Как соблазнить наследного принца?

      Прошёл целый год после той памятной резни в Хастинапуре, которая изменила очень многое, после того, как прекрасный сад с озером превратился в кровавое поле. Дхритараштра был в ярости, что неудивительно: двенадцать его сыновей погибли от руки Накулы, трое — от руки Сахадевы, а ещё семнадцать были серьёзно ранены, один из которых и вовсе остался без глаза. Шакуни весь период разбирательства, которое длилось больше трёх месяцев, сидел в своих покоях под домашним арестом, но даже оттуда пытался плести свои интриги, а Дурьодхана ничего не мог с этим сделать. Их с Накулой отношения, благодаря дядюшке и Кауравам, в первые же дни стали достоянием общественности, и старший сын оказался в немилости у отца, у Бхишмы, который кричал про позор так, что тряслись стены, и ещё у большей части советников. Те, что молчали, выражали своё осуждение взглядами.       Юдхиштхира приехал в Хастинапур на третий день после резни и был в самом настоящем ужасе. Он хотел, чтобы близнецы разобрались со своими делами самостоятельно, но даже подумать не мог, что дело дойдёт до множественных смертей и немедленного требования Дхритараштры казнить и Накулу, тоже находящегося под арестом, и умирающего Сахадеву. От действий Юдхиштхиры зависела жизнь его братьев, и он говорил с царём Хастинапура максимально спокойно, не требуя казни Шакуни, устроившего покушение, но предлагая мирные варианты. Он принёс свои искренние соболезнования в связи со смертью сыновей Дхритараштры и поклялся, что оба близнеца, если Сахадева выживет, будут справедливо наказаны лично им.       Слепой царь долго отказывался даже слушать племянника, пока на одном из судебных заседаний кто-то из выживших Кауравов не признался, что дядя Шакуни хотел использовать их. Кажется, на это решился Вьюдхору, один из самых младших братьев Дурьодханы, который в самом деле был рад прислуживать дяде, но после его слов о том, что ему плевать на всех своих племянников, понял, что хочет поступить правильно. Вьюдхору прямо рассказал отцу, что Шакуни хотел развязать войну с Индрапрастхой любыми способами, ему надоело ждать, и он пошёл на убийство Сахадевы. Дхритараштра внимательно выслушал позицию тихого и обычно незаметного сына, который просил не казнить Пандавов, ведь те только защищались, после чего сказал, что ему требовалось подумать.       Следом выступил Карна, который рассказал, что видел: куча Кауравов и царь Гандхары стояли над раненым принцем Сахадевой и никак не пытались помочь. Все они были с мечами в саду, поэтому напросился вопрос: что они там делали в такой поздний час с оружием? Да ещё и такой толпой. Сахадева никогда не был замечен в конфликтах и приехал с мирными целями. Принц Накула, увидев своего близнеца убитым, как он в тот момент подумал, бросился на убийц, что можно считать разумным поступком в такой ситуации, как считал сам Карна.       Чуть позже поступок Вьюдхору немного сподвигнул ещё нескольких Кауравов выступить с такими же заявлениями и признаться, что Шакуни подбил их напасть на Сахадеву в саду, чтобы убить. Они нарушили все законы кшатриев, бросившись толпой на одного человека, и у принца Индрапрастхи не было выбора: ему пришлось защищаться, и в ходе этого он убил трёх их братьев. Со стороны этих Кауравов выступил и Викарна, который хоть и не был в саду в момент нападения, но сказал, что общался и с Накулой, и с Сахадевой всё это время. Они произвели на него впечатление своим умом и обаянием, а Шакуни и братья целых три месяца что-то замышляли и избегали Викарны, который не только не поддержал бы их планы, но ещё и Дурьодхане мог рассказать. Викарна хоть и был тихим, но в законах хорошо разбирался, и к нему отец, по просьбе старшего сына, относительно недавно начал прислушиваться на советах, к этому моменту уже успев убедиться, что Викарна не говорил ерунду и никогда не врал, не преувеличивал и был объективен. В суде о нём отзывались очень положительно и даже пророчили ему большое будущее, если вдруг принц захотел бы ещё больше развиваться в этом направлении.       Шакуни тоже дали право высказаться, и он отрицал абсолютно всё, кроме того, что пытался защитить честь Дурьодханы, которого нагло соблазнил Накула. Как только слова о любовных отношениях между двумя принцами были оглашены на собрании, весь совет как с ума сошёл. Многие начали давить на Юдхиштхиру, который, как самый известный среди них праведник, первым делом должен был осудить младшего брата и кузена, однако, вопреки всеобщему ожиданию, Дхармараджа снова сказал, что разбираться с Накулой будет только в Индрапрастхе и только лично, а с Дурьодханой пускай говорят отец, Бхишма, Видура и остальные. Однако при этом Юдхиштхира отметил, что все его братья — уже взрослые люди, имеющие право самостоятельно распоряжаться своей личной жизнью так, как считают нужным. Довольным царь Индрапрастхи, конечно, не выглядел, так как близнецы создали ему слишком много проблем, но и перестать защищать их из-за этого он не мог. Шакуни явно рассчитывал, что всё это приведёт к войне, и даже если его выгонят из Хастинапура — он добьётся окончательного раскола в роду Куру, однако либо он переоценил Дхритараштру, всё-таки понимавшего, что сражаться против Бхимы и Арджуны было себе дороже, либо недооценил Юдхиштхиру, который наконец-то выпустил когти, показывая, что просто так продавить его было невозможно и начинать войну он не планировал, чем, вероятно, в какой-то мере подтверждал своё другое имя — Аджаташатру.       Советы всё проводились и проводились, а Дхритараштра так и молчал, обдумывая слова всех, кто выступал, а там были и повторные слушания одних и тех же людей, и выступления различных друзей и приближённых, и случайных свидетелей, которыми были слуги, не решившиеся рассказать всё сразу. Наконец, пожилой царь тяжело вздохнул и на одном из собраний приказал сослать Шакуни обратно в Гандхару, без права когда-либо возвращаться в Хастинапур. Дядя Кауравов уехал в тот же день, забрав малую часть своих вещей, которыми оброс за эти годы, при этом проклиная всех: Пандавов, Кауравов, Дурьодхану и даже свою сестру Гандхари, которая так и не заступилась за него, хотя всё это, по словам Шакуни, он делал «ради любимой младшей сестры». Может, Гандхари и заступилась бы, если бы пятнадцать её сыновей не были бы убиты по вине её же старшего брата, подговорившего их на это. Все понимали, что на место Шакуни придут другие интриганы, которых он до этого гонял, чтобы не отбирали его хлеб, но было мало таких же искусных в этом людей, поэтому никто не сомневался, что Хастинапур с этим как-нибудь справится.       Духшасана и остальные выжившие Кауравы, принимавшие участие в нападении на Сахадеву, были справедливо наказаны — их лишили части земель и обязали выплатить внушительную компенсацию Индрапрастхе за организацию нападения. Сумма была по-настоящему огромной, и для младших принцев она означала бы, что выплачивать придётся добрую половину жизни, но Юдхиштхира не стал разорять кузенов и взял ровно столько, чтобы покрыть расходы на лечение Сахадевы, которому требовались хорошие лекари, и за «моральный ущерб». Сам Дхармараджа тоже выплатил Хастинапуру компенсацию уже со своей стороны за смерти сыновей Дхритараштры, и всем стало понятно, почему сам он от столицы почти ничего не взял: Юдхиштхира назвал такую сумму, что у всех сначала отвисли челюсти, а Дхритараштра и вовсе, кажется, едва не подавился. Все знали, что Индрапрастха, хоть во многом и уступала по размерам и, тем более, возрасту Хастинапуру, но успела очень быстро разбогатеть благодаря мудрому управлению Юдхиштхиры, однако таких выплат никто не ожидал, а старший Пандава так просто отказался от этих денег, что всем стало очевидно: он бы мог предложить ещё больше, чтобы ситуацию вообще замяли, но при этом и наказать братьев пообещал.       На том разбирательства наконец-то закончились, и Юдхиштхира с братьями смог вернуться в Индрапрастху, где ему предстояло разобраться с Накулой. Когда старший близнец увидел взгляды Арджуны и Бхимы, то уже понял, что больше мягкости от Дхармараджи можно было не ждать. Пускай в состоянии аффекта, но он убил двенадцать человек, открыто опозорил род Кауравов и Пандавов, — а новости со скоростью звука полетели по Бхарате, — да ещё и вовлёк в свою затею Сахадеву, который чудом не погиб. Война и насилие были Юдхиштхире противны, и причинять Накуле физическую боль он ни в коем случае не собирался, но придумал достаточно болезненный для брата вариант. Во-первых, Накула на пять лет был отстранён от государственных дел и посольств, то есть ему нельзя было участвовать в советах, ездить с дипломатическими миссиями и даже заниматься их с Сахадевой особой работой. Во-вторых, лишение всех украшений и красивых одежд на весь период наказания, что для Накулы было раз в десять хуже потери влияния при дворе. Теперь он был вынужден носить самую простую одежду, хоть, по его просьбам, и достойного качества. В-третьих, временный запрет на общение с Дурьодханой, а это было ещё больнее, чем потеря драгоценностей и нарядов. К счастью, хотя бы здесь Юдхиштхира немного сжалился и ввёл ограничение только на полгода, поняв, что если перегнёт, то просто потеряет младшего брата, который и после первых двух вердиктов уже выглядел так, будто был готов в тот же момент удавиться. Эти решения с натяжкой, но устроили Хастинапур, а Юдхиштхира показал, что оставался царём и был способен наказать даже родных братьев, если того требовали обстоятельства. Что касалось Сахадевы, то его, и без того едва живого, даже Дхритараштра согласился оставить в покое, несмотря на то, что младший Пандава тоже убил троих Кауравов. Он уже стоял одной ногой в могиле, и было принято решение, что это и так само по себе наказание.       Конечно, нашлись те, кто считал, что Накула получил слишком лёгкое наказание за массовое убийство принцев Куру. За такое даже его, несмотря на родственные связи и статус, было положено казнить, однако Юдхиштхира снова приехал в столицу, показал характер и напомнил, что его братья отправились в Хастинапур, чтобы заключить торговые соглашения, а вместо этого состоялось покушение на Сахадеву, и уже после этого Накула перебил Кауравов, чтобы отомстить за брата. Дхармараджа имел полное право в тот же момент объявить войну и немедленно приказать Бхиме и Арджуне привести все войска в боевую готовность. Два младших брата всегда сами занимались армией и новобранцами, поэтому армия Индрапрастхи во главе с ними была мощной и смертельно опасной силой, а если к ней добавить ещё и союзника в лице того же Кришны, то и подавно. После этого все претензии мгновенно прекратились, потому что прав был Юдхиштхира, и никто не решился оспорить его слова. Точнее, нашёлся один — старый, принципиальный и занудный Читамбара, который начал настойчиво доказывать, почему Накулу, как и Сахадеву, чтобы больше неповадно было, следовало как можно скорее казнить.       — Позвольте сказать, махараджа, наказание вашего брата — слишком мягкое, — голос Читамбары дребезжал, но в нём звучала сталь, а тон был таким, словно он разговаривал не с царём, а с неразумным ребёнком. — За двенадцать убитых принцев он получил всего лишь пять лет без украшений и советов? Это не наказание, а просто насмешка над Хастинапуром и махараджей Дхритараштрой, который потерял родных детей. Если вы не можете покарать своего брата по всей строгости закона, то пусть это сделает Хастинапур. Мы требуем скорейшей казни принца Накулы.       Юдхиштхира долго смотрел на него, будто давал ему время взять свои слова назад и одуматься, но когда не дождался ничего подобного, то очень медленно поднялся из-за стола, и все почему-то напряглись, хотя ничего такого ещё не успело случиться. То ли у Юдхиштхиры изменился взгляд, то ли в его движениях появилась непривычная жёсткость, но многие почувствовали, что должно было произойти нечто страшное.       — Вы правы, Читамбара, — сказал Дхармараджа, и в его голосе появилось что-то, от чего даже старый советник насторожился. — Наказание за убийство двенадцати человек — смерть. Разумеется, вы знаете закон не хуже меня, ведь вы, к тому же, намного старше.       Сказав это, Юдхиштхира сделал шаг вперёд, и в этот момент двое его слуг внесли в зал копьё, напоминавшее оружие богов, чем, в принципе, оно и являлось. Это был дар самого Ишаны, и оно сверкало так, что на него невозможно было смотреть без трепета. Юдхиштхира редко брал его в руки, так как предпочитал решать споры словом, а не железом, и даже на тренировках использовал обычные копья, но это было боевым, смертоносным. Как только Дхармараджа взял его, слегка прокрутив, будто оно ничего не весило, — в зале похолодело, и все замерли. Едва ли кто-то в этом собрании видел Царя Справедливости с оружием в руках. Проносить оружие в такие места, как правило, было запрещено, но никто не мог вымолвить ни слова, чтобы осудить его.       — Вы говорите о справедливости, советник Читамбара, — Юдхиштхира смотрел на Дхритараштру, сжимая древко так, что костяшки пальцев побелели. — Я — Дхармараджа, и я клянусь вам: если кто-то из присутствующих здесь ещё раз посмеет обвинить моего брата в том, что он не несёт положенной ответственности, я применю к нему ту же справедливость, но уже не словом.       Он резко развернулся и метнул копьё с такой силой, что оно пролетело через весь зал и вонзилось в стену прямо над головой Читамбары — так близко, что седые волосы советника шевельнулись от ветра, а глухой удар металла о камень заставил всех вздрогнуть. Копьё вибрировало, вонзившись в стену на глубину ладони, и его металлическое сияние отражалось от мраморных колонн. Замолчали все, особенно Читамбара, и даже Дхритараштра, который не видел, но всё слышал, замер, боясь просто вздохнуть лишний раз. Никто не знал, что Юдхиштхира умел метать копьё с такой силой и точностью: они привыкли видеть в нём мудрого царя, праведника, человека слова, но в этот момент разглядели кое-что ещё. В случае войны не только Бхима и Арджуна были опасны, но и их старший брат, оказавшийся превосходным копейщиком.       — Принц Накула не убивал никого, кроме тех, кто подло поднял руку на его брата, — голос Юдхиштхиры был спокоен, но в нём звенел металл, как и в его копье. — Он защищал свою семью, в то время как принцы Хастинапура забыли, что значит быть кшатриями. Если для кого-то это преступление — пусть выйдет вперёд и скажет об этом мне в лицо. Я обещаю, что разбирательство будет коротким. Я не желаю войны с Хастинапуром и своим родом, никогда не желал, но коли сейчас хоть кто-то посмеет сказать что-то про казнь Накулы или обвинить меня в том, что я поднял оружие на собрании, то последствия вам очень не понравятся. Считайте, что это копьё — демонстрация того, что случится, если нечто подобное повторится, и ещё хотя бы с один волос упадёт с головы любого моего брата в этом дворце. Тогда я уже не стану разговаривать, поэтому в ваших же интересах больше не портить мне настроение и отношения со мной, а я и так, как вы могли заметить, уже на грани.       Читамбара медленно опустился на своё место. Он был стар, но не глуп, и прекрасно понял намёк. Сейчас Дхармараджа показал себя царём и воином и ничем не напоминал того человека, который донимал Духшасану разговорами о кувшинах и омовениях. Ни одного из Пандавов, даже самого праведного, не стоило так недооценивать, и за эти три месяца судов махараджа Индрапрастхи несколько раз доказал это и словом, и делом. Юдхиштхира подошёл к стене, выдернул копьё одним движением — с такой лёгкостью, будто оно было не тяжелее пера, — и вернул его своим слугам. Те приняли оружие дрожащими от какого-то благоговения руками. После этого никто больше не пытался намекнуть на казнь Накулы, и Юдхиштхира вернулся домой, где наконец-то смог снова стать просто справедливым царём, сидящим на советах и копающимся в бумажках.       Дурьодхане, в отличие от Накулы, повезло, с какой-то стороны, куда меньше, потому что им занимались отец и Бхишма, и если Великий ещё пытался хоть как-то объективно смотреть на ситуацию, то Дхритараштра, враз потерявший пятнадцать сыновей и знающий, что большинство выживших останутся с заметными шрамами на лицах и теле, был в ярости и горе, поэтому действовал скорее эмоционально. Во-первых, Дурьодхана потерял статус наследника, и трон Хастинапура был передан третьему в роду — Викарне, который, услышав такое решение, побледнел и замотал головой, пытаясь отговорить отца, но в тот момент он был непреклонен и ничего не хотел слышать. Во-вторых, запрет на личную гвардию — отныне Дурьодхане служили только стражники Дхритараштры, которые, в первую очередь, слушались всегда царя, а не просто принца, каким теперь тот был. Всё это было болезненно, но потом отец решил, что требовалось публичное покаяние, и практически заставил Дурьодхану перед всем двором и советом принести клятву, что он «больше никогда не опозорит род Куру подобными отношениями». Это была ложь, и многие понимали, что такой человек, как Дурьодхана, назло всем продолжит отношения с Накулой, но факт унижения остался. Конечно, запрет на отношения со старшим близнецом тоже был, и Дхритараштра хотел сделать его бессрочным, но тут внезапно выступил Видура и сказал, что пускай срок будет таким же, какой Юдхиштхира назначил Накуле, потому что Дурьодхана и без того потерял всё, что было ему дорого. Да, Накула был мужчиной, как и Дурьодхана, но Видура умудрился убедить старшего брата закрыть глаза на то, чем будет заниматься обычный принц, раз он больше не был наследником. Тем более, в Хастинапуре и до этого ходили слухи, что часть младших Кауравов спала друг с другом, и если даже такие отношения между принцами Индрапрастхи и Хастинапура помогут сохранить мир, то пускай, но с тем условием, что они никак не будут афишироваться. К Видуре всегда прислушивались, и такие слова удивили всех, включая Дхритараштру и Бхишму, но Дурьодхана впервые в жизни смотрел настолько умоляюще, что отец почему-то решил сжалиться — видимо, оставшаяся любовь к своему первенцу немного перевесила всё остальное.       Так оба получили свои наказания, а Хастинапур и Индрапрастха почти весь этот год жили в напряжении, но в итоге торговля стала такой же постоянной, а Арджуна даже один раз съездил к соседям по делам, восстанавливая потерянное доверие. Все понимали, что ничего уже не будет, как раньше, но, справедливости ради, могло дойти и до войны, а этого получилось избежать, что было своеобразной победой после случившейся резни.

***

      В общих покоях близнецов царил утренний полумрак из-за задёрнутых штор, и Накула проснулся, как всегда, первым. Он потянулся и повернул голову, посмотрев на вторую половину ложа, где, свернувшись калачиком и прижимая к груди подушку, спал Сахадева. Шрам на его животе до сих пор был хорошо заметен и вряд ли когда-либо исчезнет полностью. Он был болезненным напоминанием о том, что год назад они могли потерять друг друга. Накула ещё несколько минут рассматривал черты лица брата, почти детские во сне, а потом осторожно коснулся его плеча.       — Саха, — тихо позвал Накула. — Просыпайся. Сегодня важный день.       Сахадева не ответил, а лишь что-то сонно выдохнул и перевернулся на другой бок. Он вообще стал спать крепче после того случая, будто организм навёрстывал упущенное, или, может, просто перестал бояться, что его сны сбудутся. Самая страшная угроза миновала, и он даже умудрился выжить, хотя был почти на сто процентов уверен в своей смерти.       — Сахадева! — Накула позвал уже громче и потряс его за плечо.       — Да, ещё чуть-чуть… — простонал близнец, не открывая глаз. — Дай мне ещё пять минут. Или десять. Или год.       — У тебя год и был, — усмехнулся Накула, наклоняясь и целуя брата в щёку. — Вставай, лежебока. Всего через час приезжает Дурьодхана, а я совершенно не готов. Мне нужно срочно решить, что из моих простых одежд наиболее подходит для этого визита. Конечно, они все одинаковые…       Сахадева наконец открыл глаза, тихо фыркнув. После того, как полгода без общения прошли, Дурьодхана превратился в постоянного гостя их дома. К тому же, теперь он не был наследным принцем, и у него было куда больше времени на поездки, а если отец давал ему кучу работы, то старший сын почти вежливо отказывался, едва сдерживаясь, чтобы не сказать отцу идти лесом, и напоминал, что это больше не входило в список его обязанностей. Дхритараштра, судя по всему, уже сто раз пожалел о своём решении посадить на место Дурьодханы Викарну, потому что тот был создан для совершенно другой работы и хотел заниматься судебной системой, а обязанности наследного принца только угнетали его. Дурьодхана никому не говорил, но тайком частенько помогал младшему брату с работой, и их отношения стали ещё крепче. Оказалось, у них было полно общих тем для разговора, и Дурьодхана теперь много времени проводил в компании не только Карны, но и Викарны. Бхишма, видя проблемы Викарны, намеревался поговорить с Дхритараштрой по поводу Дурьодханы и сильно удивился, когда старший Каурава вообще ничего не ответил относительно его планов. С одной стороны, Дурьодхана с трудом пережил потерю титула ювараджи, но, с другой, у него была возможность куда чаще видеть Накулу, а трон… Возможно, ему будет проще когда-нибудь помогать Викарне, чем править самому.       Интересно, что их отношения с Накулой никак не пострадали, хотя тот перерезал кучу младших братьев Дурьодханы, и тот же Шакуни наверняка ожидал, что после такого они разругаются и, как минимум, со скандалом расстанутся, но не тут-то было. Дурьодхана, конечно, любил всех своих братьев, даже тех, что напали на Сахадеву, и по-своему горевал, но при этом Накула уже стал ему слишком дорог, а Кауравы сами были виноваты, когда посмели нарушить все законы гостеприимства и напасть на гостя на территории дворца.       — Опять он приезжает, — проворчал Сахадева, садясь на кровати и потягиваясь. — Каждые две недели, как по расписанию. Скоро, я так чувствую, ему будет проще переселиться в Индрапрастху, чем постоянно мотаться туда-сюда.       — Не дразни меня, — улыбнулся Накула, но в его улыбке была надежда. — А что, если…       — Ничего не «если», — перебил Сахадева. — Дурьодхана хоть и не наследный, но всё ещё принц Хастинапура. Он не может просто взять и переехать. У него по-прежнему есть обязанности, просто другие, и ты это знаешь. Скажи «спасибо» Юдхиштхире и дяде Дхритараштре, что вам вообще разрешено теперь видеться. Да ещё и без ограничений, что удивительно. Точнее, нет, благодарить надо дядю Видуру, который почему-то решил поддержать вас, хотя и его за это многие осудили.       — Знаю, — вздохнул Накула, — но мечтать не вредно. Кто знает, что будет через десять лет. Или через четыре года, когда моё наказание закончится. А дядя Видура… Я безгранично благодарен ему, потому что если бы не он, то… мы с Дурьодханой могли больше никогда не увидеться даже на праздниках. Я уже привык постоянно переписывать скучные свитки в библиотеке вместо советов, жить без своих украшений и нарядов, но если бы я не смог быть с ним… Я бы этого не пережил, Саха.       Накула встал с кровати и подошёл к окну, обняв себя руками за плечи. Снаружи медленно просыпалась Индрапрастха: золотились башни дворца, слуги сновали по двору, где-то ржали любимые лошади старшего близнеца. Жизнь продолжалась, и всё было не так уж и плохо. Юдхиштхира какое-то время общался с Накулой холодно и отстранённо, при этом уделяя много внимания Сахадеве, однако Дхармараджа не был бы собой, если бы смог жить так долго, поэтому уже спустя два месяца сдался и первым обнял Накулу, когда тот осторожно подошёл к нему во дворе, надеясь получить хотя бы немного привычной ласки от любимого брата. Разумеется, Юдхиштхира злился и на Накулу, и на себя, потому что отпустил их тогда в Хастинапур, хотя чувствовал беспокойство из-за увлечения близнеца, но они всё-таки были роднёй и очень любили друг друга. Юдхиштхира нашёл для Накулы наказание по закону, но не стал лишать его братской любви, понимая, что если бы отстранился от него на все пять лет наказания, то потом мог бы лишиться того тепла, что всегда было между ними.       Сахадева смотрел на Накулу и думал о том, как сильно всё изменилось за этот год. Он едва не погиб, но сумел выкарабкаться, а после этого заметил, что брат как будто стал ценить его ещё больше. Сахадева с самого начала знал, на что шёл, поэтому ничуть не сердился за свою рану, а чтобы поддержать брата, — он давал ему поносить в покоях тот самый браслет, который когда-то выбил у Накулы за помощь, но так и не отдал после месяца носки. Зато сейчас тот с радостью вертел перед сном рукой, разглядывая украшение, которое пока что не мог надеть при всех, но ему почему-то хватало и внимания Сахадевы, который в эти моменты всегда лежал на боку рядом и с улыбкой наблюдал за своим счастливым близнецом. Да, было нелегко, но они знали, что вместе справятся со всеми испытаниями.       — Кстати, я слышал, что с Дурьодханой в этот раз снова приедет Карна, — вдруг сказал Накула, одеваясь в свою скромную одежду и укладывая волосы — даже так он умудрялся блистать своей красотой.       Услышав знакомое имя, Сахадева слегка опустил глаза. Он выздоравливал больше трёх месяцев, пока шло разбирательство и позже, и всё это время Карна навещал его сначала в покоях Хастинапура, а потом и в Индрапрастхе, куда вообще никогда не приезжал до этого. Сначала он находил предлоги вроде «проверить, как идут дела», а потом Сахадева поправился, и визиты стали просто визитами, без всяких предлогов. Юдхиштхира смотрел на это с лёгким недоумением, но ничего не говорил, хотя уже начал догадываться, что не только Накула и Дурьодхана стремились стать источником проблем для Индрапрастхи, но что Дхармараджа мог сделать, если вот такие у него были братья? Не мог же он взять и запереть их на всю жизнь.       — Ты же понимаешь, что он приезжает не ко мне? — спросил Накула, рассматривая себя в зеркале со всех сторон.       — Не понимаю, о чём ты, — ответил Сахадева, пряча глаза в свиток, который схватил с тумбочки и которым закрыл лицо. — Царь Анги может ездить куда угодно, если на то его воля. Я к этому не имею никакого отношения.       — Саха, ты краснеешь, когда он входит в комнату, — усмехнулся Накула, скрестив руки на груди и повернувшись. — Я, конечно, как преданный брат, тактично молчал всё это время, но, дорогой мой Сахадева… Очевидно, что ты влюбился в Карну.       — Я не… — Сахадева запнулся, а потом резко убрал свиток в сторону, и на его лице проступил предательский румянец. — Мы просто… Это другое. Он спас мне жизнь, Накула. Если бы Карна не появился в саду в тот вечер, то Шакуни успел бы закончить начатое, и сейчас я был бы мёртв. Мы даже не друзья, а о любви не может идти и речи.       — Это всегда так начинается, — неожиданно мудро заметил Накула. — Но я рад за тебя, если там всё-таки что-то есть. Дурьодхана много рассказывает мне о Карне, и я уже сто раз успел понять, какой он замечательный. Клянусь, если он и дальше будет постоянно упоминать, что там такого интересного рассказал ему Карна, то я начну серьёзно ревновать. Может, если ты займёшь внимание Карны, то он будет поменьше перетягивать на себя Дурьодхану.       Сахадева только покачал головой и кинул в брата подушкой. Тот поймал её на лету и ухмыльнулся, ничего не сказав. В конце концов, младший Пандава всегда был намного скромнее в проявлении чувств, а Накулу ждала скорая встреча с возлюбленным. Трое старших братьев, конечно, всё видели и не могли не понимать, чем Накула занимался с гостем в его покоях, но уже смирились и привыкли молчать. Арджуна и Бхима были в ярости, когда узнали, что Накула спал с Дурьодханой, а втянутый в это Сахадева чуть не умер, но власть и авторитет Юдхиштхиры чуть угомонили их. Лучше относиться к этому братья не стали, но хотя бы не лезли и просто избегали Дурьодхану, когда тот приезжал. Их отношение к Накуле тоже изменилось, но после резни прошло больше года, и они потихоньку начинали оттаивать, снова общаясь и проводя с ним время. Накула понимал, что как раньше уже не будет, но Арджуна и Бхима любили его, поэтому когда-нибудь они снова будут во всём доверять ему, а пока… У старшего близнеца было, чем занять себя.

***

      Колесница Дурьодханы въехала в ворота ровно в назначенный час — он по-прежнему был всё таким же пунктуальным, как и год назад, когда они тайно встречались в саду. Принц Хастинапура спрыгнул на землю и довольно потянулся, разминая затёкшие конечности. Накула уже ждал его у входа во дворец, и хоть на нём больше не было тех сверкающих одежд, что раньше, чувства Дурьодханы от этого не ослабли, а словно стали лишь крепче, ведь он убедился, что под всей этой мишурой скрывался интересный и искренний человек, который всегда заразительно смеялся, остроумно шутил, кучу всего знал, сногсшибательно целовался и так танцевал, что у Дурьодханы голова кругом шла. Он больше не был наследником Хастинапура, но стал ли он от этого несчастнее? Да нет, пожалуй, ведь на место трона пришла любовь к этому невероятному Пандаве, которая делала его в сто раз счастливее, чем бесконечные военные смотры и тонны документов.       Дурьодхана приблизился к нему, и Накула широко улыбнулся. Они не могли броситься друг к другу, потому что обещали не привлекать к себе излишнее внимание, а здесь было много народу, но их взгляды говорили откровеннее любых слов.       — Принц Дурьодхана, — Накула сложил руки в приветствии.       — Принц Накула, — ответил Дурьодхана, и его голос привычно дрогнул, как и каждый раз, когда он видел свою любовь.       Они обменялись положенными церемониями, и Дурьодхана прошёл во дворец, где его ждал Юдхиштхира. Как бы часто Дурьодхана ни ездил, но официальные приёмы не могли исчезнуть, и он был обязан поприветствовать своего кузена и царя Индрапрастхи. Каждый раз он боялся, что сейчас Дхармараджа скажет, что всё это было неправильно, и прогонит его, но Юдхиштхира лишь слегка улыбнулся и с миром отпустил их, чтобы провели время вместе. Да, он не одобрял подобные отношения, но пришёл к решению, что Накула мог строить своё счастье, как хотел, если ему было это нужно, а Юдхиштхира… Это просто было не для него, и он подумывал о том, чтобы жениться и показать всем, что нормальные союзы Индрапрастха признавала и поддерживала, но это будет когда-нибудь потом, когда он убедится, что все его братья точно выросли.       После обмена приветствиями с Юдхиштхирой они отправились в сад и теперь сидели под тем самым баньяном, где больше года назад старший брат подарил Накуле браслет. Казалось, что с тех пор прошли десятилетия — так много всего произошло за это время. Сейчас между ними также стояло блюдо с фруктами, и Дурьодхана кормил Накулу с руки виноградом. Да, это видели слуги и стражники, и, вроде, даже прошедший неподалёку Арджуна, но иногда они не могли сдерживать себя и ждать до покоев, когда хотелось посидеть вместе на свежем воздухе. Индрапрастха начинала привыкать к этому, и если поначалу слуги неодобрительно косились и шептались, то сейчас едва ли обращали внимание.       — Я снова скучал, — сказал Дурьодхана, в какой-то момент беря его за руку. — Каждый день, пока помогал Викарне с этой дурацкой работой, которую ему навязали.       — Я тоже, любимый, — Накула прижался к его плечу, прикрыв глаза. — Две недели — это опять слишком долго. Не хочу постоянно жить в этом ожидании, хочу всё время быть с тобой, всю жизнь просыпаться вместе и не думать, что ты за три дня пути от меня, помогаешь своему брату, который не справляется.       — Знаю, — Дурьодхана поцеловал его в макушку. — Я тут… говорил с отцом перед отъездом, когда у него было настроение получше, что после смерти моих… братьев редко бывает.       — О чём? — Накула поднял голову и напрягся, предполагая, что ответ ему мог не понравиться.       — О нас, — просто ответил Дурьодхана, вздохнув. — Я… Я сказал ему, что хотел бы бывать здесь чаще и оставаться на дольше, а не на пару дней, как сейчас. Он… не обрадовался, что я поднял эту тему, хоть и знает, что я не просто так приезжаю в Индрапрастху настолько часто. Но, что странно, он не попытался запретить и, более того, сказал, что я уже взрослый и сам должен разбираться со своей личной жизнью. Мать была рядом с ним в тот момент и ничего не сказала, хотя тоже явно не одобрила, но они хотя бы не стали говорить категорическое «нет», поэтому… Думаю, постепенно можно будет пробовать жить тут по неделе и даже по две. Возможно, отец боится, что если будет отказывать, что ты снова… приедешь и устроишь хаос.       — Я обещаю, что такое не повторится, — ответил Накула, слегка опустив глаза. — Это был импульсивный и глупый поступок, несмотря ни на что. И ты знаешь, что мне жаль…       — Не думай об этом, — Дурьодхана поднёс его руку к губам и с лёгкой улыбкой поцеловал костяшки всех пальцев по очереди. — Да, теперь нас не сто Кауравов, а восемьдесят пять, но это тоже внушительно. Зато расход еды меньше — многие мои братья жрали, как кони, лишь немного уступая Бхиме.       — Как ты можешь об этом шутить? — покачал головой Накула. — Если бы… если бы кто-то из моих братьев был так убит — я бы возненавидел убийцу всей душой и никогда не смог бы простить. Поэтому я иногда не понимаю, почему ты меня не бросил.       — Просто я люблю тебя даже таким, — Дурьодхана быстро чмокнул его в щёку и откинулся на подушки, вытягиваясь, как кот. — Да, мне было больно от смерти некоторых, кого я знал получше, но этим поступком они предали не только Хастинапур, но и лично меня, поэтому… Несколькими предателями меньше. Знаю, что эти воспоминания останутся с нами навсегда, но постарайся лучше представлять, как однажды мы сможем почти всё время жить вместе, раз уж отец не стал орать и запрещать, хотя мой намёк точно понял.       — А что об этом думает Бхишма? — спросил Накула.       — Бхишма в очередной раз сказал, что это позор для рода Куру, — усмехнулся Дурьодхана, вспоминая взгляд деда, — а потом развернулся и ушёл. Благословения мы нигде не получим, как можно догадаться, но надо ли оно нам? Я переживу, если ни отец, ни Бхишма никогда не примут нас. Мне всего лишь нужно, чтобы они нам не мешали и делали вид, будто ничего не происходит. А раз уж я больше не наследник, то всё ещё проще: на добрую половину моих братьев всегда едва ли кто-то обращал достаточно внимания, чем бы они там ни занимались, а со временем, я надеюсь, и про меня забудут.       — Ты не жалеешь? — Накула лёг рядом, снова доверчиво прильнув к его плечу и смотря на него снизу вверх. — Этот трон… был для тебя всем. Ты был готов убить нас ради него, а теперь так спокойно отказываешься, словно он ничего не значит. Ты мечтал о нём с самого детства и бесился, когда кто-то называл Юдхиштхиру законным наследником, а тебя — узурпатором.       — Многое изменилось, — вздохнул Дурьодхана, зарывшись рукой в его волосы и немного растрепав их. — Особенно, за последний год. Я узнал тебя с другой стороны и понял, что ты… моя родственная душа, и другой такой я никогда не найду. Ни одна женщина, даже самая красивая, не сможет заменить тебя. Отец и Бхишма могут сколько угодно убеждать меня в обратном, но я знаю, что чувствую и чего хочу. Да, я был в бешенстве, когда отец решил, что лишение меня титула — это наилучшее наказание. В тот момент я хотел разнести весь Хастинапур, убить… отца, братьев, Шакуни — всех, лишь бы показать, что меня нельзя так просто сбрасывать со счетов. Однако потом злость прошла и пришло осознание: у меня стало куда больше свободного времени, которое я могу проводить с тобой. Раньше я едва ли смог бы каждые две недели ездить сюда, а теперь — спокойно. Викарну, разве что, жалко… Он не заслужил этого наказания, а иначе я данный ему титул назвать не могу. Он не создан для этого, но его заставляют готовиться к правлению огромным царством. Бхишма уже понял, что это было большой ошибкой, да и отец явно задумался, но я теперь точно знаю, что буду упираться всеми силами, если они снова попытаются усадить меня на трон. Забавно, не правда ли? Раньше я требовал себе это место и был готов задушить Юдхиштхиру голыми руками, лишь бы не пустить его вперёд, а теперь сделаю что угодно, лишь бы мне не впихнули это обратно. Уж лучше я буду помогать Викарне, чем смогу. Он справедливый и честный, и я думаю, что из него однажды может выйти хороший царь, которого заслуживает Хастинапур. Уж он-то точно найдёт общий язык с Юдхиштхирой и в экономике, и в политике, и в законах. Так что нет, Накула, я не жалею — вот мой ответ. Я осознал, что есть вещи важнее даже трона, которые я не хочу терять из-за несбывшихся амбиций.       — Ты невероятный, Дурьодхана, — Накула широко улыбнулся и глубоко поцеловал его.       Они были вдвоём, и они были безмерно счастливы, даже понимая, что их счастье до сих пор было шатким и могло оборваться в любой момент, однако их это больше не пугало. Накула был уверен, что со всеми трудностями, которые обязательно будут, они справятся вместе, а Дурьодхана знал, что теперь будет бороться не за трон, а за свою любовь, какой бы странной и невозможной она ни была. У них были родственники, которые не осуждали их и были готовы в любой момент прийти на помощь, и Накула, добившийся своего и соблазнивший уже бывшего наследного принца Хастинапура, намеревался в будущем вернуть своё влияние при дворе и доказать всем, что их отношения были не грехом, а самым чистым и искренним явлением в этом мире, где Пандава и Каурава не убивали друг друга, а любили днём и по ночам. Однажды мог вернуться Шакуни с новыми интригами, могли возмутиться другие царства, но сейчас были только этот сад и они двое, нашедшие друг друга в таком странном и жестоком мире.

***

      В библиотеке было прохладно и, как всегда, пыльно, но Сахадева, проводивший тут большую часть времени, уже давным-давно не обращал на это внимания. Он искал один из своих свитков, который куда-то завалился и сейчас был очень нужен ему. За спиной раздались уже привычные и знакомые шаги, которые заставили младшего близнеца замереть.       — Ты выглядишь хорошо, — сказал Карна, входя в библиотеку и закрывая за собой дверь. — Всё лучше, я бы сказал.       — Ты выглядишь так же, — буркнул Сахадева, не оборачиваясь. — Надменным и самоуверенным — твоё привычное состояние. А я уже давно здоров.       — Это комплимент? — выгнул бровь Карна, прислонившись к стене.       — Это факт, — Сахадева слегка скосил взгляд и почувствовал тот самый румянец, который сам появлялся при появлении царя Анги.       — Шрам болит? — спросил Карна, подходя ближе и вставая рядом. — Ты всегда говоришь, что уже здоров, но такие раны никогда не проходят быстро и могут напоминать о себе много лет. Уж я-то знаю.       — Иногда, — ответил Сахадева, помедлив, и повернулся к нему. — Особенно, когда погода меняется. Вот тогда начинает сильно ныть и напоминает о том, что я мог умереть. Но если ты надеешься, царь Анги, что я снова начну благодарить тебя за своё спасение, то не надейся — я и так сделал это уже несколько раз.       — Что ж, я это как-нибудь переживу, — хмыкнул Карна, взглянув на пыльный свиток, который Сахадева наконец-то нашёл. — Ты не думал, что нельзя постоянно сидеть здесь и чахнуть над этой пылью? Иногда нужно и на воздух выбираться.       — Я, в отличие от некоторых, привык много работать, — принц прошёл мимо него, раскладывая свиток на столе и сверяя по нему какую-то информацию. — Это ты сидишь в Хастинапуре, пьёшь их вино, ешь их еду и ничего не делаешь. Только Дурьодхану развлекаешь своей болтовнёй, разве что.       — Между прочим, у меня хоть и небольшое, но царство, — напомнил Карна. — Ты удивишься, но там хватает работы. К счастью, мой наместник хорошо справляется, а я еженедельно получаю отчёты и документы на подпись. Так что не говори, что я ничего не делаю.       — Ну как скажешь, — пожал плечами Сахадева, словно ему было всё равно, но уголки губ непроизвольно растянулись в улыбке.       — И моя болтовня, как ты это назвал, вдохновляет Дурьодхану, — заметил Карна, сощурившись. — Он сам так говорил. Если у тебя есть желание в этом убедиться, то предлагаю прогуляться через сад до кухни и посмотреть, что у нас будет на обед. Может, я даже стащу для тебя кусочек чего-нибудь вкусного, если ты будешь внимательно меня слушать и вдохновляться.       — И что же это значит, царь Анги Карна? — Сахадева всё-таки повернулся к нему и скрестил руки на груди, старательно избегая прямого зрительного контакта с ним. — Неужели вы зовёте меня, Пандаву, на свидание?       — На дипломатическую прогулку, скажем так, — поправил Карна, развернувшись к двери, — но иногда прогулки могут… приобретать несколько иной характер, если оба этого хотят.       — А вы хотите? — поинтересовался Сахадева, решившись и последовав за ним.       — Может быть, — совсем тихо ответил Карна.       Их взгляды наконец-то столкнулись, и они одновременно робко улыбнулись — этим всё было сказано.