Тонкая нить

Цирк «Братья Хейл» никогда не был знаменит. Старая арена, пара потрёпанных фургонов, запах опилок и пота — вот и всё наследство, которое досталось Виктору Хейлу от брата. Брат умер, когда Микаэла была совсем крохой. Она не помнила его лица, только голос — низкий, ласковый, напевающий что-то цыганское. И руки, которые держали её над ареной, показывая публике. «Смотрите! — кричал он. — Наше чудо!» Чудом она и осталась для Виктора, который забрал её к себе, вырастил как родную, хотя своей крови в ней не было. Матери Мика не знала. Были только дядя, ставший отцом, и двое его детей — Лукас и Эмили. Лукас, старший, относился к ней как к младшей сестре. Дразнил, подкалывал, но в обиду не давал никому. Это он научил её открывать замки шпилькой — «чтоб вылезти могла, а то запрут тебя в фургоне за болтовню». Это он подбрасывал ей сложные задачки, чтобы непоседливый ум хоть немного успокоился. Эмили была младше и совсем другой — тихая, светловолосая, хрупкая. Она не боялась ни пятен на коже Мики, ни её разноцветных глаз. Засыпала у неё на плече после долгих дней, просила расчёсывать волосы и шептала: «Ты самая красивая. Не слушай никого». Мика слушала только её, отца, и тех, кто учил её делу. А учили её многие. Цирк был маленьким, денег вечно не хватало, и каждый умел всё понемногу. Мика носилась между фургонами, как вихрь — за что её так и прозвали. То к кузнецу Питеру, то к швее Марте, то к старому Доку, который лечил и людей, и лошадей. То к тёте Розе на кухню, где пахло мясом и специями. То к молчаливому Хуану в конюшню. — Обезьянка, остынь! — кричал Питер, когда она влетала в кузницу, сшибая по пути инструменты. — Куда несёшься? — К тебе! — выдыхала она, запыхавшись. — Ты обещал показать, как нож точить! — Покажу, если усидишь на месте хоть пять минут! Она не могла усидеть. Ни тогда, ни потом. Но Питер привык и продолжал учить. Док ворчал: «Опять? Ты по канату ходить можешь, а на земле устоять нет?» — но терпеливо, раз за разом, показывал, как обработать рану, наложить шов, вправить вывих. Марта учила шить — сначала костюмы, потом чехлы и различные изделия из кожи, на продажу. Хуан, молчаливый мексиканец, научил чувствовать лошадей — не просто ездить, а чувствовать. Тётя Роза на кухне приучала к тому, что еда — это жизнь. «Без жратвы, Вихрь, ты сдохнешь. И мясо разделывать умей, мало ли что». А отец учил главному, тому что прокормит её в цирке — держать баланс и метать ножи. Два дела, в которых она была лучшей. Стоять на тонкой нити над ареной, чувствуя каждый мускул, каждое дуновение ветра. И метать ножи так, чтобы они втыкались точно туда, куда надо. «Чудеса должны жить, — говорил он. — А ты чудо, Мика. Запомни это». *** Но жизнь вне фургонов и арены была другой. Мика привыкла к взглядам. К тому, как они скользят по лицу, задерживаясь на разноцветных глазах, на белых пятнах, разбросанных по смуглой коже. К шёпоту за спиной, который всегда был достаточно громким, чтобы его можно было расслышать, но слишком тихим, чтобы можно было предъявить. — Гляди, какая странная... — Это болезнь? Она заразная? — А глаза-то, глаза — один на юг, другой на север... Она привыкла к словам в лицо. К едким комментариям от случайных зрителей, которым не понравилось представление, и они искали, к чему придраться. К прозвищам, которые давали работники, задерживающиеся в цирке ненадолго: «Уродка», «Чучело», «Бешеная». К тому, как некоторые отводили глаза, не выдержав соседства со «странной», и уходили, даже не попрощавшись. Были и те, кто восхищался. Кто называл её «ангелом», «чудом природы», «экзотической красавицей». Кто просил сфотографироваться, кто осыпал комплиментами, кто норовил потрогать — проверял, настоящие ли пятна. Были завистники. Другие артисты, которым не нравилось, что на неё смотрят больше, чем на них. Кто шипел за спиной: «Вырядилась, думает, особенная». Кто портил реквизит, надеясь, что она сорвёт номер. Кто распускал слухи, будто она приносит несчастье. Были и враги. Те, кто не ограничивался словами. Кто толкал в тёмных углах, кто прятал вещи, кто однажды подпилил канат — тогда отец впервые в жизни ударил человека, и того вышвырнули из цирка с позором. Мика тогда проплакала всю ночь, а Лукас сидел рядом и молча гладил по голове. — Ты не виновата, — сказал он наконец. — Это они уроды, не ты. Она запомнила. Но были и те, кто принимал. Семья — отец, Лукас, Эмили. Наставники — Питер, Марта, Док, Хуан, тётя Роза. Несколько друзей-артистов, которые видели в ней не только её пятна, а живого человека. Которые могли пошутить, обнять, защитить, если надо. Которые звали её ласково — «обезьянка», «вихрь», «чудо». Их было немного. Но хватало. Мика научилась не слышать. Не обращать внимания. Проходить мимо, не замечая тычков и шёпота. Улыбаться тем, кто улыбается в ответ, и не тратить силы на тех, кто этого не стоит. Она знала, кто свои, а кто нет. Научилась их чувствовать. И эти знания останутся с ней, когда мир рухнет. Когда не останется ни цирка, ни семьи, ни наставников — только она и пустота. Но пока она ещё не знала, что пустота придёт. Пока она жила в своём вихре — вечно в движении, вечно за чем-то бегущая, вечно нужная. А вечером, уставшая, засыпала под мерный храп Лукаса и тихое дыхание Эмили, и чувствовала себя почти счастливой. *** В тот вечер давали представление. Полный шатёр, дети смеются, свет софитов выхватывает пыль, танцующую в воздухе. Мика стояла на канате, высоко над ареной, и слышала, как затихает толпа в ожидании. Там, внизу, Лукас держал страховку — на всякий случай, хотя она давно уже ходила без неё. Эмили ждала своего выхода за кулисами, поправляла свой костюм. А отец сидел в первом ряду, подальше от софитов, чтобы не слепило глаза, и смотрел на неё с такой гордостью, что Мике казалось — она может свернуть горы. Она сделала первый шаг. Второй. Третий. И тут начался крик. Сначала Мика подумала, что это часть номера. Какой-то новый трюк, про который ей не сказали. Но крик был не тот — не восхищенный, не испуганно-игривый. Это был животный, дикий вой паники, от которого кровь стынет в жилах. Она замерла на канате, балансируя, и посмотрела вниз. В проход между рядами ввалился человек. Вернее, то, что когда-то было человеком. Окровавленное, с вырванным куском шеи, оно двигалось, ломая суставы, и тянуло руки к зрителям. А потом ходячих стало много. Они лезли отовсюду — из служебного входа, из-за кулис, из тамбура. Кто-то из зрителей успел добежать до выхода, но большинство оказались в ловушке. Шатёр превратился в бойню. Мика не успела понять, что случилось дальше. Сначала она почувствовала жар, потом увидела пламя — кто-то опрокинул факел, или загорелась проводка софитов, или просто искра от выстрела попала в сухую ткань. Она так и не успела понять. Огонь взметнулся вверх по стене шатра, лизнул канат, и тот лопнул с противным хлопком. Мика упала. Она не закричала. Не успела. Тело сработало само — сотни падений, отрепетированных в детстве, когда отец учил её группироваться. Она свернулась в клубок, перевернулась в воздухе, ударилась плечом, потом спиной, покатилась по усыпанному опилками полу и замерла, оглушённая. Нога взорвалась болью, когда она попыталась встать. Лодыжка подвернулась под неестественным углом, и Мика поняла, что наступить не сможет. Вокруг была адская какофония: крики, выстрелы, рычание ходячих, треск огня. Мика поползла, цепляясь пальцами за опилки, волоча ногу, ища глазами родных. Она увидела Лукаса. Он стоял у входа за кулисы, прижимая к себе Эмили, которая была вся в крови, своей или чужой, не понятно, и не подавала признаков жизни. Лукас озирался, искал её, кричал что-то, но в шуме невозможно было разобрать слов. Она увидела отца. Он был ближе. Стоял у служебного выхода, заслоняя проход своим телом, и отбивался от ходячих металлическим шестом. Руки его тряслись от старости и напряжения, но он держался. — Папа! — закричала Мика, пытаясь подняться. Нога подломилась, она рухнула обратно. — Папа! Он услышал. Обернулся на секунду, увидел её, ползущую по опилкам, и в глазах его мелькнуло что-то страшное — не страх, а решимость. Он отшвырнул ближайшего мертвеца шестом и рванул к ней. — Вставай! — заорал он, подхватывая её под мышки. — Вставай, дочка! — Не могу! — закричала она в ответ. — Нога! Он опустился на колени прямо в опилки, среди криков и огня, и схватил её за лодыжку. Мика закричала от боли, когда он начал ощупывать сустав, но он не обратил внимания. — Терпи, — рявкнул он. — Терпи, слышишь? Одним резким движением он вправил ей ногу. Мика взвыла, вцепившись ему в плечо, но боль тут же стала отпускать — острая, режущая сменилась тупой, пульсирующей. — Вставай, — он рванул её вверх, ставя на ноги. — Давай, пробуй! Она сделала шаг. Нога держала. Хромала, ныла, но держала. — Беги к Лукасу, — отец развернул её к выходу и подтолкнул. — Беги, я догоню! — Нет! — она схватила его за руку. — Папа, нет, я не оставлю тебя! Он посмотрел на неё. Впервые за всё время его глаза не были мягкими. В них горела та самая сталь, которая когда-то позволила ему поднять цирк из руин. — Ты оставишь, — сказал он твёрдо. Голос перекрывал шум, прорезал хаос. — Ты — чудо, дочка. Чудеса должны жить. А я своё отжил. Он сжал её лицо в ладонях — грубо, быстро, последний раз. — Живи, Мика. Ради меня. Живи. И прежде чем она успела ответить, он уже кричал кому-то за её спиной: — Питер! Забирай её! Живо! Сильные руки кузнеца схватили её за плечи и рванули назад. Мика закричала, забилась, пытаясь вырваться, но Питер был слишком силён. — Пусти! — она била его по рукам, царапалась. — Пусти, там отец! — Он уже там! — рявкнул Питер ей в ухо, не останавливаясь. — Он сделал выбор, девочка! Не смей его убивать своим возвращением! Она успела обернуться. Отец стоял на том же месте, развернувшись к надвигающейся толпе. Он поднял свой шест, как фехтовальщик перед смертельным боем. И в последнюю секунду, перед тем как толпа накрыла его, он обернулся и встретился с ней взглядом. Он улыбнулся. А потом Питер выволок её наружу, и арена скрылась из виду. Лукас уже был там, с Эмили на руках. Увидел Мику, рванул к ним, перехватил её у Питера. — Жива? — выдохнул он, ощупывая её, проверяя, нет ли укусов. — Жива, боже, жива... — Лукас, — Мика схватила его за грудки. — Надо вернуться. Надо... — Не надо, — он прижал её к себе, зажимая рот рукой, потому что она начала кричать. — Не надо, слышишь? Он хотел, чтобы мы жили. Мы будем жить. Ради него. Она смотрела поверх его плеча и видела, как горит шатёр. Видела силуэты, мечущиеся в огне. Слышала крики, которые внезапно обрывались. Питер стоял рядом, тяжело дыша, и смотрел туда же. — Я пойду, — сказал он тихо. — Задержу их, если полезут. Уводи девчонок. — Питер... — начал Лукас. — Уводи, я сказал! — рявкнул кузнец и побежал обратно, к огню, с молотом в руке. — Живите, чёртовы дети! Живите! Мика смотрела ему вслед, пока он не скрылся в дыму. А потом Лукас потащил их прочь — её, хромающую, и Эмили, без сознания, — подальше от цирка, который был их домом. Она не помнила, как они шли. Только боль в ноге, только слёзы, текущие по лицу, и тихий голос Лукаса, который твердил как молитву: — Мы будем жить. Мы будем жить. Ради него. Занавес. Антракт навсегда. *** Они шли всю ночь. Мика не помнила дороги — только боль в ноге, которая пульсировала в такт шагам, и спину Лукаса впереди. Он нёс Эмили на руках, меняя плечи каждые полчаса, и ни разу не остановился отдохнуть. К утру они нашли придорожное кафе. Маленькое, заштатное, с разбитыми окнами и пустым холодильником. Лукас уложил Эмили на грязный диван в углу, проверил пульс и выдохнул: — Жива. Без сознания, но жива. Мика опустилась на пол рядом с сестрой и тут же увидела — на виске, у самых волос, запёкшаяся кровь. Аккуратно отодвинула пряди, чтобы рассмотреть рану. — Она ударилась, — сказала она тихо. — Когда всё началось... наверное, упала или обо что-то приложилась. Голова... Лукас присел рядом, посмотрел. — Док говорил, с такими ранами хуже всего. Если сотрясение... — он не договорил. Мика сжала губы. Она помнила, что говорил Док: при травме головы человек может не прийти в себя. Может умереть, не просыпаясь. Или проснуться — и не быть собой. — Мы справимся, — сказала она твёрдо. — Надо обработать. И воду. Ей нужна вода. — Сначала ты, — Лукас опустился рядом, взял её за подбородок, повернул к свету. — Как нога? — Держится. — Врёшь. — Немного. Он усмехнулся — устало, безрадостно — и стянул с неё ботинок. Лодыжка распухла, окрасилась синевой, но ступня двигалась, пальцы шевелились. — Повезло, — сказал Лукас. — Отец вправил правильно. Если будем беречь, заживёт. — У нас нет времени беречь, — Мика отодвинула его руки и снова повернулась к Эмили. — Помоги мне. Она промыла рану на виске сестры той водой, что оставалась во фляге. Наложила повязку из куска чистой ткани, оторванной от своего костюма. Пальцы дрожали, но она старалась делать всё, как учил Док — аккуратно, чисто, без лишних движений. Лукас смотрел молча. Потом поднялся. — Найду воду и еду. Сиди здесь. Никуда не выходи. Он ушёл, а Мика осталась вдвоём с Эмили. Сидела на полу, держала её за руку и слушала тишину, изредка прерываемую стонами ветра и далёкими криками ходячих. Лукас вернулся через час. Принёс бутылку воды, наполовину съеденную банку фасоли и детскую аптечку из разграбленной машины. — Док бы гордился, — сказал он, кидая аптечку Мике. — Лечи. Она обрабатывала ссадины — свои и Лукаса, который даже не заметил, что порезал руку, пока пробирался через разбитое окно. Перевязывала ушибы, мазала синяки какой-то мазью из аптечки. Лукас сидел рядом, молчал и смотрел в стену. Иногда она ловила его взгляд — тяжёлый, отсутствующий, и понимала: он тоже видел. Отца. Питера. Хуана. Марту. — Мы справимся, — сказала она тихо. — Знаю, — ответил он. — Мы Хейлы. Мы всегда справлялись. *** Три дня они просидели в том кафе. Лукас выходил на разведку, приносил еду, воду, иногда полезные мелочи. Мика сидела с Эмили, поила её по каплям, меняла повязку на виске, разговаривала с ней, даже когда та не отвечала. — Ты поправишься, — шептала она. — Мы найдём место, где безопасно. Построим новый цирк, слышишь? Ты будешь танцевать на лошади, а я — ходить по канату. Лукас будет страховать. Как раньше. Эмили не отвечала. Только дышала — ровно, но слишком тихо. Лукас слушал её бормотание, иногда улыбался, иногда отворачивался, чтобы она не видела его лица. А на третий день он ушёл за припасами и не вернулся вовремя. *** Она ждала час. Два. Три. Эмили дышала ровно. Мика сидела у окна, вглядываясь в горизонт, и сжимала в руке охотничий нож отца. Когда солнце начало клониться к закату, она услышала шум. Сначала она подумала, что это Лукас возвращается. Но звук был не тот — не шаги, а возня, хрипы, глухие удары. Она выглянула в окно и увидела его. Лукас бежал к кафе. Бежал, спотыкаясь, прижимая руку к боку. А за ним, в двадцати шагах, ковыляла толпа ходячих — человек десять, не меньше. Мика рванула к двери, забыв про боль в ноге. — Лукас! — Не выходи! — заорал он, подбегая. — Запрись! Запрись, слышишь?! Он влетел внутрь, захлопнул дверь, задвинул щеколду. Прислонился спиной к стене и сполз на пол. — Лукас... — Мика опустилась рядом и увидела его руку, прижатую к боку. Между пальцев сочилась кровь. Много крови. — Укусили, — выдохнул он. Глаза его были дикими, но странно спокойными. — Два раза. В руку и в бок. Я не успел... — Нет, — Мика замотала головой, начала рвать его рубашку, чтобы увидеть рану, чтобы зажать, чтобы... — Нет, нет, нет... — Мика, — он перехватил её руки. — Посмотри на меня. — Нет, я смогу, Док учил меня, я... — Микаэла! Она замерла. Посмотрела в его глаза. Те же глаза, что дразнили её всю жизнь, что подкалывали, но всегда были рядом. Теперь в них стояла смерть. — Ты знаешь, что будет, — сказал он тихо. — Ты видела. Я не хочу встать и прийти за вами. — Я не оставлю тебя, — прошептала она. — Придётся, — он улыбнулся — криво, через боль. — Ты должна жить. Отец сказал. Чудеса должны жить. Он отпустил её руки и потянулся к голове. Вытащил из своего пучка длинную шпильку — ту самую, которой всегда закалывал волосы перед выступлениями. Протянул ей. — На память, — выдохнул он. — И... не смотри. Отвернись. Пожалуйста. — Лукас... — Отвернись, сестрёнка. Я не хочу, чтобы ты запомнила меня таким. Она не могла двинуться. Тело не слушалось. — Пожалуйста, — повторил он. Шёпотом. Почти неслышно. — Иди к Эмили. Заботься о ней. Живи. Она встала. Сделала шаг. Потом другой. Отошла к дивану, где лежала Эмили, села, прижала сестру к себе и зажмурилась. Сзади было тихо. Потом раздался всхлип. Потом удар. А потом тишина. *** Она не знала, сколько просидела так, прижимая к себе безвольное тело Эмили и глядя в стену. Минуты? Часы? Когда она решилась обернуться, Лукас уже не дышал. Нож отца лежал рядом с его рукой. Кровь на полу была тёмной и густой. Она подошла, опустилась на колени, закрыла ему глаза. Посидела рядом, глядя в его лицо — спокойное, наконец-то спокойное. Потом осторожно убрала шпильку в свои волосы, к тем, что уже были. — Я буду жить, — сказала она тихо. — Обещаю. Она взяла нож, вытерла лезвие о его рубашку и убрала в чехол. А потом принялась за то, что должна была сделать. Она вытащила Лукаса из кафе — волоком, потому что Лукас тяжёлый, а нога не позволяла нести. Нашла за зданием груду камней и битого кирпича. И начала хоронить. Два часа она собирала камни, укладывая их поверх тела брата. Руки стёрлись в кровь, нога горела огнём, но она не останавливалась. Не могла остановиться. Потому что если остановится — придётся думать. А думать было нельзя. Когда холмик вырос достаточно, чтобы закрыть тело от зверей и ходячих, она замерла. Постояла минуту, глядя на серую груду. — Прощай, — сказала она. Голос сорвался. — Я буду жить. Обещаю. Потом развернулась и пошла обратно к кафе. *** У входа она увидела тележку. Ржавая, старая, садовая — кто-то из работников забыл её у стены. Наверное, возил в ней мешки с углём или овощи. Мика подтащила её ко входу, вернулась внутрь, взяла Эмили на руки — хрупкое, почти невесомое тело — и осторожно уложила в тележку. Эмили не шевельнулась. Только дышала — тихо, ровно, будто спала. Мика вытерла пот со лба, взялась за ржавые поручни и покатила тележку прочь от кафе. Прочь от могилы брата. Прочь от всего, что осталось от её прежней жизни. Впереди была дорога. И Эмили, которая не просыпалась. *** Она толкала тележку два дня. Нога болела, но терпимо. Руки стёрлись в кровь о ржавые поручни. Несколько раз попадались ходячие — Мика убивала их, если приходилось, и училась обходить стороной, когда можно было. Ночью она затаскивала тележку в кусты, ложилась рядом с Эмили и слушала её дыхание. Эмили не приходила в себя. Иногда Мика останавливалась, чтобы проверить повязку на её виске. Рана не кровоточила, но и не заживала — края оставались влажными, бледными. Мика меняла ткань, промывала водой, если удавалось найти, и снова толкала тележку вперёд. Она разговаривала с ней. Всё время. — Знаешь, а Питер всё-таки научил меня точить ножи, — говорила она, глядя на затылок сестры. — Я думала, никогда не запомню, под каким углом, а он просто поставил мою руку сверху и сказал: «Чувствуй». И я почувствовала. Странно, да? Эмили молчала. — А помнишь, как мы в детстве боялись грозы? Лукас залезал к нам в фургон и рассказывал страшные истории, чтобы мы ещё больше боялись, а потом смеялся. Маленький гад. Я бы сейчас всё отдала, чтобы он снова рассказал страшилку. Тишина. — Ты поправишься, — твёрдо говорила Мика. — Мы найдём место, где безопасно. Врача. Лекарства. Всё будет хорошо. Она не верила в это. Но если не говорить — можно сойти с ума. *** На второй день, ближе к вечеру, она остановилась у ручья, чтобы набрать воды и умыться. Кровь ходячих запеклась на коже коркой — за два дня она убила троих, и каждый раз брызги летели во все стороны. Одежда пропиталась чёрной жижей, пахло мертвечиной, но Мика уже не замечала. Она зачерпнула воду ладонями, ополоснула лицо, шею, руки. Потом вернулась к тележке проверить Эмили. И замерла. Эмили смотрела на неё. Глаза её были открыты. Мутные, белые, ничего не выражающие. Рот приоткрыт, из горла вырывалось тихое, глухое рычание. — Эмили? — голос Мики сорвался в шёпот. Ходячая в тележке дёрнулась, заскребла руками по бортам, пытаясь выбраться. Она не узнавала сестру. Не слышала голоса. Только запах — запах живой плоти, крови, тепла. Но Мика пахла не только живым человеком. Она пахла смертью — той самой чёрной кровью, которая покрывала её одежду, руки, волосы. Эмили замерла на секунду, принюхиваясь. Потом снова заскребла, но как-то неуверенно, будто не понимала, где добыча. Мика стояла, не в силах двинуться. Смотрела на лицо сестры — на эти белые глаза, на этот открытый рот, из которого совсем недавно выходили слова «ты самая красивая». — Эмили, — прошептала она снова. — Эмили, пожалуйста... Она не реагировала на имя. Она реагировала только на движение — когда Мика сделала шаг назад, голова дёрнулась в её сторону, руки заскребли активнее. Мика отступала медленно, шаг за шагом, пока не упёрлась спиной в дерево. Эмили в тележке билась, пытаясь выбраться, но борта были высоки, а тело — слишком слабым, слишком истощённым, чтобы перевалиться через край. Она не могла достать до Мики. Но Мика не могла оставить её так. Нож сам оказался в руке. Мика смотрела на лезвие, потом на сестру. В голове билась одна мысль: отец учил её метать ножи в мишени. В деревянные щиты. В партнёров по номеру — но те стояли в защите, в специальных жилетах, и знали, что нож летит. Он не учил её убивать. Никогда. — Прости, — выдохнула она. — Прости меня, маленькая. Она подошла к тележке. Эмили, нет мертвец, тянул к ней руки, рычал, царапал воздух. Мика зажмурилась и вогнала нож — просто в голову, куда придётся, лишь бы остановить это. Лезвие вошло в висок само. Случайно. Или рука сама нашла нужное место — по наитию, по отчаянию, по инстинкту. Она дёрнулась и замерла. Мика открыла глаза. Эмили лежала неподвижно, глаза её наконец закрылись, лицо стало почти спокойным. Кровь — тёмная, почти чёрная — текла из раны, смешиваясь с той, что уже была на Мике. Мика стояла, глядя на сестру, и не могла пошевелиться. Рука всё ещё сжимала нож. Другая висела плетью. — Прости, — повторила она. — Прости, что не смогла... что не уберегла... что ты... что я... Она не договорила. Слова кончились. Она опустилась на колени прямо в грязь, положила голову на край тележки и заплакала. Впервые за всё время — громко, навзрыд, не сдерживаясь. Плевать на ходячих, плевать на всё. *** Она не знала, сколько просидела так. Может, минуту. Может, час. Когда слёзы кончились, она поднялась. Вытерла нож о траву, убрала в чехол. Сняла с руки Эмили браслет — сплетённый из цветных ниток, который сестра носила не снимая. Надела на своё запястье. А потом принялась за то, что должна была сделать. Она вытащила Эмили из тележки — лёгкое, страшно лёгкое тело — и понесла подальше от ручья, туда, где земля была мягче. Нога горела огнём, руки тряслись, но она несла. Она не нашла камней, как у кафе. Только землю. И она копала. Руками, палкой, ножом — всем, что могло помочь. Копала, пока яма не стала достаточно глубокой, чтобы звери не добрались. Потом опустила Эмили в землю. В последний раз поправила волосы на её лице. Закрыла глаза, которые уже никогда не откроются. — Спи, маленькая, — прошептала она. — Больше не вставай. Пожалуйста. Она засыпала яму землёй. Утрамбовала руками. Сверху положила несколько камней — всё, что нашла рядом. Постояла, глядя на холмик. — Я буду жить, — сказала она. — Ради вас всех. Ради папы. Ради Лукаса. Ради тебя. Потом развернулась и пошла. Тележка осталась стоять у ручья. Пустая. *** Она шла на север, к Атланте, просто потому что это была следующая точка на карте, куда должен был отправится цирк. Лук, снятый с трупа рейнджера в придорожной канаве, висел за спиной. К сожалению все стрелы были сломаны, но Микаэла умела им пользоваться, и надеялась что он ей пригодится. Ножи Питера — на поясе. Охотничий нож отца — у бедра. Шпилька Лукаса — в волосах. Браслет Эмили — на руке. Она не знала, что ждёт её впереди. Не знала, что впереди её ждут новые люди, новая жизнь и новые смерти. Она знала только одно: чудеса должны жить. Отец так сказал. А она была чудом. Пусть и умеющим убивать.