Как соблазнить наследного принца?

      После праздника в Хастинапуре прошло целых три месяца. Визит удался на славу, о чём Юдхиштхира по возвращении домой с радостью сказал братьям. Царь Дхритараштра тоже был более чем доволен и уже звал Пандавов на праздник Дипавали через два месяца, на что Дхармараджа успел ответить и сообщил, что они с превеликой радостью посетят обитель своих предков ещё раз, чтобы вновь насладиться гостеприимством Кауравов. Арджуна, узнав о новой поездке, которая уже была не за горами, только жалобно посмотрел на Юдхиштхиру и тихо спросил, будет ли там Карна, на что получил ободряющий хлопок по спине от Бхимы: разумеется, царь Анги там будет. Он и Дурьодхана — это были словно две части неразрывного целого. Возможно, если бы Накула всё-таки жил в Хастинапуре со своим возлюбленным, то однажды даже начал бы ревновать. Юдхиштхира же на недовольство Арджуны в своей манере сказал, что укрепление отношений с родственниками — это их святой долг, а когда Партха попытался вставить что-то про то, что Карна им вообще никто, то Юдхиштхира совершенно спокойно ответил, что он лучший друг Дурьодханы, а друг их брата — тоже практически брат, и если когда-нибудь царь Анги изменит своё отношение к Пандавам, то Юдхиштхира будет счастлив сказать ему «брат». От этих слов Арджуну, кажется, едва не вырвало прямо при всех, но он сдержался и в течение этих трёх месяцев больше ни разу даже не заикался ни о чём, что могло быть хотя бы малость связано с Карной. Вероятно, надеялся, что если будет так делать, то махараджа Индрапрастхи напрочь забудет о своих словах, которые вгоняли Арджуну в праведный ужас. Видеть Карну своим братом, а вдобавок ещё и звать его так? Нет, что угодно, но только не это. Близнецы грешным делом даже успели подумать, что прямо перед Дипавали их любимый лучник найдёт очень важную причину уехать проверять какие-нибудь самые дальние и самые дикие границы их царства, чтобы не появляться в Хастинапуре. Арджуна пришёл бы в ужас, если бы узнал, что Сахадева больше не считал Карну таким уж страшным и плохим.       Что касалось выкрутасов Накулы в отношении Дурьодханы, которые не укрылись от взгляда Юдхиштхиры, то старший брат, вопреки опасениям Сахадевы, почему-то даже не обмолвился об этом, а только одобрительно отметил, что его порадовало тёплое взаимодействие младших с их несколько трудным в общении кузеном. Сахадева заподозрил неладное, потому что Юдхиштхира был кем угодно, но только не дураком и не слепым, а по его взглядам перед отъездом было слишком очевидно, что у него появились вопросы к Накуле. Загадка была в том, почему Дхармараджа не стал ничем интересоваться. Арджуна вот как-то привязался к Сахадеве, спрашивая, почему Накула постоянно крутился вокруг Дурьодханы — чёрт бы побрал его внимательность. Младший Пандава нашёл какую-то отговорку, чтобы брат отстал, и тот, хоть и вряд ли поверил, решил, что ему было достаточно собственных проблем с Карной, и больше не стал приставать. Один только Бхима был собой, ничего не замечая и не спрашивая. Хотя бы здесь не нужно было искать никаких оправданий. Больше всего Сахадеву раздражал тот факт, что вокруг Дурьодханы, как бабочка вокруг огня, вился Накула, а спрашивали об этом почему-то его близнеца, как будто он мысли брата читать умел. Нет, конечно, они могли иногда чувствовать настроение друг друга, но не до такой же степени.       Хуже этих вопросов были только сны, которые Сахадева видел почти каждый день всё это время. Если до этого они были размытыми, и можно было только догадываться, что будущее хотело ему сказать, то теперь они приобрели форму и цвет: каждую ночь его окружали кровь, крики и холодное лезвие, входящее в тело. Иногда Сахадева просыпался от этого, резко садясь на кровати посреди ночи, а утром врал Накуле, говоря, что спал как убитый. Младший Пандава привык врать — ради братьев, ради их спокойной жизни, ради непосредственно самого Накулы, чтобы эти месяцы были самыми светлыми в его жизни. Сахадева чувствовал, что грядёт беда, но не знал, о ком из них — о нём или Накуле — были эти сны. Он вполне мог видеть происходящее глазами своего близнеца.       Письма из Хастинапура приходили в Индрапрастху с завидной регулярностью — каждые три дня. Дурьодхана даже не пытался скрываться, запечатывая их своей личной печатью — изображением ваджры, — которая всегда бесила Бхиму, Арджуну и Сахадеву, считавших, что наследный принц Хастинапура слишком зазнавался, выбрав для своей печати изображение божественного оружия Индры. Тем более, Индра был небесным отцом Арджуны, что подливало масла в огонь. И это при том, что была общая печать для всех документов — слон с поднятым хоботом, но все письма Дурьодханы приходили исключительно с его собственной. Только Юдхиштхира и, как можно было догадаться, Накула, не видели в этом ничего дурного.       Эти три месяца Накула постоянно просыпался и засыпал с широкой улыбкой на лице, прижимая к груди очередное письмо от Дурьодханы, которых было так много, словно они не понимали, что этот роман следовало скрывать и не привлекать внимания даже гонцов постоянной перепиской, которая началась уж больно внезапно. Сахадева, наблюдая за этим, как-то сказал Накуле, что им нужно было быть осторожнее, но кто он был такой, чтобы его слушали? Всего лишь младший брат-параноик, который, вернувшись в Индрапрастху, снова не вылазил из своей библиотеки. Зато Сахадева был удостоен чести видеть, как Накула из просто сияющего павлина превращался в мечтательного юношу, впервые влюблённого по-настоящему. В этом была какая-то определённая прелесть, хотя меньше тревожиться за брата Сахадева не стал, а лишь больше начал переживать, что однажды тот случайно выдаст себя кому не надо. Индрапрастха хоть и была мирным местом, где Пандавов все любили, но даже тут находились свои недоброжелатели, которым только дай почву для слухов.       Около месяца назад Юдхиштхира отправил близнецов на тайную миссию в Синдху, чтобы выяснить, какие настроения были у зятя Дурьодханы и как тот себя вёл. Джаядратха славился своей вспыльчивостью, а недавно Дхармараджа отказал ему в снижении каких-то пошлин, что тому вряд ли пришлось по душе. Накула и Сахадева около двух недель прожили во дворце Джаядратхи, наблюдая и подмечая. Тот, как и подозревал Юдхиштхира, был в бешенстве от отказа «мерзкого праведника, друга этого пастуха», однако войной идти не планировал и больше бахвалился, понимая, что военная мощь Синдху непосредственно Индрапрастхе, может, и не уступала, но в союзниках Юдхиштхиры был такой человек, как Кришна. Даже если бы в случае военного конфликта Баларама отказался бы вести войско, то его младший брат мог отправить свою личную армию — Нараяни Сену, против которой ни у какого Джаядратхи не было ни шанса. Да и Хастинапур, кто знает, на чью сторону встал бы. С одной стороны, Духшала, сестра Кауравов, была его женой, с другой, Пандавы были кузенами, с которыми начали налаживаться отношения, а их город находился на территории царства Куру, пускай и поделённого. Выступи царь Синдху в качестве агрессора — ещё неизвестно, чем бы это для него кончилось. Сахадева быстро выяснил всю эту информацию, параллельно успевая ворчать на Накулу, который впервые не только ни капли не помогал, но ещё и мешал вдобавок, постоянно вздыхая и говоря, как скучал по письмам от Дурьодханы, без которых остался на целые две недели. К концу миссии Сахадева уже стреляться от него начал, а потом понадеялся, что следующее такое задание будет уже после того, как первая эйфория Накулы от этих отношений пройдёт, и он будет вести себя хотя бы чуть-чуть адекватнее.       Сегодняшнее письмо пришло утром, и младший Пандава сразу же понял это, когда раздался вежливый стук в дверь, потом Накула практически слетел с кровати, а через минуту запрыгнул обратно с такой скоростью, что Сахадеву едва не подбросило на его половине ложа. Он мысленно вздохнул, уже зная, что сон подошёл к концу: старший брат всегда предпочитал делиться какой-то частью информации из писем Дурьодханы, хотя Сахадеве было не то чтобы очень интересно это слушать, но ради счастливых улыбок Накулы он был вынужден покорно терпеть. Сейчас тот сидел, привалившись спиной к боку близнеца в одном домашнем и совсем тонком дхоти, почти прозрачном, о котором Сахадева всегда отзывался как о слишком откровенном для принца даже в пределах собственных покоев. Безусловно, они-то друг друга обнажёнными видели не раз и не два, и эта нагота их никогда не смущала, но сюда мог зайти Юдхиштхира или любой другой брат.       — «Карна говорит, что ты свёл меня с ума, и он, пожалуй, прав», — процитировал Накула вслух, прижимая свиток к груди и мечтательно вздыхая. — Саха, ты представляешь? Дурьодхана пишет, что Карна замечает, как он улыбается, когда думает обо мне. Тот самый Карна, который нас ненавидит!       — Карна нас не ненавидит, — отозвался Сахадева, открыв глаза и взглянув на профиль брата. — Он просто… осторожен, что можно понять, ведь твоё появление в жизни Дурьодханы ни в чьи планы не входило. И не забывай, что он был на нашей стороне в ту ночь, а если бы хотел сдать Дхритараштре или кому угодно, то сделал бы это.       — Да, я знаю, — Накула повернулся к брату, и его глаза сияли как два алмаза. — Саха, я хочу его увидеть. Я хочу в Хастинапур прямо сейчас.       Сахадева медленно сел, не отрывая взгляда от растрёпанных после сна волос брата, которые тот пытался пригладить рукой. Он знал, что этот разговор рано или поздно случится. Младший близнец ждал его три месяца и боялся, хотя Накула и так продержался удивительно долго, потому что Сахадева изначально рассчитывал максимум на месяц.       — Накула, — осторожно начал Сахадева, опасаясь возможной истерики, — ты же знаешь, что мы не можем просто так взять и поехать. Нужна причина. Желательно — дипломатический визит или вообще личное приглашение от царя Дхритараштры, а у нас ничего подобного нет. Подожди ещё два месяца, когда мы поедем в Хастинапур праздновать Дипавали. Юдхиштхира уже ответил дяде, что мы будем. Вот там и увидишь своего ненаглядного.       — Два месяца! — Накула подскочил с кровати и подошёл к окну. — Это выйдет, что мы не виделись практически полгода! Слишком долго, я не готов столько ждать. Надо придумать другую причину. Старший брат всё равно собирался в ближайшее отправлять кого-то в Хастинапур для обсуждения очередных торговых соглашений, будь они неладны. Он говорил об этом вчера на совете.       — Ты слушал на совете? — удивился Сахадева.       — Я слушаю всё, что касается возможности увидеть Дурьодхану, — отмахнулся Накула. — Поехали вместе. Без тебя я… я боюсь, что сделаю что-нибудь глупое. Или вдруг опять будут проблемы с Кауравами… Я не хочу ехать один.       — Ты всегда делаешь что-нибудь глупое, — заметил младший близнец, но в его голосе не было привычной язвительности.       — Тогда поехали делать глупости вместе, как всегда, — Накула вернулся к ложу и опустился на колени, заглядывая в глаза брату. — Пожалуйста, Сахадева. Я больше не могу ждать. Три месяца — это и так слишком долго. Я хочу увидеть его, услышать его голос, коснуться его. Я хочу…       — Хочешь, чтобы тебя всё-таки убили? — перебил Сахадева, но тут же покачал головой. — Прости. Я не это хотел сказать.       — Ты боишься, — тихо сказал Накула. — Я вижу. Я знаю тебя с рождения и всегда чувствую, если с тобой что-то не так. Скажи правду… Ты ведь плохо спишь? Я слышу, как ты просыпаешься ночью. Не хотел говорить, потому что ты будешь считать себя уязвимым, но от меня такое не скрыть. Что с тобой происходит?       Сахадева молчал. Он не мог сказать брату, что видел чью-то смерть в каждом сне, а каждое утро благодарил богов за то, что они оба были ещё живы. Сахадева слишком хорошо знал, что их следующая поездка в Хастинапур станет последней для кого-то из них и молился, чтобы этим кем-то был он сам. Накула заслуживал счастья, даже если его судьбой был Дурьодхана.       — Поехали, — наконец сказал Сахадева, и эти слова стоили ему больше, чем он мог показать. — Я сегодня же поговорю с Юдхиштхирой. Точнее, мы поговорим, потому что просить тоже пойдём вместе. И я хочу, чтобы перед этим ты нормально оделся и не вздумал идти к старшему брату в… этом. Немедленно сними этот дхоти, или я сам стащу с тебя этот позор рода Куру.       Накула только хмыкнул, после чего сразу же стянул эту жалкую тряпку с себя и продефилировал мимо брата к сундуку с одеждой, ничуть не стесняясь своей наготы. Да и чего ему было смущаться: Сахадева знал каждую родинку и каждый шрам на его теле. Кроме того, Накула никогда не упускал возможности покрасоваться своими идеальными пропорциями, в которых совмещались природная грация, изящество и мускулы воина. Дурьодхана уже на собственном опыте успел убедиться, что этот Пандава очень искусно скрывал свои мышцы и предпочитал делать акцент на талии и дивном, до неприличия красивом лице. Сахадева провёл взглядом по обнажённой спине брата и ягодицам, которые были такого же ровного золотистого оттенка, как и остальные части тела. Впервые он задался вопросом, когда и где Накула умудрялся загорать так, чтобы добиться настолько превосходного эффекта.       — И не стыдно тебе пялиться? — насмешливо спросил Накула, достав нечто изумрудного цвета и чувствуя внимание за своей спиной.       — Как будто ты не этого добивался, пока крутился передо мной, — буркнул Сахадева, вставая и отходя уже к собственному сундуку — ему тоже следовало подобрать что-то не очень вызывающее, но при этом достаточное для визита к махарадже. — Я прекрасно знаю, что ты наслаждаешься любым вниманием, независимо от того, кто его источник.       — А вот тут ты заблуждаешься, дорогой брат, — промурлыкал Накула, совершенно неслышно подкравшись и прижавшись к Сахадеве со спины, а его руки сцепились в замок у него на животе. — Два главных источника, чьё внимание для меня важно, — это ты и Дурьодхана. И ты очень любишь смотреть на меня, когда я без одежды.       — Не зазнавайся, — беззлобно фыркнул Сахадева, но и прямо отрицать не стал. — Тем более, я и так почти каждый день смотрю, когда ты ходишь по нашим общим покоям голым, ничуть не боясь, что кто-то может зайти.       — Ну и пусть заходят, — пожал плечами Накула. — Мне-то что?       В этот момент раздался требовательный стук, и дверь слегка приоткрылась. К ним заглянул Арджуна, явно собираясь о чём-то спросить, но, увидев, в какой почти интимной позе находились близнецы, синхронно повернувшиеся к нему, замер. На нём был простой тренировочный дхоти, а волосы слегка слиплись и спутались — он зачем-то зашёл к ним после утренней тренировки, однако, что бы там ни было, после увиденного Партху как ветром сдуло. Дверь закрылась с таким стуком, что едва не слетела с петель, а Накула громко расхохотался, при этом не отпуская Сахадеву и утыкаясь носом ему в плечо. Младший Пандава лишь покачал головой, уже зная, что Арджуна там напредставлял себе всё, что было и чего не было. Жизнь в этом доме никогда не бывала скучной, за что Сахадева всё-таки был благодарен.

***

      Разговор с Юдхиштхирой пришлось отложить до самого вечера, потому что весь день тот был занят, принимая послов сначала из Матхуры, а потом из Видарбхи, и ему было не до просьб младших братьев. Накула попытался поговорить с ним после обеда, но старший брат извинился и сказал, что ему срочно нужно было бежать на внеплановый совет из-за каких-то проблем на границах с Матсьей. Царь Вирата написал, что армия тригартов опять не давала покоя, и Сушарман в очередной раз шёл на них войной, поэтому они были вынуждены попросить помощи у Индрапрастхи. Дело было срочным, и неудивительно, что Юдхиштхире пришлось срочно разгребать это, а дела близнецов могли немного подождать.       Когда снаружи уже сгущались сумерки, Накула и Сахадева наконец-то решились ещё раз потревожить старшего брата. Дхармараджа сидел, скрестив ноги, на подушке за низким столиком, разбирая свитки, когда близнецы осторожно заглянули в его кабинет. Брат был крайне сосредоточен и слегка хмурился, просматривая какие-то донесения. Сахадева пригляделся и увидел на одном из свитков печать Синдху. Возможно, очередные разногласия с Джаядратхой. Мало им было Матсьи, так тут ещё и зять Дурьодханы совершенно не к месту лез со своими чрезмерными амбициями.       Услышав, как открылась дверь, Юдхиштхира поднял глаза, чтобы посмотреть на побеспокоивших его братьев. Во взгляде царя мелькнуло что-то вроде подозрения — в это время к нему частенько заходил только Арджуна, с которым они могли проболтать допоздна, но близнецы тут появлялись редко и уж точно не просто так.       — Накула, Сахадева, — приветствовал их Юдхиштхира, кивнув и разрешив войти. — Что-то случилось? Вы полдня за мной таскаетесь.       — Старший брат, — осторожно начал Сахадева, помня, что сейчас в первую очередь ему требовалось поговорить с махараджей Индрапрастхи, — мы хотели обсудить с тобой возможность… поездки в Хастинапур.       — Поездки? — Юдхиштхира отложил свиток, и его лицо стало непроницаемым. Такие просьбы в список привычных требований младших братьев никогда не входили.       — Для обсуждения новых торговых соглашений, — быстро добавил Накула, пытаясь вести себя максимально спокойно под внимательным взглядом Дхармараджи. — Ты сам вчера говорил, что нужно будет отправить кого-то. Вот мы с Сахадевой и можем поехать вдвоём. Как официальные представители Индрапрастхи.       Юдхиштхира не сводил с них глаз и при этом молчал. Под этим взглядом что близнецам, что Бхиме с Арджуной всегда становилось неуютно, ведь тот словно сканировал их и, разумеется, искал скрытые мотивы, которых в такой ситуации едва ли могло не быть. Накула не мог скрыть надежду на согласие в глазах, а Сахадева хоть и казался спокойным, но и на его лице можно было прочитать тревогу. Слепцом Юдхиштхира никогда не был и видел всегда куда больше, чем показывал, поэтому почти сразу же заметил, как Накула изменился за те три месяца после возвращения из Хастинапура. Старший близнец, всегда легкомысленный и беззаботный, внезапно стал несколько серьёзнее и задумчивее в некоторые моменты, а когда ему приходили личные письма из столицы, о которых Юдхиштхира, само собой, тоже знал, хоть Накула и прятал их в груде своих вещей, то он улыбался так, что мир вокруг него начинал сиять. Глупцом царь Индрапрастхи также себя назвать не мог, и он практически наверняка знал, что между Накулой и Дурьодханой что-то происходило, а Сахадева, являясь преданным младшим братом, был вынужден помогать старшему в его авантюре.       Пока что Юдхиштхира не знал и, если честно, не слишком-то хотел знать подробностей отношений между Накулой и наследником Хастинапура, пускай они и волновали его куда больше, чем если бы Накула спал с Сахадевой. Это, если бы стало всеобщим достоянием, в первую очередь опозорило бы хотя бы только Индрапрастху, но здесь речь шла уже о всей династии. Как старший брат и царь, Юдхиштхира, по хорошему, должен был немедленно отказать и намекнуть Накуле, чтобы оставил это безумие и занялся чем-то полезным, но он видел, с какой надеждой тот смотрел на него, и понимал, что если сейчас скажет «нет», то, возможно, совершит нечто непоправимое, а если после этого Накула решится поехать в Хастинапур тайком и случайно попадётся там, то будет в разы хуже.       — Я отпускаю вас, — сказал наконец Юдхиштхира, хотя это решение было одним из самых тяжёлых в его жизни, и даже Сушарман и Джаядратха отдыхали где-то в стороне.       Накула едва не подпрыгнул от радости. Это была победа! Всего несколько дней, и он сможет увидеть Дурьодхану.       — Но, — Юдхиштхира поднял руку, останавливая его поток восторга, — будьте осторожны. Хастинапур — не Индрапрастха. Там до сих пор хватает тех, кто желает нам чего угодно, но только не добра. Как минимум, большая часть Кауравов, и личный визит двух Пандавов, даже младших, может вызывать… волнения. Дурьодхана писал, что дядя Шакуни в последнее время более активен и, кажется, что-то замышляет, пытаясь вернуть своё влияние на Дурьодхану. Смотрите в оба, поняли меня? И не вступайте ни в какие излишние конфликты, что бы ни случилось. Мы только начали налаживать отношения, скоро поедем праздновать Дипавали, и я не хочу, чтобы поездка сорвалась.       — Мы будем осторожны, — пообещал Сахадева, и в его голосе было столько уверенности, сколько он мог собрать. — Не беспокойся, старший брат. Ты же знаешь нас и нашу ответственность.       Юдхиштхира смотрел на него долгим взглядом, а потом вдруг кивком указал Накуле на выход, чем удивил обоих.       — Иди, мне нужно обсудить с твоим братом кое-какие прогнозы на ближайший месяц.       Накула быстро взглянул на Сахадеву, и тот кивнул, показывая, что всё было нормально, хотя оба догадались, что никакие предсказания Юдхиштхиру, скорее всего, в данный момент не интересовали. Однако выбора не было, а спор ничего бы не решил, поэтому старший близнец слегка поклонился старшему брату и вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Сахадева остался один на один с Дхармараджей, и даже у него внутри всё сжалось от понимания нелёгкого разговора, который мог состояться, если царь проявит особую дотошность.       — Сахадева, — тихо сказал Юдхиштхира, — я хочу услышать правду: вы действительно хотите поехать в Хастинапур, чтобы подписать торговые соглашения, или есть какая-то другая причина, о которой, как вы считаете, мне знать необязательно? Я и так прощаю вам слишком многое, за что большинство других царей уже давно наказали бы вас, поэтому сейчас прошу тебя ответить честно. Мне нужно понимать, насколько моё царство в опасности.       — Ничего такого, старший брат, — едва заметно сглотнул Сахадева, чувствуя себя провинившимся мальчишкой, хотя такого не было даже когда отец ругал в детстве, пока ещё был жив. — Торговля — это основа наших царств, и мы с Накулой хотим, чтобы отношения с Хастинапуром становились всё крепче, раз для этого есть все условия. Да, мог поехать кто угодно, и нет необходимости отправлять двух принцев, но так, на мой взгляд, намного практичнее. Тем самым ты покажешь серьёзность своих намерений и готовность к сотрудничеству. Ты не боишься посылать своих братьев к… бывшим врагам, и это определённый показатель твоего доверия.       — Да, в этом есть смысл, — кивнул Юдхиштхира, так и продолжая вглядываться в его глаза. — А что насчёт укрепления отношений непосредственно с наследным принцем Хастинапура? Что-то, связанное с этим, есть в ваших планах на визит?       — Конечно, — кивнул Сахадева, сильно сжав одну руку за спиной. — Дурьодхана будущий царь, и нам важно понять уже сейчас, как лучше всего вести с ним диалог, чтобы потом с этим не возникало сложностей. Мы не знаем, как скоро он займёт место дяди Дхритараштры — это может случиться как через несколько лет, так и завтра. Поэтому нам не следует забывать, что хорошо понимать нужно именно его, а не нынешнего царя Хастинапура. Тем более, Дурьодхана уже занимается большей частью дел вместо своего отца. Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь это, старший брат. Дурьодхана… человек непростой, и к нему нужен тонкий подход.       — Например, через Накулу? — прямо спросил Юдхиштхира, сцепив руки в замок и положив на них подбородок. — Он, как мне показалось перед отъездом, слишком… ответственно решил подойти к пониманию психологии Дурьодханы. Ты так не думаешь?       — Он… просто хочет угодить тебе, — пожал плечами младший Пандава, — потому что понимает, что тебе это важно, и ты хочешь, чтобы нас и Хастинапур связывали дружеские отношения.       — Накула очень заботлив, — слегка улыбнулся махараджа, хотя в глазах его не было улыбки. — Передай ему от меня «спасибо», я это очень ценю. И, Сахадева… присмотри за братом, хорошо? Вы оба мне дороги, и я не хочу потерять вас из-за… торговых соглашений и углублённого понимания Дурьодханы через… нестандартные методы, как бы хорошо они ни работали. Ты меня понял?       — Да, брат Юдхиштхира, — дыхание Сахадевы снова немного спёрло от волнения. — Я всегда приглядываю за ним.       — Я знаю, — махараджа кивнул. — Только поэтому и отпускаю. Я верю, что с тобой он не наделает глупостей, потому что ты более ответственный. Я полагаюсь на тебя, Сахадева, не подведи меня.       Юдхиштхира снова опустил глаза к своим свиткам из Синдху, показывая, что разговор окончен. Младший близнец ещё немного помялся, втайне желая всё рассказать старшему брату, чтобы тот остановил эту поездку, но тем самым он бы предал Накулу. Сахадева склонил голову, прощаясь, и скрылся за дверью, зная, что завтра они отправятся в то место, где в его снах всегда лилась кровь.       Он слишком хорошо видел, что Юдхиштхира не поверил ни единому слову и почти прямым текстом сказал забыть все дурные затеи, которые могли сложиться в голове Накулы. Дхармараджа спокойно мог отказать им в поездке, раз подозревал что-то нехорошее, но, видимо, хотел, чтобы они сами разобрались с той кашей, которую заварили. Судя по словам Юдхиштхиры, тот успел догадаться, что Накула мог спать с Дурьодханой, и ему это не нравилось, а Сахадева должен был ехать с мыслью, что вернувшемуся живым близнецу влетит так, что он запомнит это до конца своих дней.

***

      Уже через три дня они были у ворот Хастинапура. Их снова встречали, хоть и не с такой помпой, как в первый раз, но этого было достаточно для двух младших принцев и братьев царя. Дурьодхана лично стоял у ворот, и его лицо ничего не выражало, словно ему было всё равно, но глаза выдавали его с головой: он смотрел на две подъезжающие колесницы близнецов так, будто от этого зависела его жизнь.       Накула спрыгнул с колесницы, едва та остановилась, ведь был просто не в силах стоять там ещё дольше. Сахадева спустился куда спокойнее, грациозно кивнув группе Кауравов, которые толпились в сторонке. И то он сделал это лишь потому, что увидел там Духшасану и его четверых любимых подпевал, которые уже до смерти боялись Сахадеву и при этом люто ненавидели его. Особенно, в этот день, потому что на такое важное мероприятие младший Пандава впервые за долгое время оделся в самое лучшее, что у него было. Возможно, это было небольшой прихотью хотя бы последний раз в жизни выглядеть божественно.       Дхоти Сахадевы был из глубокого синего шёлка, напоминающего цвет ночного неба за час до рассвета, и такого плотного, что он лежал тяжёлыми, идеальными складками. Кайма была выполнена серебряной нитью, вытканной в сложный узор из переплетающихся лунных серпов и крошечных звёзд. Узор не бросался в глаза, и могло показаться, что он был всего лишь украшением ткани, но если бы кто-то особенно внимательный вроде Накулы присмотрелся бы, то разглядел бы карту созвездий: здесь были и Криттика, и Рохини, и Магха, и другие накшатры, которые Сахадева изучал с детства. Пояс вокруг дхоти был серебряным, инкрустированный несколькими лунными камнями. Застёжка была выполнена в виде полумесяца. Главное отличие этого наряда от всех повседневных было в уттарии. Обычно Сахадева носил простую белую уттарию, закрывающую оба плеча, а сегодня она была под цвет дхоти: тёмно-синяя, почти чёрная, расшитая серебром, которая струилась с одного плеча почти до колен. Сахадева ненавидел звенеть при каждом движении, как Накула, поэтому в украшениях ограничился одной ниткой жемчуга на шее, скромными серебряными колечками с сапфирами в ушах, которые были почти не видны под волосами, что Сахадеву более чем устраивало. На правом запястье был не слишком вычурный золотой браслет — подарок Накулы на какой-то общий день рождения, который практически не носился, потому что Сахадева предпочитал практичность, с которой украшения не совмещались.       Для Дурьодханы и его младших братьев он выглядел непривычно, что только больше злило Духшасану и его компанию. К тому же, Накула сиял не меньше, и два принца, приехавших в Хастинапур по делам, сейчас могли затмить своей красотой любого из Кауравов. Для большинства эталоном красоты всегда был Накула, а менее бросающийся в глаза Сахадева оставался в тени, но они были близнецами и сыновьями богов утренней и вечерней зари, таких же дивных лицом и телом, поэтому в этот день Кауравы увидели двух различно одетых, но чудесно похожих лицами молодых людей. Сахадева никогда не гнался за всеобщим вниманием так, как это делал его брат, но, стоило признать, иногда даже ему хотелось, чтобы люди заметили не только Накулу, но и его близнеца.       Пока Сахадева поглядывал на Духшасану и остальных, Накула успел подойти к Дурьодхане. Он безумно хотел броситься ему на шею, обнять и поцеловать его прямо при всех, но пришлось сдержаться — всё-таки слишком много глаз смотрело на них, оценивая каждое движение. Вместо этого Накула сложил руки в приветствии и низко поклонился, так как Дурьодхана оставался ещё и старшим кузеном.       — Наследный принц, — сказал Накула, и в его голосе прозвучало всё, что он не мог, но так желал сказать вслух.       — Принц Накула, — ответил Дурьодхана, и его голос чуть слышно дрогнул. — Мы рады видеть вас с принцем Сахадевой в Хастинапуре. Надеемся, что ваше пребывание здесь будет спокойным и продуктивным. Мы польщены тем, что махараджа Юдхиштхира отправил на переговоры своих младших братьев.       Они обменялись долгими жадными взглядами, полными всего, что накопилось за три месяца разлуки. Эти церемонии и вежливые слова заставляли обоих кусать губы, но иначе было нельзя, хотя оба знали, что как только останутся одни, то всё, что сейчас приходилось сдерживать, немедленно вырвется наружу.       Сахадева стоял чуть позади брата, потом тоже поклонился Дурьодхане. За его спиной маячила знакомая и неотъемлемая фигура этого дворца — Карна. Тот самый, который в последний раз стоял с ним у статуи слона и смеялся над неудачливыми шпионами. Царь Анги, стоило ему встретиться с ним взглядом, не стал отводить его, а внезапно кивнул с едва заметной улыбкой. Это было неожиданно, но Сахадева ответил ему тем же, чуть улыбнувшись. Конечно, Карна тоже понимал, для чего приехали близнецы, и уже готовился к очередным бессонным ночам.       Он эти три месяца не сидел сложа руки и наблюдал за Шакуни. Однако выяснить почти ничего не смог, потому что дядя Кауравов не подпускал его близко, а если замечал неподалёку, то немедленно уходил или переводил разговор с кем угодно на что-то банальное вроде налогов или торговли. Шакуни знал, что доверять Карне было нельзя, и своим племянникам тоже об этом сказал прямым текстом. Теперь, когда Карна появлялся рядом с Духшасаной и кем-то ещё, то те мгновенно замолкали и злобно сверлили его взглядами. Только Викарна оставался нормальным собеседником, из-за чего быстро впал в немилость остальных, и теперь Духшасана и ряд других братьев то и дело гоняли его от себя, не желая даже погоду с ним обсуждать.       В данный момент, пока все приветствовали принцев из Индрапрастхи, Шакуни стоял в тени колонны, и его взгляд был цепким, жадным, как у хищника, наконец-то дождавшегося добычу. Он знал, что рано или поздно близнецы вернутся, и с нетерпением ждал этого дня, который наконец наступил. За его спиной стояло ещё несколько десятков племянников, которых Сахадева абсолютно не различал, но которые были потенциальной угрозой, которую Шакуни готовил эти месяцы. Он знал, что его шпионы провалили задание, и за это они были пускай несильно, но наказаны, а в этот раз царь Гандхары был готов взять всё в свои руки, чтобы сделать то, о чём мечтал долгие годы жизни в Хастинапуре. «Они ждали нас», — подумал Сахадева сразу же, как увидел дядю Кауравов. — «Шакуни знал, что мы приедем. И он готов. Скоро… что-то случится, я чувствую это».       Церемония приветствия была короткой, а после неё Дурьодхана лично проводил гостей в те же покои, что они занимали в прошлый раз. Он шёл рядом с Накулой, и их руки почти касались, но ни один не решался нарушить приличия. Сахадева держался немного позади, как и всегда. Он ни за что не признался бы Накуле, но ему было чуть обидно, ведь раньше так всегда ходили они с братом, но теперь на первом месте был Дурьодхана. Конечно, Сахадева всё понимал, поэтому никогда не стал бы говорить о своих чувствах своему близнецу, который был счастлив с этим человеком.       Когда младший Пандава заметил переглядки влюблённой пары, то почти сразу же нашёл причину, чтобы на какое-то время уйти из покоев. Накула благодарно посмотрел на брата и слегка кивнул, на что получил немного натянутую улыбку Сахадевы, который оставил их наедине, и когда дверь в покои наконец закрылась, они остались вдвоём.       — Три месяца, — выдохнул Дурьодхана. — Это безумно долго, Накула. Я думал, что сойду с ума, и даже работа не помогала отвлечься. Я ловил себя на мысли, что постоянно смотрю в сторону Индрапрастхи и… жду непонятно чего. Даже Карна заметил, что я то и дело поглядываю на ворота, будто ты мог просто взять и появиться там.       — Я считал каждый день, — ответил Накула и, не выдержав, шагнул к нему, обхватывая его лицо руками.       Они целовались так, будто хотели наверстать всё упущенное время: жадно, голодно, напрочь забывая дышать. Одна рука Дурьодханы с силой и почти до боли сжимала его талию, а пальцы другой запутались в густых волосах. Накула отвечал ему тем же, прижимаясь всем телом и чувствуя, как в груди разливалось долгожданное тепло от этой встречи, о которой они так мечтали. Настолько, что это ожидание стало просто невыносимо болезненным.       — Я больше не хочу каждый раз ждать так долго, — прошептал Дурьодхана, отрываясь от его губ. — Я… просто не могу, понимаешь? Каждое твоё письмо… я перечитывал по сотне раз, словно надеялся увидеть там что-то новое.       — Я тоже очень скучал, — Накула коснулся его щеки, и от его руки пахло медовым сандалом, — но теперь мы здесь на целых три дня. Я обещаю, что они будут лучшими, и мы проведём вместе столько времени, сколько сможем. Вообще не будем расставаться, если получится.       — Три дня, — повторил Дурьодхана, и в его голосе была такая тоска, что Накуле стало больно. — Этого мало. А что потом? Снова три месяца в разных царствах и без возможности увидеть друг друга? У меня всё это время было столько работы, что я при всём желании не смог бы вырваться из Хастинапура. И у тебя дома полно обязанностей, а видеться только по праздникам и вот таким визитам, которые однажды начнут смущать Бхишму и остальных…       — Сейчас мы сделаем так, чтобы каждый миг стоил вечности, — улыбнулся Накула, прервав его, — а дальше… мы что-нибудь придумаем, обещаю. Я тоже… не хочу видеть тебя так редко, но для того, чтобы это исправить, нужно будет многое продумать. А в этот визит я не хочу ни о чём думать — только быть с тобой, и чтобы ты не отпускал меня до самого отъезда.       Они снова поцеловались, но уже не с такой жадностью, как в первый раз, и Дурьодхана повёл его к ложу, где их ждала ночь, которая должна была стать идеальной. Они понимали, что здесь было ещё опаснее, чем в беседке, но у них не было ни сил, ни желания идти туда, а риск только сильнее заводил обоих.       За стенами покоев, в общей гостиной, которую до этого делили пятеро Пандавов, Сахадева не спал. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на луну, чувствуя, что это была последняя спокойная ночь. Из комнаты до его ушей долетали стоны, но стены здесь были достаточно толстыми, а как только Сахадева оставил своего брата и его любовника, то отослал от покоев всех стражников и слуг, сказав, что в их услугах не было необходимости. Слуги тут же испарились, а стражники недоумённо переглянулись, когда гости отказались от охраны, но без вопросов ушли, раз принц настаивал. Пока что Накуле и Дурьодхане ничего не угрожало, а Сахадева, как и в прошлый раз, был на страже, чтобы хотя бы сегодня они смогли полностью отдаться друг другу.

***

      Следующий день был наполнен официальными встречами и переговорами. Дхритараштра был рад видеть племянников и едва снова не начал рассказывать о многочисленных подвигах Панду, но, к счастью, Бхишма успел перевести разговор на что-то другое, и пожилой царь отвлёкся, невольно заставив всех облегчённо выдохнуть: никто не хотел уже в который раз слушать о его великом младшем брате.       Накула и Дурьодхана постоянно обменивались взглядами и иногда едва касались друг друга, когда никто не видел, чем сильно рисковали. Они ждали вечера, когда снова смогут остаться наедине, а время, как нарочно, почти не двигалось.       Сахадева всё это время был рядом с братом, вежливо отвечая, когда у кого-то появлялись вопросы непосредственно к нему. Большинству советников было интересно не столько новые соглашения обсудить, сколько пообщаться с самым младшим Пандавой, который едва ли появлялся на людях и таких мероприятиях, не считая советов в Индрапрастхе. На переговоры чаще всего отправляли Арджуну, как наиболее хладнокровного из всех братьев, — при необходимости он хорошо умел выбивать условия, которые хотел получить Юдхиштхира. Иногда ездил Бхима, если обстоятельства требовали скорее демонстрации грубой силы для убедительности. Периодически даже Накулу куда-нибудь посылали, чтобы тот за пять минут очаровал дочь или сына какого-нибудь царя, а то и самого правителя, чтобы договор был в кармане. Все предпочитали видеть Юдхиштхиру святым, что было не так уж далеко от правды, и он действительно был тем ещё праведником, но использовать даже необычные навыки младших братьев в своих целях умел виртуозно, зная, в каком царстве какой подход был наиболее подходящим. Методы Накулы Юдхиштхира скорее не одобрял, но когда тот же царь Калинги Шрутаюдха никак не хотел идти навстречу, — Дхармараджа не слишком охотно, но всё-таки послал старшего близнеца разобраться. Грубая сила там была бесполезна — Шрутаюдха не боялся ни «этого старшего мальчишку Панду», ни его братьев, даже Бхиму. Арджуна был слишком прямолинеен и холоден в общении, и они с царём Калинги лишь переругались бы, а вот подход Накулы был куда мягче. Хватило всего парочки взглядов из-под полуприкрытых накрашенных сурьмой глаз, нескольких томных вздохов и мелодичного смеха над тем, что всегда смешило Шрутаюдху, чтобы тот сдался, и Накула благополучно вернулся домой с выгодным договором.       Сахадева же ни на какие переговоры обычно не ездил, предпочитая заниматься звёздами и предсказаниями, что было ему куда ближе. Поэтому сейчас его присутствие в Хастинапуре вызывало всеобщий интерес, и Сахадева был вынужден сдержанно улыбаться и кивать, нравился ему вопрос или нет, но его взгляд то и дело скользил по лицам присутствующих здесь старших Кауравов и по каждому, кто казался даже самую малость подозрительным. Шакуни сегодня был слишком вежлив: он улыбался Накуле и делал лёгкие комплименты уму Сахадевы, спрашивая того о звёздах, но в его глазах был лёд.       Когда переговоры наконец-то подошли к концу, и начало смеркаться, Сахадева нашёл Карну. Тот стоял в одной из галерей и с интересом разглядывал портреты правителей Хастинапура, начиная с Хастина и пока что заканчивая Дхритараштрой. Когда-нибудь здесь будет висеть портрет Дурьодханы. Сахадева мельком взглянул на молодое и красивое лицо своего отца, который тоже остался висеть здесь, но быстро отвернулся: сейчас он не мог позволить себе думать о чём-то, кроме грядущих неприятностей.       — Царь Анги, — тихо сказал Сахадева, подходя к нему и слегка склоняя голову. — Нам нужно поговорить, если вы не слишком заняты.       Карна обернулся, оторвавшись от изучения лица Шантану. В его глазах было удивление и настороженность, ведь они не разговаривали эти три месяца, не пытались писать друг другу, и эта встреча в таком укромном месте для него была неожиданной. Хотя, что отрицать, Карна подозревал, что раз уж близнецы были здесь, то снова пообщаться с тем же Сахадевой точно придётся.       — Принц Сахадева, — кивнул Карна, ответив на его приветствие. — Что-то случилось?       — Шакуни что-то замышляет, и вы знаете это, — Сахадева говорил быстро и так же тихо, чтобы никто не услышал. — Я видел его сегодня почти весь день на всех советах. Он… слишком спокоен, будто чего-то ждёт. Я знаю, что он, скорее всего, догадался о Накуле и Дурьодхане, а если так, то он готовился к нашему приезду и понимал, что мой брат не сможет вечно сидеть в Индрапрастхе и обязательно приедет рано или поздно вне какого-либо мероприятия.       — Да, я тоже это заметил, — хмуро кивнул Карна, машинально оглянувшись, чтобы убедиться, что за его спиной никого не было. — Дурьодхана говорил, что дядя стал… странным. Он собирает его младших братьев, проводит с ними целые часы в своих покоях, но никто не знает, о чём они говорят. Дурьодхана спрашивал Духшасану, но тот наговорил ему с три короба какой-то ерунды, но нельзя же просто вытрясти из него это силой — он тут же побежит жаловаться отцу, а тот отругает уже Дурьодхану.       — Он готовит ловушку, — Сахадева сжал руки в кулаки, и ногти до боли впились в ладони. — Возможно, не только для Накулы и Дурьодханы, но и для всех нас. Даже для вас, царь Анги. Нельзя это исключать, ведь вы ему тоже не друг.       — Ты уверен, что всё настолько серьёзно? — спросил Карна, и в его голосе звучала тревога.       — Я вижу, — просто ответил Сахадева, который знал куда больше, чем мог рассказать даже ему. — И я прошу вас… тебя… будь рядом сегодня вечером, что бы ни случилось. Я обязан защитить своего брата, чего бы мне это ни стоило.       Карна кивнул и снова повернулся к портретам. Может, в глазах правителей прошлого он надеялся найти ответы на свои вопросы, но те, как всегда, молчали, и в их глазах не было ничего, что могло бы помочь предотвратить катастрофу.

***

      Накула и Дурьодхана снова лежали на ворохе тканей, переплетённые, уставшие и бесконечно счастливые. Этим вечером они решили пойти в ту самую беседку, где состоялся их первый раз. Здесь было чуть спокойнее, чем во дворце, а Сахадева, хоть и не договаривался с Накулой заранее, точно был неподалёку, однако влюблённая пара слишком соскучилась друг по другу, чтобы ещё и о шпионах Шакуни волноваться. Подсознательно они понимали, что им следовало быть осмотрительнее, но чувства затмевали разум и не давали думать ясно.       — Я много думал об этом месте, пока был в Индрапрастхе, — прошептал Накула, водя пальцем по груди Дурьодханы. — После того раза… Оно для меня много значит.       — Я приходил сюда каждый вечер, — немного смущённо признался Дурьодхана, будто это было чем-то постыдным. — Сидел и… просто мечтал о тебе, представляя, как мы бы снова оказались здесь, касаясь друг друга и целуясь. Карна всё ворчал и говорил, что я сошёл с ума, но его ворчание спасало меня от одиночества всё это время.       — Но ведь он был прав, — улыбнулся Накула, приподнимаясь на локте и убирая у него со лба прядь волос, падающую на глаза. — Это безумие. Да и со стороны, наверное, выглядело странно: наследный принц Хастинапура каждый вечер сидит в какой-то беседке и мечтательно вздыхает, пока его друг бухтит рядом.       — Возможно, — Дурьодхана пожал плечами и притянул его к себе, целуя в макушку, — но я и не хочу быть нормальным. Я хочу быть с тобой, не скрываясь, чтобы все вокруг знали, что ты мой, а я твой. Да, я понимаю, что это невозможно, и все будут нас осуждать, но… Мечтать никто не запрещал.       Накула поднял голову, чтобы посмотреть на него, и в его глазах была такая нежность, что Дурьодхана забыл, как дышать. Лишь по одному взгляду было понятно, что Накула хотел того же, но также хорошо осознавал, насколько невероятным было это желание. Им предстояло всю жизнь скрываться, живя в разных городах и видясь раз в несколько месяцев по праздникам или во время вот таких дипломатических визитов.       — Дурьодхана, — тихо сказал Накула, — я…       Накула был готов сказать, что найдёт причину остаться жить в Хастинапуре, чтобы всегда быть рядом, даже если придётся отказаться от всех своих украшений и жить в самых бедных покоях, но договорить ему не дали. Где-то в саду раздался короткий резкий крик, который оборвался так же внезапно, как и прозвучал. Они синхронно замерли.       — Это Сахадева, — выдохнул Накула, и его лицо побелело. — Это его голос!       Он вскочил, натягивая дхоти и едва не падая. Внутри что-то нехорошо сжалось: с его братом случилось нечто ужасное, и, возможно, необратимое. Дурьодхана с такой же скоростью оделся сам, и уже вместе они бросились в ту сторону, откуда донёсся крик Сахадевы, надеясь, что ещё было не поздно.

***

      Двадцатью минутами ранее Сахадева в очередной раз обходил периметр сада по восточной стороне, и ничто не предвещало беды, хотя она должна была прийти. Карна почему-то так и не пришёл, хотя обещал. Может, он нашёл более интересные дела, чем очередная бессонная ночь под светом луны, и его можно было по-человечески понять. Он спокойно шёл по тропинке, попутно думая о своём, когда понял, что попал в ловушку. В саду вмиг стало слишком тихо, а за спиной и по бокам появилось множество теней. Со всех сторон начали раздаваться шаги.       — Выходите, — спокойно, без малейшей дрожи в голосе, сказал Сахадева. — Не прячьтесь, я всё равно слышу, что вы здесь.       Из темноты выступили многочисленные фигуры: десять, двадцать или вообще больше тридцати — так едва ли было возможно их сосчитать. Сахадева узнал в них младших Кауравов, и здесь собралась минимум одна четвёртая от всей сотни, если не половина. Где-то за спинами этих могли прятаться и другие, подстраховывая. После рассказа Дурмукхи и остальных они понимали, чего стоило ожидать от этого Пандавы, и решили брать количеством. Против такой толпы даже у Сахадевы не было ни шанса. Ему случалось вырезать целые огромные отряды на пару с Накулой, но там всегда присутствовал эффект неожиданности, а здесь он был окружён и вряд ли смог бы отбиться от всех сразу.       Из-за спин племянников вышел Шакуни, насмешливо смотря на птичку, что угодила в его клетку, а теперь не могла улететь. Это была самая желанная добыча, и в этот раз он уже чувствовал свою победу.       — Принц Сахадева, — сказал Шакуни почти ласково, как своему ребёнку, и в его голосе было торжество. — Как приятно видеть вас снова в такой… тихий вечер. Сегодня чудесная погода, верно? Вы так хорошо провели нас в прошлый раз, и мои племянники много жаловались на вас. После этого я пообещал себе, что мы обязательно повторим опыт, но в этот раз преимущество уже на моей стороне.       — Дядюшка Шакуни, — Сахадева скользнул рукой за пояс, нащупывая клинок. — Что вам нужно? Решили всё-таки поговорить о звёздах над Гандхарой? Так они такие же, как и по всей Бхарате.       — Звёзды? — Шакуни усмехнулся. — О нет, принц, мне нужно совсем другое. Я хочу всего лишь показать всему Хастинапуру, как один из Пандавов соблазняет наследного принца, как он позорит свой род. Думаю, это вызовет настоящую бурю.       — Зачем вам это? — спросил Сахадева, сжимая клинок сильнее. — Вы же понимаете, что это откинет тень не только на мою семью, но и на Дурьодхану? Он пострадает не меньше, а то и больше, ведь ему и дальше жить под одной крышей с дядей Дхритараштрой, Бхишмой и другими. Мы-то будем переживать свой позор в своём городе, а он даже не царь. Отец при желании может лишить его титула наследного принца за такое. Вы должны понимать, что тем самым подставляете своего любимого племянника.       — Любимого племянника? — выгнул бровь Шакуни, ещё более насмешливо смотря на него. — Я думал, вы не так наивны, принц Сахадева, и самый разумный из Пандавов. Мне нет дела до Дурьодханы и всех остальных отпрысков Дхритараштры. Много лет назад Бхишма оскорбил моего отца и похитил мою сестру, выдав её замуж за слепого, и она ради мужа ушла в аскезу, завязав себе глаза до конца жизни. Моя любимая младшая сестра заслужила лучшую судьбу, чем та, которую ей выбрал Великий Бхишма, стараясь ради этого… царства. Моя милая Гандхари должна была родить сто прекрасных сыновей, как и обещал Шива, но от этого слепого дурака уродились глупые и совершенно бесполезные дети, которых она даже ни разу не видела в лицо. А старший из них и вовсе позорит род отношениями со своим кузеном. Да ещё и мужчиной. Мне нет дела до судьбы Дурьодханы. Когда-то я возлагал на него надежды и рассчитывал превратить Хастинапур в Гандхару, когда он станет царём, а потом мой дорогой племянник стал слишком своевольным, решил наладить отношения с вами, с Пандавами, руша все мои планы. Зато сейчас его позор послужит хорошим топливом для развития конфликта. Да и не только эта гадость сыграет свою роль, ведь я подумал, что можно зайти гораздо дальше.       Сахадева скосил взгляд на Кауравов, которые стояли и слушали всё, что говорил их дядя, включая слова о их бесполезности и том, что ему было плевать на них. Духшасана делал вид, будто ничего не слышал, а остальные, включая его подпевал, опускали глаза и отводили взгляд.       — Ищите у них поддержки, принц? — хмыкнул Шакуни. — Напрасно: они не станут вас защищать, даже зная, что не нужны мне. Их игнорирует Дурьодхана, а я замечаю и спонсирую все их бесконечные хотелки, на которые их старший брат не готов разоряться, поэтому и преданы они мне. Желания для них куда важнее, чем благополучие брата, который с большей частью из них уже несколько лет даже не разговаривал, предпочитая в качестве собеседника сына возницы.       — Вы не тронете моего брата, царь Гандхары, — голос Сахадевы стал тихим, опасным. — Я не позволю вам навредить ему.       — О, я и не собираюсь убивать принца Накулу, — Шакуни сделал шаг вперёд. — Я трону вас. Позор — это, конечно, хорошо, и я планировал ограничиться этим, но потом подумал… Смерть одного из младших братьев заставит даже такого праведника как Юдхиштхира вывести свои войска на Хастинапур, чтобы отомстить, потому что из-за… интимных отношений он этого делать никогда не станет, а вот убийство… Я с удовольствием посмотрю, как род Куру вырезает друг друга, а Бхишма будет вынужден убивать своих любимых внуков. Ну разве это не прекрасная месть? Я и так ждал слишком долго, и Дурьодхана начал всё портить, склонившись до общения с Пандавами и этой грязи с одним из вас. И больше я ждать не собираюсь.       Шакуни кивнул, и Кауравы двинулись на Сахадеву. В руке того блеснул клинок, и он сделал резкий шаг назад, понимая, что это было бессмысленно: против такой толпы мог выстоять разве что Бхима с его силой и габаритами, а у Сахадевы была только его изворотливость и ловкость, которые имели лучший эффект при неожиданном нападении. Он бил точно и быстро, как его всегда учили с самого детства — в горло, в пах, в суставы. Первые трое, имён которых Сахадева не помнил, упали, даже не успев закричать, но Кауравов по-прежнему было слишком много. Они наваливались со всех сторон, целой толпой, а не по одному, и каждый удар, каждый выпад требовал сил, которых у него было всё меньше. Сахадева чувствовал, как клинок входил в чьё-то тело, а чужая кровь попадала на лицо. В какой-то момент чьи-то липкие пальцы сжали его руку, пытаясь выбить оружие, но он успел ударить нападающего затылком по голове и вывернуться из хватки. Время шло, а Сахадева всё крутился и уворачивался, бил снова и снова, но Кауравы не отступали. Неведомая сила и влияние Шакуни гнали их вперёд, и они не думали о последствиях для себя, когда убьют одного из братьев царя Юдхиштхиры.       Неожиданный и подлый удар в спину от Духшасаны заставил Сахадеву упасть на колено, больно стукнувшись. Он обернулся, отбивая следующий удар, но тут же получил несколько новых в плечо, в бок и в ногу. Духшасана с большим удовольствием мстил ему за своё ночное унижение, а Сахадева уже почти не мог нормально отбиваться. Кровь из рассечённой кем-то брови застилала глаза, и он бил наугад, продолжая защищаться и чувствуя, как силы медленно оставляли его. В голове появилась лишь одна мысль: «Лишь бы они не тронули хотя бы Накулу. Кого угодно, но только не его».       Сквозь кровавую пелену Сахадева увидел Шакуни. Тот стоял в нескольких шагах от него и, само собой, не лез в мясорубку, отправив на погибель племянников, которые почему-то и правда были настолько преданы ему, что были готовы умереть за его амбиции. В руках царя Гандхары блестел кинжал, и он ждал, когда Сахадева ослабнет настолько, что уже не сможет сопротивляться. Этот момент настал, когда младший Пандава отбил очередной удар, которым уже не было счёта, но его рука от слабости дрогнула, и клинок выпал. Кауравы мгновенно расступились, и Шакуни приблизился к обессиленному Сахадеве.       — Ты был хорошим противником, принц, — сказал он, замахиваясь. — Признаться, я впечатлён твоими навыками, но, увы, это был последний твой бой. Передавай «привет» своему праведному папаше и скажи, что скоро он встретится и с остальными своими выродками. Панду я тоже терпеть не мог, поэтому буду рад собственными руками и одного из его щенков на тот свет отправить.       Клинок со всей силы вошёл в живот до основания. Сахадева почувствовал холод, а потом жар, разливающийся по телу. Он упал сначала на колени, потом — на землю, и мир стал расплываться. Это был тот самый миг, что он видел в своих снах на протяжении трёх месяцев. Судьба, смеясь, показывала ему собственную смерть.       — Сахадева!       Голос был далёким, но он узнал его. Это был Карна. Царь Анги пробивался сквозь толпу Кауравов, разбрасывая их в стороны, а те отскакивали от него и не пытались хоть как-то задержать. Он был в такой ярости, что никто не решался встать у него на пути. Карна должен был быть здесь, он обещал помочь Сахадеве, но его задержала целая группа младших братьев Дурьодханы, когда он шёл в сад. Долго удерживать его они, разумеется, не смогли, но этих двадцати минут хватило, чтобы Сахадева успел пострадать. Им и не требовалось больше времени, и Карна уже пожалел, что не решился перебить тех, кто не хотел давать ему проходу в коридоре.       — Прочь! —крикнул Карна, и его меч рассёк воздух в сантиметре от лица Духшасаны, который тут же отшатнулся и едва не упал. — Прочь от него, я сказал!       Кауравы отступили, и даже Шакуни сделал шаг назад, лишь хмыкнув, но Карна уже был рядом с Сахадевой, опускаясь на колени, прижимая руки к ране и пытаясь хоть как-то остановить кровь, упругими толчками вытекающую из раны. Её было столько, что царю Анги, который видел и более страшные раны на поле боя, стало дурно. Этот человек невольно стал ему… дорог, и он ни в коем случае не хотел его смерти.       — Не смей умирать, — прошептал Карна, и в его голосе была такая боль, какой Сахадева не ожидал. — Ты не можешь умереть. Ты…       — Я видел это, — прошептал Сахадева, и его глаза — чёрные, глубокие, как сама ночь — смотрели на Карну. — Я знал, что сегодня умру здесь. Этот момент… Я видел его во снах много раз, а мои сны почти всегда сбываются…       — Нет, — Карна сжал его холодную руку. — Сегодня твой сон не сбудется, и никто не умрёт, слышишь? Точнее, ты сегодня не умрёшь — я не позволю. Я… Я должен был быть рядом сразу, но я здесь сейчас, и…       — Ты хороший человек, Карна, — Сахадева слабо и едва заметно улыбнулся. — Ты… куда лучше, чем мы всегда думали… Прости… прости нас за оскорбления в твой адрес. И… и не ссорься больше с Арджуной.       — Молчи, — Карна прижимал руки к ране, чувствуя, как кровь, не переставая, сочилась сквозь пальцы и пропитывала его дхоти. — Не трать силы. Чего вы все стоите?! Позовите кто-нибудь лекаря! Немедленно позовите!       — Передай Накуле… — Сахадева закрыл глаза. — Передай, что я очень сильно… люблю его. Всегда любил. Мой… глупый старший брат, мой… близнец.       — Сам передашь, — оборвал его Карна, резко поворачиваясь к Кауравам. — Хоть у кого-нибудь из вас есть сердце?! Это же ваш кузен, твари вы этакие! И вы зовёте себя принцами Куру?! Вы хуже шакалов!       Те Кауравы, что ещё могли стоять или были ранены несерьёзно, переглядывались, но продолжали отводить глаза. Никто и не думал бежать за помощью, и все молча смотрели, как их кузен истекал кровью на холодной земле, а царь Анги пытался сделать хоть что-то. Шакуни, наблюдая за бесполезностью этих попыток, только ухмылялся, уже видя, как превосходно работал его план.       В это же время Накула бежал так, как не бегал никогда в жизни, даже скрываясь от погони. Он срезал путь через кусты и цеплялся тканью дхоти о ветки, которые оставляли царапины на его руках и щеках, но он не чувствовал боли. В груди пульсировал только беспросветный ледяной ужас. Дурьодхана держался прямо за ним, но сейчас Накула не видел и не слышал его, а перед глазами маячила только тёмная аллея, на которой кричал его младший брат. А потом Накула выбрался из кустов и увидел то, от чего у него внутри что-то оборвалось и вырвалось изнутри вместе с отчаянным воплем, полным такого горя, что даже Кауравы вздрогнули.       Карна стоял на коленях, прижимая руки к такому родному и до боли знакомому телу. Вокруг стояли и лежали, тихо постанывая, десятки младших братьев Дурьодханы, которые начали отходить и отползать, когда увидели за спиной Накулы наследного принца. Глаза Сахадевы были закрыты, а его лицо было белым, как снег, который Накула никогда не видел, но слышал о нём из рассказов Арджуны. Дхоти младшего близнеца, который всегда был таким аккуратным, с идеальными складками, сейчас был разорван и пропитан его кровью.       Накула подбежал и упал на колени рядом с братом, а потом схватил его за уже холодную и безжизненную руку. Он не чувствовал пульса, не слышал его дыхания, и мир в мгновение ока рухнул, рассыпавшись на тысячи осколков.       — Сахадева, — прошептал Накула, гладя его лицо. — Сахадева, не смей! Ты не можешь, ты обещал всегда быть рядом! Ты обещал! Сахадева! Сахадева, умоляю, очнись!       Рука по-прежнему была холодной, лицо по-прежнему было белым, кровь по-прежнему продолжала течь, и Накула понял, что сейчас происходило то, чего он так боялся всю жизнь: он потеряет своего самого близкого и родного брата, который был и его половиной, и его сердцем. Сахадева был тем, кого не мог заменить ни Дурьодхана, ни старшие братья.       — Кто, — голос Накулы был тихим, но в нём звучало что-то, от чего Кауравы, всё ещё стоявшие рядом и наблюдавшие за гибелью одного из принцев рода Куру, снова попятились. — Кто это сделал?!       Никто не ответил, и тогда Накула медленно поднялся. Его лицо было слишком спокойным для человека, только что потерявшего своего близнеца, с которым был вместе ещё с утробы матери. В его глазах больше не было ни боли, ни страха, ни гнева — только сплошная пустота, не предвещавшая ничего хорошего для тех, кто был виноват в смерти его брата.       — Кто? — повторил он, поворачиваясь к Кауравам.       Они всё так же молчали, потупив взгляды. Раненые, словно ярче всех чувствуя приближающуюся бурю, начали старательно отползать ещё дальше от него. Накула слегка улыбнулся, и это была та самая улыбка, о которой Сахадева говорил Духшасане той ночью — жуткая, страшная, почти нечеловеческая. И в этой кошмарной улыбке было чистое безумие и обещание немедленной и кровавой расправы над всеми виновными.       — Я спрошу в последний раз, — сказал Накула. — Кто? Дурмукха, не выдержав взгляда принца Пандавов и его безумной улыбки, дрогнул и указал на Шакуни.       — Дядя… дядя ударил его, — дрожащим голосом проговорил Каурава, сглатывая. — Мы только… Мы только должны были держать его, пока…       Накула двинулся, не дав Дурмукхе договорить. Ему было всё равно, кто это начал: виноваты были все, кто в этот момент присутствовал в саду и не сделал даже малейшей попытки помочь, когда Сахадева умирал на руках Карны. Он двигался так быстро, что никто не успевал среагировать и хотя бы попытаться защитить себя. Клинок, который Накула выхватил у ближайшего Кауравы, сломав тому руку, сверкнул в лунном свете, и Дурмукха тут же упал, хватая ртом воздух и зажимая руками рассечённое горло.       — Накула! — крикнул Дурьодхана, в ужасе смотря на гибель своих младших братьев, но было поздно.       Накула был среди толпы Кауравов, и его тень мелькала то с одной стороны, то с другой, не позволяя им опомниться. Каждый его удар был стремительным и смертельным, рассчитанным до миллиметра, чтобы у жертвы не осталось ни шанса на выживание. Накула не защищался, а лишь атаковал, и Кауравы один за другим падали на землю, не успевая убежать. На их пронзительные вопли начали сбегаться слуги и стража, и все они, видя, как алая кровь брызгала на лицо и руки Накулы, вырезающего их принцев, застывали, как парализованные, и не могли сдвинуться даже для того, чтобы оттащить его. А Накула в своей ярости был ещё прекраснее, и сейчас напоминал божество, пришедшее в мир, чтобы покарать грешников.       — Накула, остановись! — Дурьодхана попытался схватить его, но Накула отбросил его, даже не взглянув и едва не полоснув клинком по его груди.       — Не мешай, — голос Накулы был чужим, холодным, и не осталось ничего от той любви, что связывала их какие-то полчаса назад. — Они убили моего брата и должны заплатить за каждую пролитую им каплю крови своей собственной.       — Он жив! — вдруг крикнул Карна откуда-то сзади. — Сахадева жив! Я чувствую пульс! Стража! Немедленно ведите сюда всех лекарей, что есть во дворце!       Накула замер, а его рука, занесённая для очередного удара, под который должен был попасть Духшасана, дрогнула. Он медленно повернулся и посмотрел на Карну. В его глаза возвращался тот свет, за который его так полюбил Дурьодхана.       — Жив? — хрипло спросил Накула. — Мой брат жив?       — Да… Да! — Карна с силой прижимал руки к ране Сахадевы. — Держись, Пандава, не смей умирать вот так. Накула, иди сюда, ты нужен ему! Я… слышал про особую связь близнецов. Сейчас ты должен быть рядом с ним.       Клинок выпал из рук Накулы и звякнул о землю. На дрожащих ногах он подошёл к Карне и всё так же лежащему на земле брату, вновь упав на колени рядом с ними, и его лицо, только что такое страшное, стало каким-то детским и совсем беззащитным.       — Саха, — прошептал Накула. — Саха, прости. Прости меня. Я не уберёг тебя и всё это время думал только о себе. Я…       Он не мог говорить. Горькие слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью, и он сжимал холодную руку Сахадевы, моля всех богов, чтобы те услышали его и сохранили ему жизнь. К ним уже бежали лекари, а на пороге сада появились Бхишма и Видура, в ужасе глядя на кровавое побоище, минимум десяток мёртвых Кауравов, кучу серьёзно раненых и умирающего здесь же Сахадеву. За ними появился Викарна, резко остановившись, громко вскрикнув и зажав рот рукой.       — Никому не уходить! — рявкнул Дурьодхана, заметив, что несколько наиболее целых братьев уже намеревались смыться с места преступления. — Если кто-то сбежит — потом хуже будет, уж поверьте мне.       Кауравы замерли, испугавшись окрика старшего брата, а Дурьодхана повернулся к Шакуни, который в этой мясорубке умудрился вообще не пострадать и теперь стоял в стороне. Он заметно побледнел, явно не ожидая подобного от Накулы, который в его глазах был просто красивым любовником его племянника, но пока что царь Гандхары ещё пытался сохранять видимость спокойствия. В глазах Шакуни не было страха, скорее, злость и настороженность. С другой стороны, и случившегося даже без смерти Сахадевы было достаточно для объявления войны. Его больше злил тот факт, что все увидели его самого на месте бойни, откуда Шакуни не успел вовремя уйти, как планировал изначально.       — Дядя, — голос Дурьодханы был тихим, но в нём звучала сталь. — Вы ответите за это, клянусь. Произошедшее сегодня не сойдёт вам с рук. Я и так слишком долго терпел ваши интриги в Хастинапуре, но это была последняя капля. Из-за вас пострадал один из Пандавов и… и погибли мои братья.       — Ты не сможешь ничего доказать, племянник, — усмехнулся Шакуни, хоть и не так уверенно, как в разговоре с Сахадевой. — Это был несчастный случай и ожидаемый итог. Кауравы защищались от напавших на них подлых Пандавов. Мы впустили их в свой дом, накормили их, собирались заключить с ними торговые соглашения, а они решили убить нас. Я всегда говорил тебе, что Пандавам доверять нельзя, что они все лицемеры, а твоих братьев, Дурьодхана, убил, в основном, Накула, твой любовник, а не я.       — Я видел всё, — Карна поднял голову, с ненавистью смотря на Шакуни. — Я видел, как Кауравы напали на Сахадеву, и как вы нанесли ему последний удар. Я готов поклясться в этом перед кем угодно.       — Что вы видели, царь Анги? — фыркнул Шакуни. — Вы пришли, когда принц Сахадева уже лежал на земле. Я же скажу, что его ударил… Допустим, Дурмукха. Он мёртв, и уже не сможет ничего отрицать, верно? Вы не видели ничего, кроме того, что устроил тут принц Накула.       Лицо Карны исказилось, потому что Шакуни был прав. Он хотел что-то ответить ему, но Дурьодхана жестом остановил его и покачал головой. Сейчас об этом можно было спорить бесконечно.       — Уведите царя Гандхары в его покои, — приказал Дурьодхана стражникам, которые в замешательстве стояли неподалёку и не знали, кого нужно было хватать. — И выставьте круглосуточную охрану, чтобы он никуда не сбежал. Следите, чтобы к нему никто не входил, даже царь. Если отец захочет навестить своего советника, то пусть идёт ко мне.       — Ты пожалеешь об этом, племянник, — прошипел Шакуни, дёрнувшись, когда стражники схватили его за руки. — Ты жестоко пожалеешь, а потом приползёшь ко мне за помощью, когда твой кузен Юдхиштхира объявит тебе войну, которую ты никогда не выиграешь без моей помощи.       — Я уже жалею, что не кинул вас в темницу раньше, — ответил Дурьодхана. — А если будет война… Что ж, в этом случае я буду вести её честными методами, и вы мне здесь не нужны.       Шакуни увели, а он продолжал шипеть какие-то проклятия в сторону племянника и стражников, которые посмели прикоснуться к нему. Дурьодхана проводил дядю взглядом и заметил, что к нему быстрым шагом направлялись Бхишма и Видура. Наследный принц глубоко вздохнул, уже предчувствуя катастрофу, которой было не миновать, а потом двинулся им навстречу, мысленно прокручивая в голове наиболее подходящие объяснения всего, что случилось в этом саду.       Пока Дурьодхана общался с дедушкой и дядей, один из лекарей занимался Сахадевой. Он внимательно осмотрел самую серьёзную рану, что-то прошептал и покачал головой, что заставило Накулу побледнеть: по его опыту, такая реакция не значила ничего хорошего.       — Он потерял много крови, — наконец сказал лекарь, не поднимая глаз. — Но… если рану обработать и зашить… есть небольшой шанс.       — Сделайте что угодно, чтобы спасти его, — приказал Карна, стоя над ними, и его руки до сих пор были покрыты кровью Пандавы. — Всё, что нужно, в вашем распоряжении, любые лекарства из кладовых Хастинапура. Под мою ответственность, я потом сам разберусь, если возникнут вопросы.       Накула всё это время не отходил от брата. То безумие, которое захватило его совсем недавно, теперь полностью прошло, и он сидел рядом с Сахадевой, держа его за руку, и не чувствовал ничего, кроме желания, чтобы близнец открыл глаза и сказал, что будет в порядке.       — Не смей умирать, — прошептал Накула, сдерживая подступающие к глазам слёзы. — Ты слышишь? Не смей, Саха, иначе я никогда не прощу тебе этого. Ты не можешь оставить меня сейчас, ты слишком нужен мне. Ты мой близнец, моя половина, и без тебя я… Я не смогу жить, понимаешь? Просто не смогу.       Накула говорил и говорил, словно боялся, что если замолчит и прислушается, то поймёт, что и так едва слышное дыхание брата окончательно оборвалось, и он перестал бороться. И в этот момент — или ему только показалось? — пальцы Сахадевы чуть сжали его руку.