Диагноз: Антон Шастун и прочие ошибки выжившего

Утро в отделении нейрохирургии всегда начиналось не с кофе, а с попыток Арсения не убить кого-нибудь взглядом. Но сегодня всё было хуже обычного. Попов шел по коридору, и полы его халата развевались с такой скоростью, что интерны испуганно вжимались в стены. Арсений чувствовал себя так, будто его всю ночь жевали, а потом выплюнули обратно в эту реальность. Соулмейт, видимо, решил отметить вчерашний «успех» с ребрами чем-то не менее фееричным, потому что с пяти утра у Арсения нещадно ныла поясница, а в левом ухе периодически что-то звонко щелкало. Он зашел в ординаторскую и первым делом схватил телефон. Сообщение от Сережи висело верхними строчками на заблокированном экране. Короткое, по-деловому лаконичное, как смертный приговор: «Отфильтровал по возрасту (20-30) и травмам. Осталось 4 кандидата. Изучай, мститель». К сообщению прилагался файл. Арсений сел за стол, игнорируя коллег, которые обсуждали вчерашний футбольный матч, и открыл список. Александр В. — 26 лет. Профессиональный скейтбордист. В анамнезе: перелом лодыжки, бесчисленные вывихи, сотрясение мозга. Алексей С. — 24 года. Курьер на электросамокате. Регулярные столкновения с дверями, бордюрами и здравым смыслом. Антон Ш. — 27 лет. Профессия: каскадер. В карте: живого места нет. Буквально. Ребра, пальцы, ожоги, растяжения. Игорь Д. — 29 лет. Любитель гаражных драк и неудачного паркура. Арсений замер на третьей строчке. «Каскадер». Это объясняло всё. И ребра, и падения, и ту странную вибрацию, которую Арсений ловил иногда по вечерам — адреналин, смешанный со страхом, который «прилетал» к нему в самые неподходящие моменты. — Каскадер, значит, — прошептал Арсений, и в его голосе прорезалось что-то пугающе предвкушающее. В этот момент в кармане снова завибрировало — пришло второе сообщение от Сережи: «Кстати, этот Ш. сейчас на съемках в «Главкино». У них там какой-то блокбастер про погони — я вчера их страховку на риск-согласование подписывал, так что график знаю наизусть. Будь осторожен, Арс, у него там, судя по графику, сегодня "день прыжков из огня"». — Прекрасно, — процедил Попов, вставая. — Просто замечательно. Ему нужно было идти на обход. Прямо сейчас его ждали пять пациентов в послеоперационной палате, и Арсению нужно было быть максимально сосредоточенным. Он спрятал телефон в карман и вышел в коридор. *** На другом конце города Антон Шастун чувствовал себя... странно. Он стоял на краю выстроенной декорации, которая изображала балкон третьего этажа. Внизу были навалены те самые коробки (сегодня их было больше, и они были новыми, что радовало), а вокруг суетилась съемочная группа. — Шаст, ты как? — крикнул снизу Дима, один из немногих нормальных операторов, с которым Антон дружил. — Бледный какой-то. — Да нормально, — Антон поправил страховочный трос под курткой. — Просто... соулмейт мой сегодня какой-то колючий. — В смысле? — Ну, знаешь, бывает такое чувство, будто тебе в спину кто-то пристально дышит? Вот у меня сейчас такое. Будто на том конце провода кто-то сидит злой как черт и мысленно меня проклинает. Антон поежился. Холод, который обычно исходил от его «половинки», сегодня превратился в настоящий ледник. Такое ощущение, что его соулмейт не просто работал, а замышлял преступление века. Или, как минимум, составлял план по его, Антонову, уничтожению. — Меньше думай, больше прыгай, — резюмировал режиссер в мегафон. — По местам! Камера, мотор! Антон сделал глубокий вдох. Ему нужно было перепрыгнуть через перила, сымитировать падение от взрыва и приземлиться ровно в центр завала. Трюк был не самым сложным, но требовал точности. «Ну, кто бы ты там ни был... сорян», — мысленно бросил он в пустоту, надеясь, что его невидимая «половина» сейчас хотя бы не держит в руках чашку горячего кофе. Он оттолкнулся и прыгнул. Арсений в этот момент стоял в палате №4 и внимательно слушал отчет интерна по состоянию сложного пациента. В руках у него был планшет, а лицо выражало высшую степень профессионального безразличия. И тут земля ушла у него из-под ног. Мир внезапно перевернулся. Арсений почувствовал резкий, оглушительный толчок во всем теле, словно его на полной скорости сбросили с высоты. Воздух из легких выбило мгновенно. Он качнулся, и только чудом успел схватиться за спинку кровати пациента, чтобы не рухнуть прямо на него. Планшет с грохотом упал на пол, чудом не угодив интерну по ногам. — Арсений Сергеевич?! — тот испуганно подскочил к нему, едва не выронив свои записи. — Вам плохо? Пульс? Арсений стоял, тяжело дыша и чувствуя, как всё тело вибрирует от остаточного шока. В ушах шумело, а спина горела так, будто по ней прошлись наждачкой. — Нормально, — выдохнул он сквозь зубы, вцепляясь пальцами в спинку кровати так, что побелели костяшки. — Я просто... кажется, мой соулмейт решил покончить с собой. Снова. Он поднял планшет. Экран треснул. Ровно посередине. — Обход закончите без меня, — бросил Арсений, разворачиваясь. — У меня появилось срочное дело на выезде. Он больше не собирался ждать. Если этот «Антон Ш.» планировал и дальше использовать его тело как грушу для битья, то Арсений собирался лично объяснить ему, почему это очень, очень плохая идея. *** Арсений вылетел на парковку клиники, на ходу попадая рукой в рукав пальто. Его потряхивало. То ли от остаточного адреналина, который всё еще щекотал кончики пальцев после прыжка Антона, то ли от желания совершить первобытное насилие. Спина ныла. Не так, чтобы искры из глаз, но это была та самая назойливая, горячая боль, которая бывает, когда со всей дури проезжаешься кожей по чем-то шершавому. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь, придурок? — прорычал Арсений, обращаясь к пустоте салона своей Ауди. Он резко вырулил со стоянки. До Главкино было ехать минут сорок, если повезет с пробками. Сорок минут, чтобы Арсений успел продумать, как именно он будет препарировать этого Антона Ш. — морально или, если тот еще раз упадет, физически. В бардачке валялась упаковка обезболивающего, но Арсений принципиально её не трогал. Он хотел чувствовать всё. Он хотел, чтобы эта жгучая боль в лопатке напоминала ему, ради чего он сейчас нарушает скоростной режим и бросает недописанные истории болезни. На киностудии «Главкино» пахло пылью, дешевым пластиком и жженой резиной. Антон сидел на корточках в павильоне, прижимая к спине мокрую футболку, которую он предварительно окунул в ведро со льдом. Помогло так себе. — Шаст, ты че, совсем ку-ку? — Позов стоял рядом, скрестив руки на груди. — Ты зачем так вывернулся в полете? Ты же должен был плашмя уходить, а ты решил спиной все углы собрать? — Трос дернуло, — соврал Антон, зажмурившись. На самом деле трос был ни при чем. Просто в момент прыжка Антона вдруг прошибло таким диким, концентрированным чувством чужой ярости, что он на долю секунды потерял ориентацию в пространстве. Его соулмейт не просто злился — он буквально транслировал в эфир сигнал «Я иду за тобой». — Марин, принеси ему еще льда, — крикнул Дима гримерше. — А то у него скоро пар из ушей пойдет. — Не надо льда, — Антон выпрямился, охнув. — Всё нормально. Сейчас переоденусь, перекурю и еще один дубль сделаем. Там пламя в кадре плохо пошло. — Какой дубль, ты на ноги посмотри, тебя шатает, — возмутилась Марина, подбегая с полотенцем. — У тебя соулмейт там, походу, уже в обмороке лежит от твоих приколов. Антон посмотрел на свои руки. Они и впрямь мелко дрожали. Но дело было не в ударе. Холод. Тот самый «стерильный» холод Арсения, который Антон привык ощущать как легкий ветерок, сейчас превратился в ледяной шторм. Ему казалось, что температура вокруг упала градусов на десять. — Марин, мне кажется, он близко, — тихо сказал Антон, оглядываясь на входную дверь в павильон. — Кто? Твой мистер «Святое Терпение»? — Марина фыркнула. — Да откуда ему здесь взяться? Успокойся, Шаст, съешь лучше яблоко. Ты просто перегрелся в этом костюме. Антон послушно взял яблоко, но аппетита не было. Внутри всё сжалось в тугой узел. Соулмейты не могут «чуять» друг друга на расстоянии как собаки, это сказки для подростковых сериалов. Но Антон готов был поклясться: где-то совсем рядом, будто сразу за ближайшей глухой стеной, кто-то очень целеустремленный только что с визгом припарковал машину. *** Охрана на КПП киностудии была готова стоять насмерть против фанаток, судебных приставов и даже зомби-апокалипсиса, но против Арсения Попова у них не было ни единого шанса. Арсений даже не притормозил. Он просто опустил стекло, мазнул перед носом сонного охранника своим удостоверением хирурга в кожаной обложке и произнес таким тоном, от которого у того немедленно зачесались старые шрамы: — У вас на площадке тяжелая травма. Пропускай, или будешь сам зашивать своего каскадера без анестезии. Шлагбаум взлетел быстрее, чем Арсений успел закончить фразу. Он припарковался прямо у павильона, едва не зацепив бампером гору пустых пластиковых канистр. Выйдя из машины, Попов на мгновение замер, поправляя воротник пальто. Спина всё еще горела, но теперь к этой боли примешивался набор странных физических реакций. Антон — он уже знал это имя, и оно казалось ему каким-то до нелепости мягким для человека, который превратил его жизнь в аттракцион выживания — сейчас явно переживал какой-то запредельный выброс адреналина. Арсений чувствовал это на собственной шкуре: сердце частило, вбиваясь в ребра неровным ритмом, кончики пальцев заметно похолодели, а в горле встал сухой, колючий комок, который мешал нормально сглотнуть. Его соулмейта буквально колотило, и этот чужой мышечный спазм передавался Арсению с такой точностью, что у него самого начал дергаться глаз. Это не было сочувствием — это было техническое неудобство, будто кто-то чужой управлял его вегетативной системой, заставляя тело реагировать на стресс, которого Арсений не испытывал. «Боишься? — злорадно подумал Арсений, направляясь к входу в павильон. — Правильно. Бойся». — Шаст, ну ты че застыл? — Позов легонько толкнул Антона в плечо. — Идем, там режиссер орет, надо свет переставить под второй дубль. Антон не шевелился. Он стоял, уставившись на тяжелую железную дверь павильона, и в его голове пульсировала только одна мысль: «Беги». Холод стал невыносимым. Он больше не прятался где-то глубоко внутри, а бил наотмашь. Так пахнет в операционной за секунду до того, как хирург сделает первый надрез. Чистота, сталь и абсолютная, беспощадная уверенность в своих действиях. Тяжелая дверь павильона с шумом открылась. В проеме показался высокий мужчина. На фоне серой московской осени и пыльных декораций он выглядел как инопланетянин: идеально сидящее темное пальто, белоснежная рубашка и лицо, которое могло бы украсить обложку журнала, если бы не выражение бесконечного презрения ко всему живому. Он не искал глазами. Он шел прямо к цели, обходя осветительные приборы и кабели с такой легкостью, будто видел их с закрытыми глазами. — Ого, — выдохнула Марина где-то сбоку. — Это что за модель с обложки к нам занесло? Он из новых актеров? Красивый, зараза. — Нет, — одними губами ответил Антон, не в силах отвести взгляд. — Это не актер. Его ребро внезапно прострелило острой болью, точь-в-точь такой же, какую он почувствовал вчера. И в ту же секунду мужчина остановился ровно в трех метрах от него. Арсений медленно оглядел Антона снизу вверх. Задержал взгляд на грязной футболке, на растрепанных волосах, в которых застряла какая-то щепка, и на скрученной ледяной майке, которую Антон неуклюже прижимал к боку. — Антон? — голос Арсения был низким, бархатным и таким холодным, что у Марины, кажется, замерзли румяна на щеках. — Допустим, — Антон сглотнул, чувствуя, как его собственное сердце начинает выбивать чечетку о ребра. — А вы… из страховой? Решили лично проверить, не симулирую ли я? Арсений сделал еще один шаг. Маленький, но такой весомый, что Антон невольно попятился, наткнувшись спиной на штатив. — Я тот, — Арсений чуть наклонил голову набок, и в его глазах блеснуло что-то опасно-острое, — кому ты вчера сломал три ребра. И сегодня добавил еще парочку, судя по тому, как меня тряхнуло в палате. На площадке стало тихо. Даже режиссер перестал орать в мегафон, завороженно наблюдая за сценой, которая была куда интереснее любого сценария. Антон открыл рот, закрыл его и снова открыл. — Ой, — только и смог выдавить он. — Так вы... врач? — Я — твой кошмар, Антон, — Арсений произнес это имя так, будто оно было диагнозом. Неизлечимым и крайне досадным. — И если ты сейчас же не сядешь и не перестанешь двигаться до конца этого гребаного дня, я привяжу тебя к этой декорации твоим же страховочным тросом. Арсений не сводил с него глаз. Вблизи этот каскадер казался еще огромнее и... нелепее. На шее у него болтались какие-то цепочки, на запястьях — россыпь браслетов, которые тихонько позвякивали от того, что Антона мелко трясло. Он стоял перед хирургом, как школьник перед завучем, и, кажется, даже забыл, как дышать. На площадке Главкино повисла такая густая тишина, что было слышно, как в соседнем павильоне кто-то двигает мебель. Режиссер замер с занесенным над головой сценарием, Марина застыла с кисточкой в руках, а осветители даже перестали жевать бутерброды. Антон еще раз открыл и закрыл рот, судорожно соображая, что полагается отвечать в таких случаях. «Простите»? «Я не специально»? «Могу я как-то… искупить вину?» Последнее звучало совсем жалко, учитывая, что незнакомец выглядел так, будто готов препарировать его без наркоза прямо на этом пыльном полу. — Шастун, — наконец выдавил Антон, запнувшись на первом слоге. Арсений недоуменно вскинул бровь: — Что? — Моя фамилия... Шастун. Вы просто назвали меня по имени, а мы вроде как... ну... — Антон неопределенно махнул рукой в воздухе, едва не задев Арсения по плечу, и тут же испуганно отдернул руку. — Просто чтобы вы знали, кого именно собираетесь привязывать к декорациям. Арсений прищурился, словно пробовал эту фамилию на вкус. Она была такой же угловатой и странной, как и её обладатель, который сейчас пытался спрятать скрученную футболку за спину. — Шастун, — повторил Арсений, и в его устах это прозвучало почти как приговор. — Что ж, Антон Шастун, у меня к тебе несколько вопросов. Первый из них: ты когда-нибудь пробовал просто ходить по земле? Не прыгать, не падать, не вылетать из окон, а просто... пользоваться гравитацией по назначению? — Ну... работа такая, — Антон попытался улыбнуться, но губы его не слушались. — Я каскадер. Нам за это платят. Чтобы мы эффектно... это самое. — «Это самое»? — Арсений сделал еще полшага вперед, окончательно нарушая все границы личного пространства. От него пахло дорогим парфюмом, антисептиком и той самой беспощадной уверенностью, которая бывает только у людей, привыкших держать чужую жизнь на кончике скальпеля. — Твое «это самое» сегодня едва не стоило мне дорогого оборудования и, что гораздо важнее, моего терпения. Когда ты в очередной раз решил проверить себя на прочность, я чуть не вписался головой в стену прямо на работе. — Я... я не знал, что вы врач, — пробормотал Антон, чувствуя, как краснеет до самых корней волос. — Я думал, вы... ну, не знаю. Кто-то очень спокойный. Библиотекарь там. Или программист. — Библиотекарь? — Арсений язвительно усмехнулся. — Ты издеваешься? — Нет! Просто у вас «фон» такой... холодный. Стерильный. Я думал, вы бумажки по папкам раскладываете, а не людей лечите. Извините. Серьезно. Я не хотел, чтобы вам было больно. Антон выглядел так искренне расстроенным, что Арсений на секунду запнулся. Перед ним стоял взрослый парень, почти на голову выше его самого, весь в съемочной пыли, ссадинах и с виноватым взглядом побитого щенка. Весь тот гнев, который Арсений старательно копил все сорок минут в пробках, вдруг наткнулся на это обезоруживающее «извините». — Попов Арсений Сергеевич, — уже спокойнее, но все так же весомо произнес он. — Ведущий хирург. И раз уж ты, Шастун, так печешься о формальностях, запомни имя человека, которому ты сегодня сорвал обход. Я едва не свалился на глазах у пациента и интерна, когда ты решил совершить свой очередной выкрутас. — Извините, — снова тихо повторил Антон и неосторожно дернулся, отчего ребро тут же отозвалось резкой болью. Арсений мгновенно поморщился, поймав «отголосок», и его лицо снова стало непроницаемой маской. Он перевел тяжелый взгляд на девушку, которая замерла рядом. — Марин, скажи ему! — Антон обернулся к ней, ища спасения. — Скажи, что мне через десять минут в кадр! — Так, — холодно перебил Арсений, и Марина, которая до этого момента боялась даже моргнуть, инстинктивно втянула голову в плечи. — Разговоры окончены. Марина, верно? Она быстро кивнула, пораженная тем, как этот человек мгновенно перехватил контроль над ситуацией. — Где у вас тут можно осмотреть этого... камикадзе? — Арсений указал на Антона. — Мне нужно понять масштаб катастрофы, прежде чем я решу, что с ним делать. — Да я в порядке! — попытался возразить Антон, но Арсений уже перехватил его за локоть. Хватка была мягкой, но такой властной, что спорить было бесполезно. — Слышите? У меня дубль! Там взрыв сейчас будет! — Какой еще взрыв? — Арсений обернулся к режиссеру с таким видом, будто тот лично подложил бомбу под операционный стол Попова. — Если этот человек сейчас приблизится к чему-то опаснее пластиковой вилки, вы будете иметь дело с моими юристами. На сегодня его прыжки закончены. Режиссер сглотнул и молча указал в сторону гримерных вагончиков. — Идем, Шастун, — скомандовал Арсений, буквально таща Антона за собой. — Будем учиться сидеть на месте. Обещаю, это не смертельно. Гримерный вагончик Антона встретил их запахом дешевого кофе, лака для волос и пыльной обивки дивана. Здесь было тесно, и Арсений со своим идеальным пальто и ледяным спокойствием совершенно не вписывался в этот бардак, занимая собой всё свободное место. — Слушайте, — Антон наконец уперся пятками в порог и вырвал локоть из хватки Попова. — Я, конечно, всё понимаю: боль, соулмейты, праведный гнев... Но вы кто вообще такой, чтобы мне работу срывать? У меня смена. Если я сейчас не выйду на второй дубль, меня штрафанут так, что я до конца года буду на одних сухарях сидеть. Арсений медленно повернулся к нему. По его лицу было ясно: на проблемы со сменой и штрафами ему плевать. — Я хирург, Антон. И прямо сейчас я буду проводить осмотр пациента, который планомерно пытается себя убить на глазах у всей съемочной группы, — Арсений стянул кожаные осенние перчатки и бросил их на столик рядом с чьей-то расческой. — Смена подождет. Я ясно дал понять твоему руководству, что ты сейчас не в кондиции. Садись. — Да не сяду я! — Антон замахал руками, стараясь держаться от него подальше. — Это... это просто дичь какая-то. Вы прилетаете на Главкино, выпендриваетесь на всех, тащите меня куда-то... С чего вы взяли, что имеете право меня раздевать и осматривать? Может, я не хочу? Может, меня ничего не беспокоит? Арсений замер. Он посмотрел на Антона так, будто тот был не человеком, а особенно сложным случаем патологии. — Ты не хочешь? — голос Арсения стал тише и от этого еще опаснее. — А я, по-твоему, хотел сегодня в одиннадцать утра почувствовать, как у меня лопаются ребра? Я хотел ронять планшет из-за того, что ты влетел во что-то на полной скорости? Мы связаны, Шастун. Твоя тупость — это моя физическая боль. И раз уж я приехал сюда, потратив время и нервы, я хочу знать, к чему мне готовиться завтра. К перелому шеи? К ампутации? Антон открыл было рот, чтобы ответить что-то резкое про «мою жизнь и мои правила», но наткнулся на взгляд Арсения. Тому не было жаль Антона. Он просто вымотался — каково это, когда твое тело постоянно наказывают за ошибки, которых ты не совершал? — Садись, — повторил Арсений уже спокойнее, указывая на стул. — Снимай футболку. Я не собираюсь тебя домогаться, если ты об этом. Мне нужно проверить ребра и ту гематому, которую я чувствую последние сорок минут. Антон еще пару секунд поиграл желваками, глядя в окно вагончика на суетящуюся площадку, но потом шумно выдохнул и сдался. Против этого тона не работали ни шутки, ни протесты. — Ладно. Но только ребра, — пробурчал он. Антон нехотя опустился на край стула и начал стягивать через голову футболку. Он делал это медленно, потому что каждое движение отзывалось тупой, тянущей болью в боку. Когда ткань была брошена на спинку, в вагончике стало совсем тихо. Тело Антона было... картой катастроф. Арсений привык видеть шрамы на операционном столе, но здесь, при тусклом свете гримерного зеркала, это выглядело иначе. На белой, почти прозрачной коже Шастуна живого места действительно не было. Старый длинный шрам на ключице, россыпь мелких отметин на предплечьях, какие-то пятна ожогов и — «вишенка на торте» — огромное, наливающееся багрово-синим пятно на левом боку, которое пульсировало в такт его дыханию. Арсений невольно сделал шаг ближе. Его пальцы, привыкшие к медицинским перчаткам и холодному антисептику, замерли в паре сантиметров от кожи Антона. — Господи, Шастун, — тихо, почти безжизненно произнес он. — Ты вообще когда-нибудь бываешь целым? Арсений не спешил. Он привык работать в тишине операционных, где каждое движение выверено до миллиметра, а суета считается признаком дилетантства. Он медленно обвел взглядом тесное пространство гримерки: заваленный косметикой столик, старое кресло, какие-то вешалки с костюмами, которые выглядели так, будто их только что вытащили из мусорного бака. Антон сидел в центре этого хаоса, бледный и непривычно тихий. Без футболки он казался совсем костлявым, каким-то бесконечно длинным и нескладным. Арсений невольно зафиксировал взглядом то, как сильно выступают ключицы и как под кожей при каждом вдохе перекатываются ребра. — Послушайте, Арсений... Батькович? Извините, вылетел ваш батюшка из головы, — Антон наконец нарушил молчание, неловко ведя плечами, словно пытаясь прикрыться. — Я правда ценю ваш порыв, но всё-таки это лишнее. У нас тут есть дежурный врач, если что-то серьезное — я пойду к нему. Вы же не в клинике. — Сергеевич, — поправил Арсений, даже не взглянув ему в лицо. — И твой дежурный врач, Шастун, судя по всему, умеет только клеить пластыри и выписывать активированный уголь. Арсений чуть наклонился к нему, вынуждая Антона невольно замереть. — А я годами достаю людей с того света после таких вот «эффектных» прыжков. Так что сиди смирно и не дергайся. Антон попытался отодвинуться вместе со стулом, но ножки противно скрипнули по полу, упершись в какую-то коробку. Вагончик был слишком мал, чтобы сбежать. — Да я не ваш пациент! Мы просто... ну, связаны этой чертовой связью. Это не повод лезть ко мне под кожу. — Я уже там, Шастун, — Арсений поднял руку, указывая на гематому на боку Антона. — Я чувствую этот ушиб так же ясно, как ты. И если там трещина или, не дай бог, повреждено легкое, я хочу знать об этом сейчас, а не когда ты рухнешь посреди дубля, потому что не сможешь сделать вдох. Арсений еще сильнее подался вперед, окончательно вторгаясь в личное пространство Антона с той бесцеремонностью, которая свойственна только врачам. Для него это не было интимным моментом — просто техническая необходимость подобраться ближе к «поврежденному объекту». Он почувствовал исходящий от Антона запах: смесь пота, пыли и чего-то приторно-сладкого — то ли разлитого энергетика, то ли съемочного грима. Попов осторожно, одними кончиками пальцев, коснулся края огромного синяка. Это было отточенное, почти механическое движение человека, который привык оценивать травму раньше, чем успевает о ней подумать. Антон судорожно втянул воздух, и Арсения тут же прошибло ответной вспышкой боли. Он невольно зажмурился на секунду, пережидая волну. — Больно? — спросил он почти шепотом, не убирая руки. — Терпимо, — буркнул Антон, стараясь не смотреть Арсению в глаза. Его кожа под пальцами хирурга была обжигающе горячей. — Вы всегда такой... бесцеремонный? — Только когда дело касается моего тела, которое ты так безжалостно портишь, — Арсений начал медленно прощупывать каждое ребро. Он старался быть максимально профессиональным, но это было сложно. Каждый раз, когда его пальцы находили особенно болезненный участок, боль дублировалась в его собственном боку, создавая странную, пугающую интимность. Это было похоже на замкнутую цепь: он причинял боль Антону, чтобы проверить его состояние, и тут же получал её обратно. Антон замер, до белизны в костяшках вцепившись пальцами в край стула. Он чувствовал, как холодные, уверенные руки Арсения исследуют его тело, и это было... странно. Не так, как на медосмотрах. В движениях Попова была какая-то странная смесь ярости и странной, почти неосознанной бережности. — Тут? — Арсений чуть сильнее надавил на область чуть ниже лопатки. — Черт... да, там, — Антон закусил губу. — Хватит уже, а? Я понял, что вы крутой врач. Можно я уже оденусь? Арсений не ответил. Его взгляд замер на старом шраме на плече Антона — рваном, некрасивом, явно плохо зашитом. — Кто это делал? — он указал на шрам. — А, это... в Воронеже еще, лет пять назад. На забор напоролся, — Антон попытался отшутиться. — Там хирург был с перепоя, кажется. Зато шрам боевой, для каскадера — самое то. Арсений только плотно сжал губы. Его бесило в этом парне всё: его безалаберность, его работа, его дурацкие браслеты и то, как легко он относится к собственным увечьям. — «Самое то», — эхом отозвался Арсений, наконец убирая руки. — Вдохни. Глубже, Шастун. Антон послушно втянул воздух и тут же зашипел, когда в боку снова полыхнуло. Арсений нахмурился. Его пальцы почувствовали слишком специфическое сопротивление тканей. — До завтра гематома разольется на полбока. Если начнешь харкать кровью или станет больно дышать даже в покое — пулей в приемный покой моей клиники. Адрес я оставлю Марине. Хотя нет, ты же из тех, кто будет ждать, пока я в обморок на обходе упаду от твоих попыток геройствовать. Он вытащил из кармана пальто телефон и, не спрашивая разрешения, протянул его Антону. — Номер. Быстро. — Зачем? — Антон растерянно моргнул, глядя на пустую строку «Новый контакт». — Затем, Шастун, что я не собираюсь проводить завтрашнюю смену в ожидании твоего очередного внутреннего кровотечения. Пиши, или я выбью твой адрес у режиссёра и приеду к тебе с клизмой. Для профилактики слабоумия. Антон недовольно засопел, бросив быстрый взгляд на Арсения, но спорить не решился — слишком уж холодным и серьезным был взгляд хирурга. Он нехотя выхватил телефон, едва не задев пальцами чужую ладонь, и быстро вбил свой номер, стараясь даже не смотреть в экран. Вернул телефон он так же резко, словно тот был раскаленным. Арсений убрал мобильный в карман, даже не проверяя запись. Он и так чувствовал, что Шастун не рискнет дать фальшивый номер. Он отошел на шаг, возвращая себе привычную маску ледяного безразличия, хотя внутри всё еще вибрировало от их общего болевого фона. — И насчет твоего дубля, — добавил Арсений, глядя на Антона, который торопливо натягивал футболку. — Я поговорю с твоим режиссером. Если он выпустит тебя на площадку в таком состоянии, я найду способ лишить его лицензии на съемки в этой стране. — Эй! — Антон вскинулся, запутавшись головой в вороте футболки. — Вы не имеете права! Это моя работа! — А это — мое здоровье, — отрезал Арсений, направляясь к выходу. — Привыкай, Шастун. Твоя вольная жизнь закончилась в тот момент, когда ты решил встретиться с моим боком. Антон потянул футболку вниз, но ткань зацепилась за край пластыря на плече, и он невольно зашипел. Арсений, уже взявшийся за ручку двери, замер. Он не обернулся, но по тому, как напряглись его плечи под дорогим кашемировым пальто, Антон понял: «сообщение доставлено». — Да чтоб тебя... — пробормотал Шастун, сражаясь с одеждой. — Могли бы и помочь, раз уж вы тут заделались моим персональным ангелом-хранителем. Арсений медленно повернулся. В его глазах не было сочувствия — только холодное, исследовательское любопытство, как будто он наблюдал за особо неповоротливым насекомым. — Моя помощь стоит пять тысяч рублей за консультацию в частной клинике, Шастун. А то, что я сейчас здесь — это благотворительность, вызванная инстинктом самосохранения. Помочь тебе надеть футболку? Может, еще и колыбельную спеть, чтобы ты больше не прыгал на бетон? Антон наконец справился с горловиной и вынырнул, взъерошенный и злой. — Слушайте, Арсений Сергеевич. Я не просил вас приезжать. Я вообще никого не просил связывать меня с хирургом. Вы думаете, мне в кайф чувствовать, как у вас там зубы сводит, когда вы кофе пьете слишком холодный? Или как у вас голова раскалывается после ночных смен? Арсений замер, прищурившись. — Ты чувствуешь мои мигрени настолько четко? — А вы думали, мне просто «немножко грустно» становится? — Антон усмехнулся, хотя в глазах читалась усталость. — Когда у вас приступ, у меня такое чувство, будто мне в левый висок ржавый гвоздь забивают. Медленно так, плавно. И свет сразу по глазам лупит, даже если я в темной комнате сижу. Антон на секунду зажмурился, словно даже от воспоминаний его повело. — Я слышал, у других это как-то фоном идет, ну, поболит и перестанет. А меня от вас, Арсений Сергеевич, штырит так, что искры из глаз. В носу спиртом воняет, во рту горечь какая-то... Я порой на стену готов лезть, просто потому что вы там решили переработать. Так что не надо из себя единственную жертву строить. Мы оба влипли. Антон криво усмехнулся, глядя на хирурга снизу вверх. — Просто вам достается чистая боль, а мне — трансляция в 5К-ультра-гипер-супер-пупер-качестве, с полным погружением и гребаным спецэффектом «ржавого гвоздя в виске». В первом ряду сижу, Арсений Сергеевич. Билеты сдать нельзя, а попкорн — со вкусом антисептика. Арсений молчал несколько секунд, переваривая эту информацию. Он всегда воспринимал эту связь как односторонний дефект, где он — единственный, кто страдает от чужой безалаберности. Мысль о том, что его собственная выверенная до миллиметра жизнь, полная тяжелых дежурств и бесконечного запаха стерильности, врывается в чужую голову как стихийное бедствие, заставила его впервые на мгновение отвести взгляд. — В носу, значит, спиртом воняет? — сухо переспросил Попов. В его голосе впервые прорезалось что-то, кроме льда — неохотное, тяжелое понимание. — Ага. И холод этот ваш... ледяной. Вы вообще когда-нибудь улыбаетесь? Или у вас там в меде мимические мышцы атрофируют на первом курсе? — Мои мышцы в полном порядке, — отрезал Арсений, и его голос снова стал напоминать лезвие скальпеля. Он снова взялся за ручку двери, но обернулся, окидывая Антона коротким, оценивающим взглядом. — И если ты хочешь, чтобы в твоей голове стало чуть меньше «спирта и холода», советую начать беречь ребра. Потому что в следующий раз, когда ты решишь эффектно упасть, я не поленюсь приехать сюда со смирительной рубашкой. На секунду в его глазах блеснула холодная усмешка. — Что ж, Шастун... раз уж ты купил билеты в первый ряд, постарайся хотя бы не сдохнуть в антракте. У меня завтра сложная операция, и я не хочу, чтобы ты испортил мне финал своим некрологом. Антон сел на край стола, заваленного косметикой, и сложил руки на груди. — Знаете, что самое смешное? Я вас именно таким и представлял, — Антон выдохнул это с каким-то болезненным облегчением. — Не внешне, нет... я-то думал, там какая-нибудь хрупкая девушка-библиотекарь, которая сознание теряет от каждой моей царапины. Но вот этот тон... Я годами этот ваш лед кожей чувствовал. Как будто вы всем нам тут одолжение делаете, просто присутствуя в одном помещении. Даже когда я вас не видел, я знал, что вы там где-то ходите и всех презираете. — Я делаю одолжение системе здравоохранения, Шастун. А теперь сиди здесь, — он поправил манжеты, возвращая себе идеальный вид. — Я пойду объясню твоему руководству, почему ты сегодня идешь домой, а не в пекло. — Да они меня уволят! — Антон подскочил, но тут же охнул и прижал руку к боку. Арсений уже открыл дверь, впуская в вагончик шум съемочной площадки и прохладный московский воздух. Он обернулся, окинув скорчившегося Антона холодным взглядом. — Не уволят. Твой режиссер, может, и не боится штрафов, но он очень не захочет, чтобы я завтра подал официальное извещение в страховую о «скрытых повреждениях», которые возникли из-за халатности персонала, — Арсений поправил пальто с таким видом, будто уже выписывал приговор. — Как только страховая услышит слова «внутреннее кровотечение», они заморозят выплаты и остановят производство до полного расследования. Поверь, ему дешевле отправить тебя спать, чем судиться с их юристами из-за моего заключения. Арсений вышел, оставив после себя шлейф дорогих духов и звенящую тишину. Антон обессиленно опустился на стул, стараясь не делать резких вдохов. Бок пульсировал, но теперь к физической боли примешивалось какое-то вязкое чувство досады. Дверь вагончика снова скрипнула, и внутрь осторожно проскользнула Марина. В руках у неё был стакан с водой, а весь её вид так и кричал о желании немедленно выяснить, кто этот незнакомец и откуда он взялся. — Так, — она поставила стакан на столик и сложила руки на груди. — Шастун. Колись. Кто этот заносчивый красавчик в кашемире? И почему он тащил осматривать тебя так, будто ты его личная собственность, на которой поставили царапину? — Марин, не начинай, — Антон залпом выпил воду, морщась от того, как движение отозвалось в ребрах. — Это мой соулмейт. Как выяснилось. Марина замерла. Её брови взлетели куда-то к линии роста волос. — Тот самый? Которого ты считал тихим библиотекарем? — Она нервно качнула головой, убирая со стола рассыпавшиеся кисти. — Слушай, Шаст, если это библиотекарь, то я — прима Большого театра. От него же за версту несет... я даже не знаю чем, но точно не книжной пылью. Ты видел, как он на режиссера глянул? Словно тот — досадное недоразумение под микроскопом. Она опасливо выглянула в приоткрытую дверь вагончика, за которой воцарилась подозрительная тишина. — Там сейчас вся площадка по струнке ходит. По-моему, твой соулмейт нашего режиссера просто взглядом к стенке пригвоздил. Даже матов не слышно. Видно, он из тех, кто умеет посылать так, что человек сам идет и с удовольствием самоуничтожается. — Да в том-то и дело, — Антон со стоном спрятал лицо в ладонях. — Он хирург. Представляешь масштаб трагедии? Я прыгаю в коробки, а у него скальпель в руке. Он приехал сюда не знакомиться, Марин. Он приехал предъявлять претензии. — Ну, предъявлял он их очень... эффектно, — Марина присела на край стола, рассматривая Антона. — Антош, ты только не обижайся, но он на тебя смотрел не как на пациента. А как на... ну, знаешь, когда дорогую вазу разбивают. Вроде и злишься, а вроде и жалко. — Ему жалко своего спокойствия, а не меня, — огрызнулся Антон, хотя внутри что-то предательски кольнуло. — Он меня за дебила держит. Видела, как он локоть мой перехватил? Как охранник на выходе из клуба. «Идем, Шастун, будем учиться сидеть на месте». Бесит. — Бесит он его, — Марина закатила глаза. — Да на него полплощадки сейчас пялится. Ты бы видел, как он к режиссеру подошел. Там наш Владимирович, который на всех орет, вдруг как-то уменьшился в размерах. А этот... Арсений, кажется? Он просто стоит, руки в карманах, и чеканит слова так, что даже массовка в другом конце павильона притихла. Антон прислушался. Снаружи и правда было подозрительно тихо. Ни мегафона, ни привычной ругани осветителей. — Слушай, — Марина понизила голос. — А он ничего... ну, не предлагал? Лечить там, или встретиться в нормальной обстановке? — Марин, какая «нормальная обстановка»? — Антон криво усмехнулся. — Он меня ненавидит. Я для него — ходячая производственная травма. Он прям намекнул, что «мой покой на этом официально всё». Понимаешь? Он собирается меня контролировать. — Ну, — Марина игриво улыбнулась, поправляя кисточки в стакане. — С таким контролером я бы тоже не отказалась посидеть под домашним арестом. Ты на руки его посмотри. Ухоженные, пальцы длинные... Сразу видно, что зашивать умеет. — Ты невыносима, — Антон выдохнул, порываясь встать, но тут же осел обратно на стул, когда бок прострелило острой болью. — Пойду посмотрю, жив там наш режиссер или Арсений Сергеевич уже начал операцию по удалению совести без наркоза. — Сиди уже, герой, — Марина мягко, но решительно придавила его за плечо обратно. — Куда ты в таком виде? Только масла в огонь подольешь. Твой «надзиратель» тебя сейчас в таком состоянии увидит — и вообще живым отсюда не выпустит. Она быстро закинула кисти в сумку и бросила на него короткий взгляд, прежде чем выйти. — Просто не шевелись. Я пойду гляну, что там... постараюсь обстановку разрядить, пока они там друг друга не поубивали. Антон проводил её взглядом, прижимая ладонь к боку. Внутри всё дрожало. Ему хотелось вскочить и остановить Попова, пока тот окончательно не превратил его карьеру в руины своим «врачебным авторитетом», но тело предательски не слушалось. Тишина в вагончике после ухода Марины стала какой-то липкой и давящей. Бок ныл, напоминая о неудачном приземлении, но куда сильнее ныло внутри от осознания того, что Арсений прямо сейчас может лишить его гонорара за этот съемочный день. А может, и за весь проект. Каскадер, за которого ходит договариваться разгневанный хирург — это клеймо «профнепригоден» в глазах любого продюсера. В кармане завибрировал телефон. Антон достал его, надеясь увидеть сообщение от Димы о том, что Арсения удалось нейтрализовать, но на экране высветилось: «Мама». Он тут же выпрямился, стараясь выровнять дыхание. Нельзя, чтобы она почувствовала боль в его голосе. Только не она. — Да, мам! Привет, — Антон постарался звучать максимально бодро, почти весело. — Антоша, привет, родной, — голос матери в трубке был мягким, но в нем отчетливо слышалась та специфическая усталость, от которой у Антона всегда сжималось сердце. — Ты не занят? Я не отвлекаю? — Нет-нет, у нас перерыв, сижу, скучаю, — соврал он, глядя на свои разбитые костяшки. — Как ты? Как самочувствие? — Да всё хорошо. Сегодня врач приходил, новый курс назначили. Говорит, анализы стали чуть лучше. Только вот лекарства эти... — она замялась. — Антон, может, не надо такие дорогие? Я посмотрела в интернете, есть аналоги попроще... — Мамуль, мы же договорились, — перебил её Антон, и его голос стал твердым. — Никаких аналогов. Врач сказал эти — значит, берем эти. О деньгах вообще не думай, мне тут как раз премию обещали за сложный трюк. Всё под контролем. — Ты там осторожнее, Антош, — вздохнула мама. — Сердце у меня не на месте. Весь вечер о тебе думала, даже виски давило, как при твоих мигренях. Опять этот твой «подарочек» судьбы страдает? У тебя голос совсем глухой. Антон горько усмехнулся. Если бы она знала, что его соулмейт — это тот самый человек, который сейчас разносит его работодателя в щепки. — Да так, — уклонился он от ответа. — Выяснил тут кое-что... Хирург он, мам. Видимо, на операциях горит, вот мне в голову и отдает. Всё, не бери в голову. — Надо же, — в голосе мамы послышалась слабая улыбка. — Благородная профессия, Антош. Может, хоть он тебя заставит за ум взяться. — Угу, уже начал, — буркнул Антон, вспоминая ледяной взгляд Попова. — Всё, мам, восстанавливайся и ни в чем себе не отказывай. — Люблю тебя, дорогой. Береги себя. — И я тебя, мам. Давай. Антон отложил телефон и уставился в зеркало. В отражении на него смотрел парень с темными кругами под глазами и застрявшей в волосах цементной пылью. Он пахал каскадером не из-за любви к адреналину. Точнее, адреналин был приятным бонусом, но главной причиной были чеки с пятью нулями, которые позволяли оплачивать счета из частной клиники и покупать те самые «дорогие лекарства». И если сейчас этот идеальный, заносчивый хирург в дорогущем пальто решит из «благих побуждений» закрыть ему доступ на площадку... — Черт, — Антон резко встал, зашипев от боли в ребре. — Нет уж, так не пойдет. Он схватил со стола телефон, до боли сжимая его в кулаке, и, придерживая бок, почти выбежал из вагончика. Ему было плевать на страх перед Арсением и на его ледяной взгляд. Ему нужно было остановить этот сеанс «спасения», пока он не остался без работы.