Диагноз: Антон Шастун и прочие ошибки выжившего

Когда Антон доковылял до центрального павильона, там царила атмосфера, которую обычно описывают фразой «затишье перед бурей». Хотя, судя по лицу режиссера, буря уже случилась, и он был единственным выжившим. Арсений стоял спиной к выходу, засунув руки в карманы пальто. — …и если я увижу его имя в графике на завтра, — донесся до Антона ледяной голос Попова, — я лично прослежу, чтобы трудовая инспекция заинтересовалась вашими методами работы со «сложными трюками». У парня ушиб такой силы, что там гематома размером с ваше самомнение, Станислав. А вы хотите его еще и в огонь запихнуть? — Арсений Сергеевич, ну помилуйте, — режиссер, который обычно одним криком заставлял массовку впадать в ступор, сейчас нервно крутил в руках мегафон. — У нас сроки. У нас гонорары. Антон — профессионал, он сам подписался на это… — Он подписался на работу, а не на инвалидность, — отрезал Арсений. — Слышьте! — Антон подал голос, не дойдя до них пары метров. Он старался стоять ровно, хотя бок жгло так, будто туда залили расплавленный металл. — Я вообще-то здесь. И я сам решаю, когда мне работать. Арсений медленно обернулся. В его взгляде на долю секунды промелькнуло что-то похожее на «я же сказал тебе сидеть в вагончике», но он тут же подавил это, сменив на привычное холодное раздражение. — Ты решаешь до тех пор, пока твои решения не начинают ломать мне ребра, Шастун, — Арсений окинул его взглядом с головы до ног. — Вернись в гримерку. Мы закончили. — Нет, не закончили, — Антон подошел ближе, чувствуя, как внутри закипает обида. Мамин голос в трубке всё еще звучал в ушах, напоминая о счетах за лекарства. — Вы не можете просто прийти и распоряжаться моей жизнью. Вы кто? Врач? Вот и идите лечите тех, кто к вам на прием записался. А здесь я зарабатываю деньги. И если Стас говорит, что нужен дубль — значит, будет дубль. Режиссер воспрял духом и уже открыл рот, чтобы что-то вставить, но Арсений посмотрел на него так, что тот мгновенно изобразил заинтересованное изучение кабелей на полу. — Деньги? — Арсений сделал шаг к Антону, и тот невольно почувствовал, как вокруг снова сгущаются тучи — Ты сейчас серьезно? Ты готов рискнуть тем, что завтра не сможешь встать с кровати, ради пары лишних нулей на счете? — Да! — выкрикнул Антон, и от резкого звука ребро кольнуло так, что он на мгновение побледнел. — Представьте себе, Арсений Сергеевич, не у всех есть пальто за сто денег и возможность смотреть на людей как на мусор. Некоторым приходится... — он осекся, не желая вываливать на этого заносчивого человека историю болезни матери. — Просто не лезьте не в свое дело. Идите домой. Примите ванну с антисептиком или что вы там делаете, чтобы не заразиться моим раздолбайством. Арсений замолчал. Его лицо на мгновение застыло, превратившись в идеальную маску, за которой он привык прятать всё: от усталости до ярости. Он почувствовал вспышку боли Антона — ту самую, от крика, — и его собственные губы невольно сжались в узкую линию. — Твоя упертость, Шастун, была бы достойной уважения, если бы не была такой запредельно тупой, — тихо произнес Арсений. — Хорошо. Работай. Но учти: когда ты через десять минут рухнешь на этих коробках, я не буду тебя спасать. Я просто вызову скорую, и они повезут тебя в ближайшую дежурную больницу, где тебе вколют самый дешевый анальгин и оставят умирать в коридоре. — И отлично! — буркнул Антон, отворачиваясь. — Меня это вполне устроит. Он чувствовал, как за его спиной Арсений еще несколько секунд буравил его взглядом, а потом стали слышны только удаляющиеся шаги по бетонному полу павильона. — Ну… — Стас робко кашлянул. — Шаст, ты как? Сможешь? Если что, мы можем… ну… чуть-чуть попроще сделать? — Снимаем, — отрезал Антон, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Камера. Мотор. Давайте уже покончим с этим. — Всем на исходные! — крикнул режиссер, стараясь не смотреть в сторону двери, где только что скрылся Арсений. — Шаст, ты точно уверен, что справишься? — Сказал же, снимаем, — Антон вытер вспотевшие ладони о штаны и полез обратно на декорацию. Внутри всё дрожало, и это был не привычный мандраж перед мотором. Это было физическое эхо ухода Арсения. Как только за Поповым закрылась дверь, в груди Антона поселилась странная, тягучая пустота, перемешанная с колючим холодом. Арсений унес с собой ту ледяную уверенность, которая, как ни странно, подпитывала Антона, пока они цеплялись друг за друга словами. Теперь осталась только голая боль и нарастающая слабость. «Только не упади по-настоящему, только не упади», — как мантру повторял он про себя, забираясь на парапет. — Камера! Мотор! Начали! Вспышка, имитирующая взрыв, на мгновение ослепила. Антон прыгнул. В воздухе он почувствовал, как ребро полоснуло острой иглой, перехватывая дыхание. Мир на долю секунды качнулся, но инстинкты, наработанные годами тренировок, сработали быстрее разума. Он сгруппировался, вывернул плечо и вошел в гору картонных коробок ровно так, как требовал чертов раскадровщик. Грохот картона, пыль в лицо и… тишина. — Стоп! Снято! — Стас едва не подпрыгнул на месте. — Идеально! Шаст, это было... это было мощно! Даже лучше первого раза. Антон лежал на смятых коробках, глядя в высокий потолок павильона. Сердце колотилось где-то в горле. Он победил. Он сделал этот дубль, он сохранил работу, он доказал этому бесючему врачу, что тот ошибся. Пока Арсений примерял на него роль беспомощного пациента, Антон просто пошел и отработал свой гонорар. И плевать, какой ценой. Но как только он попытался встать, его накрыло. Адреналин, который до этого момента служил природным обезболивающим, начал стремительно выветриваться. Бок взорвался такой болью, что в глазах потемнели все осветительные приборы сразу. — Шаст? — Дима подбежал первым, протягивая руку. — Эй, ты чего такой зеленый? — Нормально... — выдохнул Антон, хватаясь за предплечье друга. Его пальцы дрожали так сильно, что он едва мог зацепиться за чужой рукав. — Просто... дай посидеть пару секунд. Он сполз с коробок на бетонный пол. Перед глазами плыли цветные пятна. Дима замялся, оглядываясь на орущего в мегафон Стаса. — Слушай, Шаст, я сейчас... там осветители штатив задели, камера чуть не улетела, — бросил он, нервно оглядываясь на площадку. — Надо проконтролировать, а то эти рукожопы мне всю оптику перебьют. Марина! Глянь за ним, я быстро! Дима рванул в сторону декораций, где уже вовсю гремели железом, и в этот момент Антон почувствовал это. Арсений не уехал. Он был там, на парковке, и Антон ощутил его ярость как физический толчок — глухой удар по рулю отозвался в ребрах вспышкой. В голове тут же всплыл дурацкий мем с мужиком, который в такт музыке со всей дури лупит по столу. — Падагабиля, Арсений Сергеевич, — прошептал Антон и тут же судорожно выдохнул, потому что смеяться с треснувшим ребром было плохой идеей. — Черт... — он прижал лоб к коленям, пытаясь выровнять дыхание. К нему уже бежала Марина с водой. Она была единственной, кто не дергался из-за команд режиссера. — Так, герой-каскадер, — проворчала она, когда Антон предпринял попытку встать и его ноги тут же подвели. — Отставить обмороки. Она придержала его, не давая окончательно сползти на бетон. — Снято же. Всё, выдыхай. — Я выдыхаю, — прохрипел Антон, перекидывая руку через её плечо. — Просто... кажется, я выдохнул лишнее ребро. Антон чувствовал только одно: холод. Арсений ждал его там, на парковке. И это ожидание было страшнее любого сорванного трюка. Та невидимая удавка, которая и раньше не давала Шастуну нормально дышать, затянулась до упора. Его персональный кинотеатр со спецэффектами «ржавого гвоздя» и запахом антисептика никуда не делся, но теперь трансляция в 5К-качестве внезапно стала реальностью. Если раньше Антон сидел в первом ряду и просто наблюдал за ледяными штормами в голове Арсения, то после их столкновения в вагончике стена между залом и экраном рухнула. Теперь он не просто «видел» чужую ярость — он ею захлебывался. Это было уже не статическое электричество на коже, а прямой удар током. Антон буквально ощущал, как в Арсении сейчас закипает бешенство, настолько плотное, что его можно было потрогать руками. И направлено оно было на одну единственную цель: на самого Антона. Попову больше не нужно было пить холодный кофе, чтобы у Шастуна свело зубы — сейчас Арсению достаточно было просто сидеть в машине и до хруста сжимать руль, чтобы Антон чувствовал, как его собственное тело превращается в один сплошной натянутый нерв. Но настоящий ад наступил для самого Арсения. Барьер, который хоть как-то защищал его от «ментального мусора» Антона, рассыпался. Теперь Попову приходилось не просто принимать удары за чужую неуклюжесть, а проживать вместе с Антоном его панику, липкий стыд и глухую безнадегу. Марина потащила Антона к выходу, а он почти физически слышал, как Арсений там, на парковке, пытается выровнять дыхание, захлебываясь в потоке чужих, абсолютно нерациональных эмоций, которые теперь стали его собственными. Когда они вышли из павильона, холодный воздух ударил в лицо, но принес только новую порцию дрожи. Антон не сразу понял, почему Марина вдруг замедлила шаг, а потом увидел Арсения. Тот стоял в тени у машины и курил. В тусклом свете он казался неподвижной, пугающе чужой фигурой. Арсений затягивался медленно, глядя в пустоту перед собой тяжелым взглядом. Антон чувствовал: Арсений не просто злится, он едва сдерживается. Кажется, он физически ощущал каждое содрогание антоновского тела, каждое его судорожное сокращение легких. Увидев их, Арсений не шелохнулся. Только окурок полетел под колеса, рассыпая искры. — Ой, — тихо пискнула Марина, непроизвольно вцепившись в локоть Антона крепче. — Шаст, мне кажется, он нас сейчас расстреляет. — Не нас, а меня, — прохрипел Антон, из последних сил стараясь не заваливаться на неё всем весом. Арсений оттолкнулся от машины и пошел им навстречу. С каждым его шагом Антону казалось, что температура вокруг падает еще на пару градусов. Когда между ними осталось метра два, Арсений остановился. Его лицо было бледным, а челюсти сжаты так сильно, что на скулах перекатывались желваки. По связи ударило такой ледяной волной, что у Антона на мгновение земля ушла из-под ног. — Марина, оставьте нас, — произнес Арсений. Голос звучал ровно, но в нем чувствовалось такое напряжение, будто он едва заставлял себя разжимать зубы. Марина осторожно разжала пальцы, передавая Антона — побитого и виноватого — в полное распоряжение человека, который сейчас знал о его боли больше, чем он сам. Марина посмотрела на Антона, тот едва заметно кивнул, и она, пробормотав что-то невнятное, поспешила ретироваться обратно в павильон. — Ты... — Арсений начал медленно, почти шепотом. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? — Я доделал свою работу, Арсений, — Антон попытался вложить в голос хоть каплю прежней наглости, но вышло жалко. — Твою работу?! — Арсений вдруг рванулся вперед, почти врезаясь в Антона. Ему пришлось задрать голову, чтобы смотреть прямо в глаза, но он вцепился в края его куртки так крепко, что Антон замер, боясь шелохнуться. Это не было попыткой подраться — Арсений просто вторгся в его личное пространство так бесцеремонно, что мгновенно подавил любое желание спорить. — Ты заставил меня это чувствовать! — Арсений выплюнул эти слова ему в лицо, едва сдерживая крик. — Я сидел в машине и чувствовал, как у меня внутри всё ломается, потому что какой-то идиот решил доказать свою «профессиональность»! Но хуже всего то, что я не просто чувствовал твои ребра. Я задыхался от твоего страха, Шастун! Я захлебывался в твоем идиотском стыде и этой обреченности, пока ты валялся на полу! У меня руки дрожали так, что я ключи в зажигание вставить не мог, потому что в моей голове выла твоя паника! Антон замер, ошарашенный этим взрывом. Он видел, что Арсения буквально трясет. Это была не просто злость врача на непослушного пациента, а самая настоящая ярость человека, которого против воли заставили чувствовать то, что он никогда не хотел. Раньше Арсений просто терпел чужую физическую боль. Он всегда оставался как бы в стороне. Но теперь его будто в открытую рану засунули. Он перестал просто чувствовать «где болит», он начал проживать всё то дерьмо, от которого Антона колотило внутри: его панику, дикий стыд перед всеми и это чувство беспомощности. Арсения бесило, что он больше не может просто закрыться. Теперь он захлебывался в эмоциях Антона так же, как и сам Шастун, и эта внезапная близость пугала его до усрачки. — Я чувствовал, как тебе сейчас... — Арсений внезапно осекся, заткнувшись на полуслове. Он только сейчас по-настоящему увидел, насколько Антон бледный и как судорожно тот прижимает руку к ребрам. Ярость никуда не делась, но к ней примешалось что-то еще — отчаянное, почти болезненное бессилие. Арсений резко выдохнул, глядя Антону в глаза. — Ты эгоист, — процедил он, сильнее сжимая куртку Антона и рывком заставляя того качнуться вперед. — Самый большой эгоист, которого я встречал. Ты думаешь, что страдаешь один, но ты тащишь меня за собой в этот ад каждый раз, когда тебе хочется поиграть в героя. — Мне нужно было... — начал Антон, но голос сорвался. — Мне нужны эти деньги, понятно вам?! У меня нет выбора! — Выбор есть всегда, — Арсений разжал пальцы и указал на пассажирское сиденье своей машины. — Садись. — Куда? — В машину, Шастун. Пока я не решил, что лечить тебя — слишком большая роскошь, и не оставил тебя здесь подыхать на радость всей съемочной группе, которой так нужны эффектные кадры. Ты едешь со мной. — С вами? — Антон округлил глаза. — Зачем? — Затем, что я не доверяю тебе даже дойти до дома, не сломав по пути челюсть об бордюр, — Арсений чеканил слова, открывая пассажирскую дверь. — Я везу тебя в клинику. Сделаем рентген, чтобы я спал спокойно, не ожидая, что ночью у меня в груди что-то лопнет. И это не просьба. Садись. — В клинику? — Антон запнулся, глядя на сверкающий кожаный салон Ауди. — Да я в грязном... Я вам всё кресло испачкаю, Арсений. Там цементная пыль и... — Садись, — рявкнул Арсений так, что Антон подпрыгнул и, зашипев от боли в боку, боком ввалился на сиденье. Попов захлопнул дверь с таким звуком, будто забивал последний гвоздь в крышку гроба своего спокойствия. Он обошел машину, сел за руль и рванул с места, едва дождавшись, пока Антон пристегнет ремень. В салоне пахло кожей, каким-то очень дорогим парфюмом и... холодом. Антон вжался в кресло, стараясь занимать как можно меньше места. Его трясло. То ли от того, что адреналин окончательно покинул чат, оставив его наедине с разбитыми ребрами, то ли от того, что Арсений вел машину так, будто участвовал в гонках на выживание. — Может... полегче? — осторожно подал голос Антон, когда они на приличной скорости пролетели поворот. — У меня от ваших маневров желудок к позвоночнику прилипает. — Терпи, — бросил Арсений, не отрывая взгляда от дороги. Его пальцы на руле были сжаты до белизны. — Тебе же нравилось сегодня летать? Вот и наслаждайся. Они ехали молча. Москва за окном расплывалась в огнях. Антон чувствовал, как от Арсения всё еще исходят волны тяжелого, густого раздражения. Это было физически тяжело — находиться в одном замкнутом пространстве с человеком, который чувствует твою боль и ненавидит тебя за это. — Вы же понимаете, что я вам не заплачу за прием? — тихо сказал Антон через пару минут, глядя в окно. — У меня все деньги... распределены. Арсений на секунду отвел взгляд от дороги, бросив на Шастуна короткий, непонятный взгляд. В нем на мгновение промелькнуло что-то, кроме злости, но он быстро вернул маску ледяного безразличия. — Мне не нужны твои деньги, Шастун. Мне нужно, чтобы ты перестал быть ходячей угрозой для моей нервной системы. Если для этого мне придется потратить на тебя пару ампул и сорок минут времени — я переживу. — Спасибо, — Антон шмыгнул носом и тут же поморщился от боли. — Но вы всё равно зануда. Арсений коротко, почти незаметно усмехнулся углом рта, не меняя выражения лица. — Я знаю. А ты — катастрофа. Мы квиты. Через тридцать минут машина плавно затормозила у входа в частную клинику. Здание из стекла и бетона выглядело в ночи как космический корабль — дорогое и пугающе тихое. Арсений заглушил мотор и на мгновение прикрыл глаза, словно собираясь с силами. — Выходим, — скомандовал он. — И постарайся идти сам. Я не хочу объяснять охране, почему я тащу на себе человека в таком виде. Стеклянные двери клиники бесшумно разъехались в стороны. Внутри пахло антисептиком и тем самым «стерильным холодом», который Антон до этого чувствовал только через их связь. Едва они переступили порог, Арсений преобразился. Его походка стала еще увереннее, плечи расправились, а лицо приобрело то самое выражение профессиональной отстраненности, которое Антон про себя окрестил «режимом бога». — Арсений Сергеевич? Добрый вечер, — девушка на стойке регистрации тут же выпрямилась, откладывая бумаги. Она смотрела на Попова с таким почтением, что Антон невольно поморщился. — Мы вас не ждали. Что-то случилось? — Подготовьте рентген-кабинет и позовите дежурного лаборанта, — бросил Арсений на ходу, даже не замедляясь. — И принесите мне чистый комплект хирургички. — Но у нас там сейчас плановая обработка... — начала было девушка, но Арсений одним взглядом заставил её замолчать. Антон плелся следом, стараясь не слишком сильно хромать. В своих поношенных штанах, грязных кедах и с лицом, на котором съемочный грим перемешался с реальной пылью Главкино, он чувствовал себя здесь как бездомный котенок, случайно зашедший в ювелирный бутик. Под ногами сверкал белоснежный пол, стены были увешаны дипломами в рамках, а каждый встречный сотрудник в идеально выглаженной форме кивал Арсению так, будто он был здесь главным центром гравитации. — Арсений, — шепотом позвал Антон, когда они зашли в пустой лифт с зеркальными стенами. — Я тут сейчас всё запачкаю. Может, я в коридоре подожду? Арсений посмотрел на него через зеркало. В его взгляде не было брезгливости, только какая-то бесконечная, глубокая усталость. — Прекрати нести чушь, Шастун. Ты мой гость. Ну, или мой крест, — Арсений поправил манжет рубашки. — В этой клинике я — ведущий хирург. Если я захочу привести сюда хоть взвод каскадеров после боя, никто не скажет ни слова. Лифт мягко звякнул, открывая двери на этаж диагностики. Здесь было еще тише и светлее. Антон поежился. В павильоне на Главкино было шумно, грязно, но там он был своим. А здесь, под лампами этого медицинского храма, каждое его движение казалось неуклюжим, а боль — слишком громкой и неуместной. Арсений привел его к тяжелой двери рентген-кабинета. — Заходи, раздевайся по пояс. Посмотрим, что ты там себе напрыгал. — Опять раздеваться? — Антон попытался пошутить, но голос предательски дрогнул. — Мы же только-только в вагончике это проходили. — В вагончике я проверял тебя на ощупь, — Арсений остановился в дверях и посмотрел на Антона в упор. — Сейчас мне нужно нормальное обследование. Если там серьезный перелом, который ты решил героически перетерпеть, шутки закончатся прямо здесь. Живо. Антон стоял у холодного щита рентген-аппарата, стараясь дышать через раз. Каждый вдох казался маленьким предательством собственного тела. Лаборант в идеально отглаженном синем костюме суетился вокруг него, поправляя положение плеч. Его холодные пальцы через тонкую кожу заставляли Антона вздрагивать, и этот дискомфорт тут же эхом отдавался в Арсении. Арсений находился за толстым стеклом в операторской. Он не сводил взгляда с Антона, и тот буквально кожей чувствовал это пристальное внимание. Попов стоял неподвижно, скрестив руки на груди, словно пытался физически удержать внутри себя всё то, что сейчас транслировал ему Шастун. — Не сутулься. Расправь лопатки, — глухо раздался голос Арсения из динамика. — Да я и так почти не дышу, — буркнул Антон, прижимаясь подбородком к подставке. — У вас тут холоднее, чем в морге. — Не драматизируй, — отрезал Арсений. Лаборант в последний раз поправил угол наклона аппарата и быстро вышел из кабинета, плотно закрывая тяжелую дверь. Теперь Антон остался в стерильной тишине один на один с камерой и взглядом Арсения за стеклом. — Вдохнуть! Не дышать! — скомандовал парень уже из операторской. Антон замер. В этот момент он почувствовал, как Арсений там, за стеклом, тоже затаил дыхание. Это была секундная вспышка синхронности — Арсений ждал результата так, будто это его собственная судьба сейчас проявлялась на экране монитора. — Готово, можете одеваться, — голос лаборанта прозвучал буднично, но Арсений уже не слушал. Он приник к монитору, вглядываясь в черно-белое изображение ребер Антона. На экране проявилась не просто костная структура, а целая летопись безумия. Арсений медленно вел пальцем по экрану, считая старые костные мозоли. Здесь был сросшийся перелом ключицы, там — трещина в четвертом ребре, зажившая, видимо, без всякого медицинского вмешательства. И свежее — темная, тонкая, как волос, линия на шестом ребре слева. Трещина. — Сохраните снимки в мою личную папку. Свободны, — бросил Арсений, даже не оборачиваясь к лаборанту. Тот молча кивнул и быстро покинул помещение, понимая, что в операторской сейчас слишком высокая концентрация чужого напряжения. Арсений тяжело опустился в кресло перед монитором, не в силах отвести взгляд от рентгеновского снимка. Антон зашел следом, на ходу натягивая футболку. Он выглядел помятым и каким-то непривычно маленьким в этом огромном кабинете среди дорогой аппаратуры. — Ну что там? — спросил он, безуспешно пытаясь разглядеть что-то на экране за плечом Попова. — Жить буду? Или пора заказывать место с видом на озеро? Арсений медленно развернулся в кресле. Его лицо было бледным, а взгляд — тяжелым. Он долго молчал, просто глядя на Антона, словно видел его впервые. — Жить будешь, — процедил Арсений. — Но судя по количеству старых переломов на этом снимке, ты очень стараешься это исправить. Ты вообще в курсе, что у тебя шестое ребро сейчас держится на честном слове и моих нервах? Ты хоть понимаешь, что ты чудо? Биологическое недоразумение. С таким количеством застарелых травм люди обычно ходят с палочкой, а не прыгают с третьего этажа в картон. — Ну, я везучий, — Антон попытался улыбнуться, но под взглядом Попова улыбка быстро испарилась. — Ты не везучий. Ты безответственный, — Арсений встал, подходя к нему вплотную. — У тебя кости как после серьезной аварии. И ты сегодня сознательно добавил еще одну трещину. Ради чего, Антон? Ради того, чтобы Станислав не орал в мегафон? — Я же сказал: из-за денег, — Антон упрямо вздернул подбородок, хотя в глазах читалась усталость. — Вам не понять. У вас тут всё блестит, стерильно и... правильно. А у меня жизнь другая. — Какая «другая»? — Арсений не отступал. — Расскажи мне. Убеди меня, что твоя жизнь стоит того, чтобы я каждую неделю чувствовал, как у меня ломается скелет. Антон посмотрел на него. В панорамных окнах клиники отражались огни ночной Москвы, а в глазах Попова — искреннее, почти болезненное непонимание. На секунду Антону захотелось просто выплеснуть всё: и про счета, и про маму, и про то, что каскадерство — это единственное, что он умеет делать по-настоящему хорошо за большие деньги. Но он только сглотнул ком в горле и криво ухмыльнулся. — Да нет никакой драмы, Арсений. Расслабьтесь. Просто люблю жить на широкую ногу. Кроссовки дорогие, шмотки, тачки... Ну, вы понимаете, — Антон демонстративно поправил свои дешевые браслеты. — Не всем же быть хирургами и спасать мир. Кто-то должен красиво падать в кадре. Арсений замер. Он внимательно изучал лицо Антона, пытаясь найти там хоть каплю искренности, но Шастун выставил перед собой такой плотный щит из напускного пофигизма, что пробиться сквозь него было невозможно. — Кроссовки, значит, — медленно повторил Арсений. Его голос стал еще холоднее. — Ты рискуешь позвоночником ради тряпок. Ясно. — Ну типа того, — Антон отвел взгляд. Ему было противно от собственного вранья, но это было безопаснее, чем впускать этого человека в свою настоящую жизнь. — Так что там по лечению? Или вы меня так и будете тут мариновать под лампами? Арсений молча развернулся и вышел из операторской. — Идем в кабинет. Кабинет Попова больше напоминал офис крупного босса, чем кабинет врача: глубокий кожаный диван, стеллажи, плотно забитые книгами по медицине на иностранных языках, и идеальный порядок на столе. Арсений коротким жестом указал Антону на стул, а сам подошел к шкафчику с препаратами. — Снимай футболку. Снова, — бросил он, доставая ампулу и шприц. — Эй, а без уколов нельзя? — Антон заметно напрягся. — Я таблетку выпью. — Твои таблетки будут действовать сорок минут, а я хочу, чтобы ты перестал транслировать мне свою боль прямо сейчас, — Арсений ловко вскрыл ампулу. — Сейчас я вколю тебе обезболивающее, а потом зафиксируем ребра. И на ближайшие две недели ты забудешь слово «каскадер», если не хочешь, чтобы я лично приковал тебя к этой кушетке. Когда игла вошла в мышцу, Антон даже не поморщился — после прыжка с третьего этажа это было как укус комара. Но когда Арсений начал накладывать фиксирующую повязку, стягивая ребра эластичным бинтом, в кабинете стало очень тихо. Арсений работал быстро и четко. Его пальцы двигались с пугающей точностью, но каждый раз, когда он случайно касался кожи Антона, тот чувствовал странный разряд. Это не было похоже на боль. Это было как статическое электричество, которое пробегало по позвоночнику, заставляя волоски на руках вставать дыбом. — Две недели никакой активности, — произнес Арсений, закрепив край бинта. — Никаких прыжков. Никаких «дублей». Если я почувствую хотя бы намек на то, что ты снова полез на парапет, я найду тебя и лично вколю тебе транквилизатор для слонов. Ты меня понял? — Понял, понял, — пробормотал Антон, натягивая одежду. — Это у всех врачей такая мания величия — решать всё за других? — Я твой соулмейт, Шастун. К сожалению, — Арсений сел за стол и начал что-то быстро писать на бланке. — Это рецепт на мазь и противовоспалительные. И мой номер. Если станет хуже — звонишь. Если надумаешь снова падать — звонишь заранее, чтобы я успел забронировать нам соседние палаты. А лучше — сразу место в дурке для себя, потому что я скоро перестану вывозить твой идиотизм. Он протянул листок. Антон взял его, стараясь не касаться пальцев Арсения. — Свободен, — бросил Попов, подчеркнуто утыкаясь в монитор и больше не глядя на Антона. — И постарайся дойти до выхода, не собрав по пути все углы. Мой лимит на твою боль сегодня исчерпан. Антон постоял секунду, глядя на профиль хирурга. Тот выглядел так, будто Шастун уже перестал для него существовать. — Спасибо, Арсений Сергеевич. Наверное, — Антон развернулся и пошел к выходу, стараясь не хромать слишком явно. Уже у двери он услышал тихий голос Арсения: — Шастун. Антон обернулся. — Кроссовки того не стоят. Правда. Антон ничего не ответил. Он просто вышел, всё еще чувствуя внутри чужой ледяной холод, а карман жгла бумажка с номером телефона, который он, скорее всего, никогда не наберет.