно-красными рубинами и мелкими алмазами между ними. Сравнительно недавно махараджа Индрапрастхи наконец-то понял, что внешний вид для царя играет не меньшую роль, чем его праведность и принимаемые решения, поэтому под чётким руководством Накулы начал носить более дорогие и изысканные ткани, дополняя свои образы различными украшениями. После этого Юдхиштхира, и без того всегда царственный и прекрасный, стал выглядеть ещё лучше, и Накула как-то даже пошутил, что такими темпами Дхармараджа скоро превзойдёт его по красоте, чего четвёртый из Пандавов не выдержал бы, и его чувственная натура была бы в ужасе. Юдхиштхира, узнав об этом, только рассмеялся и сказал, что ни в коем случае не претендует на роль главного красавца Бхараты, уступая это почётное место Накуле. И вот сейчас этот самый Накула увидел у брата безумно красивый браслет, который наверняка очень хорошо смотрелся бы и на его запястье…       — А, ты об этом? — Юдхиштхира повертел рукой, рассматривая украшение. — Это было среди даров от послов из Каши, которые были тут в прошлом месяце. Безделушка, но симпатичная. Это было самое интересное из того, что они привезли, потому что остальное всё слишком вычурное. Даже массивные золотые браслеты, которые обычно так любит Бхима, ему в этих подарках не пришлись по вкусу.       — Старший брат, а тебе не кажется, что… ну… тебе этот браслет вообще не подходит? — поинтересовался Накула. — Он очень плохо сочетается с твоими… чакрами, как сказал бы Сахадева. Зато, чисто гипотетически, мне он подошёл бы идеально! И даже под цвет глаз! Какая жалость, что ты заметил его раньше.       — Но у тебя же карие глаза, как и у меня, — с улыбкой сказал Юдхиштхира, уже чувствуя, к чему всё идёт.       — Это не имеет значения, ведь главное, что его энергия идеально сочетается с моей! — Накула едва не облизывался, глядя на сверкающее украшение. — Но ты не подумай, старший брат, я ни в коем случае не претендую на твои браслеты!       — Лотос мой, ты в самом деле считаешь, что я ничего не понимаю? — Юдхиштхира посмотрел на него с той самой нежностью, которую всегда дарил только им с Сахадевой, хотя и Бхиму с Арджуной, разумеется, любил не меньше. — Раз уж так нравится, можешь забрать, я переживу. Хотя иногда ты честно удивляешь меня. Вроде, взрослый мужчина, принц и воин, а до сих пор не лучше подростка.       Хоть Юдхиштхира и поворчал, но после этого спокойно снял браслет с запястья и отдал его младшему брату. Накула едва не взвизгнул, хватая украшение и тут же надевая его на собственную руку. Глаза принца теперь сияли не меньше камней в браслете, и он с трудом удержался, чтобы не кинуться с объятиями на шею царя, но он уже и так получил от него поглаживания по голове, манго и внеплановый подарок, поэтому решил не наглеть ещё больше и встал, без подобострастия поклонившись. Юдхиштхира слегка наклонил голову, принимая его прощание, после чего вновь опустил глаза в письмо, явно намереваясь прочитать его ещё парочку раз.       Накула оставил старшего брата в покое и отправился на поиски младшего, своего близнеца. В это время суток тот мог быть в библиотеке, работая и заодно скрываясь от удушающей жары, ведь стоило принцу отойти от чудесного баньяна, как он снова начал задыхаться. Это определённо была какая-то магия, иначе он не мог объяснить, почему только одно место в этом чёртовом городе не пыталось изжарить их насмерть. Страшно было даже представить, как они преодолеют двухдневный переезд до Хастинапура под палящим солнцем. Если, конечно, Юдхиштхира не поступит мудрее, решив ограничиться только пятью колесницами, чтобы домчать до пункта назначения за сутки. В конюшнях Индрапрастхи были кони из Синдху, способные преодолеть эти двенадцать йоджан за день, и Накула надеялся, что именно так они поступят, а обозы с подарками для царской семьи Хастинапура могли приехать и на день позже, так как негоже царю пылиться на дороге двое суток в такую погоду. Даже Дурьодхана поймёт, если дары прибудут уже после гостей. С другой стороны, насколько хорошей идеей было так гнать бедных животных, которым жара тоже не приносила удовольствия? Накуле совсем не хотелось, чтобы его любимцы отдали душу Яме где-нибудь по пути в Хастинапур. Тем более, многих из них он помнил ещё жеребятами, которых лично выхаживал.       Заглянув в библиотеку, Накула широко улыбнулся. Как он и предполагал, брат-близнец был там, зарывшись с головой в какие-то свитки, что-то выписывая и бормоча себе под нос. Наверняка составлял очередной гороскоп или что-то вроде того. Даже здесь воздух был густой и неподвижный, пропитанный запахом сандаловой пасты, старого пергамента и каких-то благовоний. Лёгкой походкой Накула практически подплыл к столу, где на низком сиденье, скрестив ноги, сидел самый младший принц. Перед ним был разложен какой-то огромный трактат, а его глаза бегали по строкам, будто что-то выискивали.       — …если Чандра в этом положении, а Брихаспати ретрограден в третьем… О, великие риши, это же катастрофа для урожая кунжута… — явно самому себе сказал Сахадева, начиная что-то писать с ещё большим рвением.       Накула, в свою очередь, не дожидаясь приглашения, уселся прямо на какой-то трактат о… чём-то, что было интересно только Сахадеве и, возможно, немного Юдхиштхире, который периодически о чём-то спрашивал их главного и единственного астролога в семье, хотя Накула подозревал, что царь мало что в этом понимал и интересовался только ради приличия.       — Накула! — возмущённо воскликнул Сахадева. — Ты только что сел прямо на «Сурья-сиддханту»! Это важнейший трактат, это… это…       — Тише, тише, книжный червь, — отмахнулся Накула. — Ничего с твоим драгоценным трактатом не случится. Ну, почти ничего. Может, помнётся слегка, но тебе ведь не жалко для брата. Кто же виноват, что у тебя весь стол барахлом завален. Как ты тут вообще дышишь? На улице жара невыносимая, но тут же пыль веков, плесень открытий…       — Ты мне мешаешь, Мадрейя, — процедил Сахадева, явно порываясь выдернуть драгоценный трактат из-под задницы брата, но боясь повредить его.       — Ты мне мешаешь, Мадрейя, — передразнил Накула. — Раз уж мы теперь общаемся так, то что ты там вообще делаешь, Мадрипутра? Юдхиштхира опять попросил узнать, не будет ли завтра конца света, потому что вчера за ужином у него пересолили рис?       — То, чего ты не понимаешь, — буркнул младший Пандава, поглядывая на конец трактата, на котором брат слегка поёрзал. — Я занят, ты чего хотел? Говори или прекрати отвлекать меня. Если у тебя нет работы, то это не значит, что её нет у других.       — Нас скоро ожидает весьма интересная семейная поездка, — заулыбался Накула, закинув ногу на ногу.       — Правда? — немного растерялся Сахадева. — Куда?       — Ну… Неужели твои Сурья-что-то-там не рассказали тебе? — Накула захлопал глазами, а Сахадева резко выкинул вперёд руку и ущипнул близнеца за бок. — Ай! Подлый ход, очень подлый.       — Говори нормально, Накула, — поторопил Сахадева. — Я не изучаю каждое грядущее решение нашего старшего брата.       — В Хастинапур, — не стал и дальше мучить его Накула, с удовольствием наблюдая за реакцией брата. — На празднование Ганга Дашахары. Сам Дурьодхана пригласил. По просьбе отца, конечно, но Юдхиштхира сказал, что мы едем, полезно будет.       — Надо просчитать вероятность возникновения проблем… — обеспокоенно пробормотал Сахадева, уже хватаясь за какой-то новый свиток. — Вдруг… А если… Чёрт, времени мало, надо высчитать, в каком положении будет Чандра…       — Ты слишком переживаешь, — вздохнул Накула и вдруг покрутил запястьем перед носом младшего брата. — Смотри, Саха. Как думаешь, что это?       — Очередной браслет, как я вижу, — сухо сказал Сахадева, отодвинув его руку своим стило, которое так и держал в пальцах. — В нашей комнате скоро пройти будет невозможно, не наступив на бесконечные кучи твоих побрякушек. Клянусь, после первого раза, когда я запнусь и что-нибудь уроню, я перееду в другие покои, и ты будешь жить один.       — Но это не просто браслет, брат мой! — воскликнул Накула и практически подпрыгнул, отчего трактат под ним жалобно хрустнул, и Сахадева болезненно зажмурился. — Это подарок Юдхиштхиры!       — Скажи прямо, что выпросил его, — вдруг хмыкнул Сахадева. — Юдхиштхира в жизни не стал бы тебе ничего дарить, ведь у тебя сегодня не день рождения, и мы ничего не празднуем. Значит, ты увидел его и, как маленький, начал клянчить, пока наш праведный старший брат не сжалился. Поверь, Накула, однажды ты так разоришь всю царскую казну, и Юдхиштхире придётся отправить тебя работать на рудники, чтобы ты отрабатывал потраченные деньги.       — Не говори глупостей, — фыркнул Накула, хотя до конца не был уверен, мог ли такой сценарий оказаться реализуемым. — Брат Юдхиштхира меня обожает, а все свои вещи я покупаю на собственное жалованье принца Индрапрастхи. Хотя, справедливости ради, оно маловато, как по мне… Можно было и небольшую надбавку за красоту сделать. Бхима вон в два раза больше получает.       — Ну так Бхима наследный принц, конечно, — Сахадева продолжил что-то записывать. — Ему по статусу положено. Если бы ты научился экономить и не тратить всё за полмесяца, чтобы брать потом в долг у меня, то тоже мог бы со временем разбогатеть. К слову об этом… Ты так и не вернул мне три золотых, которые брал в прошлом месяце на очередную ерунду, которую я даже не видел.       — Как это не видел?! — Накула притворно схватился за сердце. — Саха, ты меня обижаешь. А как же тот великолепный шёлк, что мне прислали из Мадры в том месяце? Вспомни: дхоти цвета топлёного масла с медовым отливом. С широкой каймой из чистого золота по краю. И…       — О боги, я вспомнил, — Сахадева закрыл лицо руками и покачал головой. — И вот за эти тряпки ты отдал сумасшедшие деньги. Да ещё и у меня взял в долг.       — Но к нему же шла уттария, а я дополнительно покупал ещё и украшения, — возразил Накула, — и я клянусь, что скоро всё тебе верну. Тебе-то на что свои сбережения тратить?       — Действительно, — Сахадева вздохнул и кивком указал на выход из библиотеки. — Тебе пора. Мне правда ещё нужно много всего сделать, особенно, перед такой поездкой. Это большой риск, и я должен убедиться, что благоприятный исход выше восьмидесяти процентов. Потому что если он окажется меньше, мне придётся разочаровать этим старшего брата.       — Зануда, — Накула наконец-то слез с трактата, и младший Пандава мгновенно схватил его, убирая со стола, чтобы никто больше не изъявил желания посидеть на нём и окончательно испортить. — Но всё же… Как ты сам думаешь, это хорошая идея? Мы давно не были в Хастинапуре лично, а там будут все Кауравы.       — Это большой риск, — честно ответил Сахадева, потирая виски, — но Юдхиштхира прав в том, что это ещё и возможность. Мы две части одного царства, мир между которыми держится на честном слове, и если получится эти отношения укрепить, то… Это никому не повредит. Однако есть и вероятность, что этот визит только всё испортит, и мы вернёмся к тому, с чего когда-то начали. Надеюсь, Дурьодхане и его братьям хватит ума ничего не испортить. Юдхиштхира расстроится, если праздник превратится в новую войну.       — Может, ему стоило бы спросить совета у Кришны? — задумался Накула, резко став серьёзным. — Тот всегда знает, как правильно поступить.       — Боюсь, гонец уже не успеет доехать до Дварки и вернуться, — с сожалением вздохнул Сахадева, который тоже первым делом подумал об этом человеке. — Дорога туда и обратно займёт два месяца, а нам выезжать в Хастинапур, я так понимаю, надо ближе к концу недели. Я максимально всё просчитаю, но да, совет Кришны был бы полезнее. В любом случае, смысл говорить о том, что совершенно невозможно? Справимся своими силами, не в первый раз.       Братья немного помолчали, и Накула, больше так ничего и не сказав, вышел из библиотеки, направившись в их общие с Сахадевой покои. Слуги уже давно привыкли, что двое младших принцев живут вместе, хотя Юдхиштхира много раз намекал, что взрослым мужчинам, пускай и настолько близким, положены разные комнаты. Был вариант смежных покоев с общей зоной и двумя отдельными спальнями, но этот опыт оказался неудачным, и по утрам близнецы так или иначе оказывались в одной комнате и на одной кровати, поэтому со временем махараджа смирился, а Бхима проворчал, что нужно было с детства приучать их, что нельзя всю жизнь спать в обнимку.       Накула вошёл в покои, проводя по ним взглядом, словно желал убедиться, что всё было на месте, хотя даже слуги сюда заходили редко, только с разрешения хозяев и строго в определённые часы. Пол в этом помещении был сделан из полированного камня, устланного толстыми коврами глубоко бордового и цвета индиго, ручной работы из Кашмира. На коврах были раскиданы подушки для сидения на полу. Два больших окна с решётками из резного камня, по вечерам закрытые шторами из плотного шёлка, сейчас были открыты, заливая комнату светом, и отсюда было хорошо видно дворцовый сад и пруд. На высоких подставках по углам стояли масляные лампы из бронзы и серебра, заправленные ароматизированным маслом. В покоях постоянно стоял сильный аромат благовоний, который Арджуна всегда называл удушающим и поэтому по возможности никогда не заходил к близнецам сам, посылая за ними слуг. Накула предпочитал жасмин и розу, а Сахадева — алоэ и мускус, что создавало сложную смесь цветочного аромата и дыма. Однако это не спасало рецепторы Арджуны, когда близнецы приходили к нему, полностью пропахшие своей комнатой.       Возле одной из стен стояли сундуки с одеждой Накулы. Один был огромным, с золотыми петлями. Он был вечно открыт, потому что оттуда торчали кончики шёлковых тканей, которые уже не помещались там. Именно поэтому рядом стоял ещё один сундук, доверху забитый тканями, а рядом, в не менее внушительном по размерам сундуке, лежали многочисленные украшения. Сундук с одеждой Сахадевы был поменьше, из тёмного дерева. У него столько одежды не было, как и украшений, и что-то особенно дорогое он надевал только по праздникам. Вероятно, в Хастинапуре его впервые за долгое время увидят нарядным.       Ещё в одном углу стоял жертвенник с маленьким изображением Ганеши и Сарасвати. Сахадева зажигал там светильник каждое утро. Накула куда реже, если вдруг проигрывал в кости и мысленно просил богиню знаний в следующий раз послать ему идеи, как обыграть брата.       На стене у двери висели луки обоих братьев. Лук Накулы был чуть изящнее, с золотыми накладками, а у Сахадевы немного проще, но с более тугой тетивой. Близнецы частенько ездили на охоту, если не было никаких срочных дел. Даже книжный червь Сахадева не отказывался выбраться на природу, хотя дичь они приносили с переменным успехом, большую часть времени тратя на весёлые перепалки и любование лесом. Кроме луков тут также был любимый меч Накулы, которым он пользовался в битвах, а у Сахадевы рядом висели два небольших боевых топора, используемые, как и меч старшего близнеца, только в бою.       В центре дальней стены, на низком возвышении из полированного мрамора, стояла гордость комнаты: одно огромное ложе. Оно было настолько широким, что на нём спокойно могли улечься поперёк четверо взрослых мужчин. Накула и Сахадева хоть и спали в одной постели, но зачастую соблюдали личное пространство, чтобы во сне не касаться друг друга и не мешать. Каркас этого огромного чуда был сделан из сандалового дерева, резной, покрытый толстым слоем золотой краски. На самом ложе лежали горы подушек: шёлковые, парчовые, бархатные; разных цветов от густо-синего, как ночное небо, до золотого и цвета слоновой кости; одни были плоскими и широкими, другие в форме валиков под спину и, наконец, более маленькие под голову. Подушек было так много, что они занимали практически треть ложа, создавая холмистый ландшафт, в котором можно было утонуть. Само собой, большая часть подушек формально принадлежала Накуле, хотя Сахадева ни за что не признался бы, что постоянно таскал у него самые удобные, когда возвращался в комнату раньше старшего брата, но и говорить об этом не было нужды, ведь Накула и так всё прекрасно замечал. Покрывало же с вышитыми на нём золотыми павлинами было гигантским, одним на двоих: подарок от Кришны, который тоже был в курсе совместной жизни близнецов.       Несмотря на то, что кровать была общей, каждому из близнецов принадлежала своя сторона, и они разительно отличались друг от друга. Сторона Накулы, левая, если смотреть от входа, была сильнее заполнена подушками, и они были ярче. На стене прямо над ложем висело зеркало в золотой раме. Сахадева всегда бухтел, что это был чистой воды нарциссизм, когда брат даже лёжа любовался собой и нахваливал свою внешность. Имел право, справедливости ради, но Сахадеву это одновременно и раздражало, и заставляло смеяться, ведь если бы Накула внезапно перестал это делать, что это значило бы, что он заболел и, возможно, умирает. Рядом с его половиной кровати, на низком столике из сандала, были разложены разные гребни из слоновой кости, баночки с сурьмой для глаз, флаконы с духами и благовониями, а также маленькое ручное зеркальце на подставке, которым Накула пользовался, когда делал лёгкую игривую подводку на глазах. Над этим столиком висели гирлянды засушенных цветов, которые Накула менял каждые пять дней, а также картина, изображающая танцующую апсару на золотом фоне.       Сторона Сахадевы, правая, была скромнее и практичнее. Над кроватью находилась полка с рукописями и самыми ценными его документами, с которыми младший Пандава не мог или не хотел надолго расставаться. Их ценность для Накулы исчислялась воплями Сахадевы, если старший из близнецов брал какой-то из них якобы непочтительно. Свитки из пальмовых листьев лежали стопками прямо у изголовья, чтобы даже ночью их можно было быстро достать рукой. Тут же лежала медная и тяжёлая астролябия, подаренная ему Юдхиштхирой на восемнадцатый день рождения. Позади неё располагались таблички с какими-то слишком сложными для Накулы расчётами и маленькая лампада, которую Сахадева иногда зажигал по ночам, если хотел подольше почитать. У стены рядом с кроватью, на том месте, где у Накулы был столик с личными вещами, у Сахадевы стоял сундук с книгами, окованный медью. Сейчас на нём лежал какой-то раскрытый свиток: младший близнец часто что-то изучал, а потом не убирал, потому что не успел дочитать и оставлял «на потом», которое могло наступить и через месяц, и через полгода. Над сундуком висела карта звёздного неба, нарисованная на тёмно-синей ткани золотыми нитями. Сахадева часто засыпал, глядя на неё и о чём-то думая.       Накула сел на край ложа и улыбнулся. Эта комната, где он жил с братом-близнецом, была центром их мира в каком-то смысле. Они были двумя очень разными людьми, но их связывало не просто родство, а почти мистическая близость людей, рождённых одной матерью друг за другом с разницей в двадцать пять минут. Они могли не разговаривать часами, занимаясь своими делами, но при этом чувствовать дыхание и почти что мысли друг друга. На кровати они часто болтали, спорили и даже ели, хотя Сахадева всегда ворчал, что Накула крошит на покрывало. В отместку Накула высказывал своё недовольство, когда Сахадева читал допоздна, в то время, как старший брат засыпал довольно рано, накрывшись с головой. Никаких гор украшений, о которые Сахадева мог бы запнуться, тут пока что, конечно, не было, хотя сундук Накулы с ними и правда трещал по швам, но он прекрасно знал, что любимый младший брат ни за что не ушёл бы отсюда и не стал бы жить отдельно. Скорее, просто стал бы ещё больше ворчать и пытаться избавиться от части побрякушек, но угрозы о переезде были пустыми, и оба это понимали.       Счастливо вздохнув, Накула упал на свою половину кровати, раскинувшись звёздочкой. Он ещё не знал, чего ждать от грядущей поездки в Хастинапур, но что-то ему подсказывало, что она будет куда интереснее, чем он мог предположить. Может, у него тоже был дар к предсказаниям, как и у Сахадевы? Накула заулыбался, уже представив, как привяжется с этим вопросом к брату, когда тот вернётся, а пока что он решил немного привести себя в порядок, берясь за гребень.