Город, в котором пахнет весной

Рев мотоцикла отдает вибрацией по всему телу. Дышали не только легкие, но и все органы: Кевин Дэй гнал так быстро; спидометры могли взорваться, если бы это было возможным. В силу молодого возраста и избытка адреналина, на такое не обращаешь внимание. Единственное, что Дэй хотел — это поскорее свалить из Вашингтона, а Колумбия казалась далекой мечтой, отчего газ под ладонью в скором времени мог продавиться до металлического скелета. Кожа горела от острых игл прохладного воздуха, проникая под его одежду. Шлем спасал глаза, но не до конца. От переизбытка эмоций он готов был расплакаться, не та ситуация, недостаточно яркий момент. Просто недостаточно. Его поступок — спонтанное безумие, перекор самому себе и своим страхам, принципам. Кевин не мог поверить, что вообще решился на побег, но когда перед глазами всплывают злые черные глаза, он начинает подрагивать всем телом. Стискивать зубы крепче и задыхаться. Нет, нельзя. Не сейчас, Кевин. Вот бы напиться и устранить зачатки панической атаки. Перестать дрожать, словно напуганное свирепым хозяином животное, скалить зубы незнакомцам, и просто забыться. Расслабиться. Да, алкоголь — это спасение для такого ничтожества, как он. Выходка, достойная уровня подростков, но Дэю попросту не хватало храбрости для отчаянного шага. Канат терпения с годами истончался до одинокой нити, что сдерживала, но все-таки лопнула от давления беспощадных бледных пальцев. Друг, брат, кость поперек горла. Кевин отмахивается от склизких темных мыслей, что пробирались в его легкие и сбивали дыхание умелыми манипуляциями. Старается сконцентрироваться на дороге, минуя Пальметто, выезжает на нужное ему шоссе прямиком до конечной точки. Туда, где его никто не ждет. Без гроша в кармане, не считая кредитной карты — ей нельзя пользоваться во внеучебное время, а в остальное время необходимо предоставлять все чеки секретарю отчима. Надежда была на одинокие пару десятков долларов. Всегда можно смешать водку и понизить градус после, чтобы вставило до вертолетов и тошноты. Отобьет мысли лучше рукояти трости. Кевин въезжает в город ближе к полуночи, в золотое время для баров и клубов. Вывеска «Paradise Twilight» ярко освещает улицу, приковывая внимание. Рай — это явно то, что Кевину незнакомо. Оставив единственное «свое» на парковочной стоянке, он минует вход под пристальным взглядом мужчины-охранника, но тот молчит, ничего не спрашивая. Может, его всегда идеальное лицо сказало все за место Кевина? Боги знают, но не он. Впустили — хорошо, не впустили… Что толку размышлять о том, чего не было? Он фыркает себе под нос. Шумно. Душно. Пахнет человеческим потом, перегаром, сладостью и человеческим ничем. Люди танцуют, улыбаются, целуются. Кто-то и до секса почти дошел — отчаянные смельчаки или потерявшие стыд под градусом извращенцы. Иногда — все вместе. Кевину нравится: его тут никто не знает, примут за часть толпы и не будут чего-то ждать. Требовать. — Мне водки, — ярко улыбнувшись своей фирменной фальшивой улыбкой мрачному бармену, Кевин садится за барную стойку. На его улыбку не отвечают, а только коротко мажут взглядом, который сразу же опускают на рюмки и разноцветные жижи. Не спрашивают о «может, что-то еще?» — просто наливают прозрачную жидкость и отдают. Кевину это и требовалось. Сейчас — очень. Вашингтон казался ему серым и аккуратным в отличие от Колумбии. Там погода носила пиджак: сдержанная, официальная, иногда холодная без грубости, иногда теплая без щедрости. Осень приходила как чиновник по расписанию. Сухие листья, прозрачный свет, ветер, который не треплет, а поправляет. Дождь был не событием, а фоном, как тихий разговор в кабинете администрации университета. Даже снег ложился дисциплинированно, не страстью, а процедурой. За спиной, в доме, котором Кевин вырос точно такие же люди. Чопорные, жесткие и холодные. Не сказать, что мрачный работник клуба отличался теплотой, но от него не ждешь жестокости. Наверное. Алкоголь привычно обжигает горло. Без закуски все равно, что издевательство над собой, но у Дэя нет лишних денег. Шумно выдыхает в собственное плечо и даже не успевает попросить добавки, как ему обновляют содержимое рюмки. — О, спасибо, — пытается перекричать музыку, но низкий светловолосый парнишка уже проделывал тоже самое для других. Счет времени сбивается после 6 рюмки. Автоматически встроенный калькулятор подсказывает, что у него осталось не так много средств. Возможно, что на парочку коктейлей хватит, но испытывать судьбу и оставаться без цента в кармане он не собирался. Телефон разрывался от звонков последний час, что пришлось ставить на беззвучный. Возможно, стоило отключить. Сослаться по приезду не севшую батарею, но он лишь глубже копает себе яму. Поднимается на ватных ногах, чтобы пойти бродить по штату. Воздух оказался густым, почти осязаемым, как будто его можно пить. Влажность ложилась на кожу приятным теплом после пробирающего холода. Разница всего-то в пару градусов, а дышится уже легче. Или это из-за отсутствия надзора? Вопросы: «куда идти?» и «что будет дальше?» — ненавязчиво бьют по черепу и затухают сразу же; тело слабое, но свободное. Он поднимает голову к звездному небу, глупо и слабо улыбается, тянет руку к темноте небосвода и почти заваливается задницей на землю, но вовремя останавливается, сделав шаг назад, упираясь ногой. Рвота пока что не подкатывает к горлу, но Дэй знает, что это лишь мнимое ощущение. Запивать херовое состояние — его особый талант. Не смотря на то, что было не слишком холодно, ночная промозглость все равно имеется, однако тело Кевина этого не ощущает из-за алкоголя. Он садится на ближайшую скамейку и глубоко дышит, прикрыв глаза. В такие моменты жизнь не кажется слишком тяжелой. Скорее, Кевин ощущает себя придавленным одеялом к кровати: двигаться не хочет, а тело млеет от расслабленности. Чувство безопасности, заранее обреченное на провал. На наказание за то, что потратил время впустую; за то, что позволил себе быть человеком. А каково это — быть человеком? Кевин, стоило только его матери покинуть этот мир, перестал ощущать себя «человеком». Жестокий брат, отстраненный и деспотичный отчим — не жизнь, а «сдохни или умри», не иначе. Голова кружится от звездного неба. Он прикрывает глаза ладонью и медленно дышит. Тихо. Проваливается в сон незаметно для себя. Кевин любит сны за забвение и краткие моменты с Кейли. Она редко говорит с ним, лишь улыбается ободряюще. Дэй не сомневается, что свернет горы, если у него будут силы, а в Колумбии вера в них появляется. Всего-то пару часов, а уже ситуация не кажется безвыходной. Правда, возвращаться он все еще не хочет. Даже водка не изменила его решения. Чужой голос прорывается словно из-под толщи воды. Открывать глаза категорически не хотелось. Из последних сил хватается за образ матери, пока не слышится звонкий хлопок. Щека странно начинает гореть, и Кевин морщит нос, неохотно раскрыв глаза. — Кажется, что мы уже виделись, — потирая щеку, фыркает Дэй, старательно фокусируясь на светлых волосах, — почему у меня болит щека? Ощущение колкой боли на щеке и хлопок до этого не связываются друг с другом; Кевин и думать критически — две несовместимые вещи в момент алкогольного опьянения. Он ломит брови домиком и хмуро смотрит на светловолосого парня, что зависает над ним и в отвращении корчит лицо. — Я бы запомнил такую встречу, — фыркает и, оглянувшись по сторонам, нерешительно замирает, проигнорировав вопрос про щеку, — что ты делаешь? — Сижу. — Нет, я про… вообще. Где твои друзья? Кевин дует губы, вспоминает всех малочисленных людей из своей жизни кое-как и усмехается развязно, неуклюже пожимая плечами. — Я никому не нужен. Раздается тяжелый вздох, как будто парню сообщили, что на его плечи взвалили огромную ответственность. — Господи, блять, помилуй. Окей. Окей, вставай, задница огромная, и опирайся на меня. Я дам тебе у себя отоспаться, но это один раз, понял? А Кевин уже и сказать что-то не может; услышав, что пора куда-то идти, он сразу же встает, но пошатывается, отчего парню приходится обнять его за туловище и прижать к себе, что-то бормоча. — Ты помогай мне идти. Господи. Он не сразу понимает, насколько тот мелкий — только после того, как утыкается лицом в светлые волосы, затянувшись запахом, как сигаретой. — Вау, ты пахнешь ромашками. — Отвратительно. — Не, классно. — Это шампунь, — сухо отвечает светловолосый, перехватывая его поудобнее. — Люди им пользуются. Добровольно. Возможно, что у незнакомца сложилось мнение, что Кевин бездомный. Бродит по улицам Колумбии не имея дома, что отчасти верно. Однако, принимал душ он до этого исправно. — Я тоже… добровольно… — Кевин пытается кивнуть и почти клюет носом ему в ключицу, едва не рухнув солдатиком. — Иногда. По праздникам. Пасха, Рождество, день рождение Билли Айлиш… — Ты сейчас заплачешь? — Нет, я философствую. Они делают пару неуверенных шагов. Кевин честно старается «помогать идти», как было велено, но его помощь выражается в том, что он внезапно останавливается, чтобы объяснить тротуару, что тот слегка наклонен. — Он кривой, — шепчет он. — Ты видишь? Это саботаж. — Это гравитация, — устало парирует парень. — Она существует. — Не сегодня. Кевин глупо хихикает и останавливается. Его «поводырь» замирает вместе с ним, от внимания Дэя не уходит и то, как тот пристально смотрит в сторону многоквартирных домов. Было бы странно, если этот парень оказался вдруг маньяком — уделить ему так много времени для помощи слишком добросовестно. — Если ты маньяк, то слишком добрый, — почти грустно говорит Кевин, понимая, что выдыхается. — Если я маньяк, то ты моя первая жертва. Голос у парня звучит устало для маньяка. Каким-то образом, они доходят до нужного дома и поднимаются на лифте до какого-то этажа — чем дальше шли события, тем меньше Кевин помнил. Зато ощущать под своим телом не деревянную скамейку, а приятный на ощущения матрас (матрас же? а почему такой маленький?) — лучшее, что с ним сегодня было. — Я буду… Буду должен… — Забей и спи. — Не-ет, правда… Его перебивают: — Я спать. Пока. — Не оставляй меня одн… Кевин Дэй не успевает договорить: его вырубает наотмашь, голова отключается, и он, наконец-то, засыпает. В этот раз ему никто не снился. Образ матери покинул голову со звонким ударом; спал Кевин крепко и открыл глаза с первыми лучами. Привыкший вставать в одно и то же время, Дэй не мог рассыпаться. Последует наказание. Он забыл, что тут его наказывать некому. Удивленно обводит взглядом светлую квартиру, останавливаясь взглядом на белоснежной тюли, что колыхалась из-за приоткрытой форточки. Опускает глаза ниже, встречаясь с большими ореховыми глазами. Пушистая такса смотрела, как ему показалось, с жалостью прямо с кровати, где был ее хозяин. Тело безжалостно затекло и только из-за этого Кевин понимает первопричину поведения собаки, а также собственного дискомфорта. Лоб больше ста восьмидесяти сантиметров уснул на лежанке. На собачьей лежанке. Думать о том, чем он руководствовался при выборе места, не хочется. Еще больше ему не хотелось думать, что это сделал незнакомец. Кевин бесшумно поднимается, разминая конечности: сначала шею, затем плавно переходя к плечам и рукам. Подобие зарядки дает растрясти гудящую голову и только после этого маленького ритуала он уходит на кухню в поисках кофе. — Я сказал, что пущу тебя, а не дам шастать по моей квартире, — хрипло и сонливо звучит за его спиной под согласное гавканье, — Карамелька, тише, половина шестого. Непонимание сочится в зеленых глазах вместе с похмельем. Кевин смотрит на блондина, пытается проморгаться, думая о том, что тот выглядит слишком знакомо, но при этом данное «знакомо» является миру симпатичным лицом и, о, да, крепкими бедрами — отсутствие шорт под широкой футболкой не играет незнакомцу на руку, но играет для изучения Кевину в плюс. — Я ужасно хочу кофе, — обреченным голосом уведомляет Дэй, — а так как ты не оказался маньяком, а ратником, спасающим бедные пьяные задницы, то не будь сам задницей. Парень приваливается к холодильнику. — Тогда делай кофе на двоих, щеночек, — он слабо усмехается, и это подобие улыбки делает лицо незнакомца только симпатичнее. — Ты украл меня для того, чтобы найти бесплатного баристу? — Дэй рыскает по ящичкам, находит молотый кофе и замечает кофемашину. — Ага. Специально ночью шастаю для этого. Кевин моргает еще раз, медленно, с тем достоинством, на которое способен человек, чья голова ощущается аквариумом с разъяренными золотыми рыбками. Мир перестает плыть, но начинает неприятно покачиваться, будто кто-то невидимый решил потрясти его за плечи и спросить: «Ну и как тебе вчерашнии решения, герой?» — Великолепный бизнес-план, — хрипло сообщает он, пытаясь придать голосу сарказм, а лицу вертикальность. — Ты, значит, похищаешь людей, они варят тебе кофе… А абонемент есть? Дэй фыркает и хозяйничает у кофемашины с видом человека, который в чужих кухнях чувствует себя как минимум инспектором по уюту. Его волосы, слегка взъерошенные после сна, ловят утренний свет из окна, и этот свет ведет себя подозрительно, слишком уж ласково скользит по скулам, словно имеет личные симпатии. — Это разовая акция, — отрывается от холодильника парень, о чем оповещают последующие босые шаги. Кевин едва удерживается, чтобы не обернуться и не начать разглядывать перекаты мышц под кожей, когда кровать начинают заправлять. — Ммм, может скажешь свое имя или будем друг друга звать милыми прозвищами? — Меня все устраивает. — Хорошо, задница, — принимает отказ Дэй, поставив кружку кофе на стол и облокачивается о кухонную тумбочку. — Так, стоп. Светловолосый парень недовольно морщится на прозвище, но берет кружку с ароматным напитком в руки, когда заканчивает с кроватью. Клонится лицом к жидкости и изучающе принюхивается. Только после этого он делает глоток, удовлетворительно кивнув. — Назови свое имя первым. Все-таки, это мой дом, а Карамелька не любит не вежливых гостей. Маленькая, как и ее хозяин, собачка, услышав свое имя, тявкает и высовывает язык. Кевин невольно улыбается собачке и ее очарованию, которого не было в парне. — Я сделал для тебя кофе и не облевал твой пол. Почему мне нужно первым представляться? — вредность в Кевине была меньшим из всех зол, — Ты хозяин дома, поэтому я должен знать твое имя, чтобы поблагодарить и представиться. Парень со скепсисом смотрит на Кевина и медленно качает головой. — Ты какой-то пришибленный. А я тебя даже не ронял. Окей, меня зовут Аарон, это — Карамелька, как ты понял, и нам интересно, почему молодой парень, пьяный вусмерть, валялся на улице поздно ночью. Дразнить нового знакомого и спасителя в одном лице — забавно. Кевин широко улыбается, по-ребячески сгибая руку в локте за спиной и уходит на поклон: — Мое почтение, Аарон и Карамелька, без вас я бы замерз и умер от воспаления легких. Собака непонимающе клонит голову на бок, а Дэй в который раз ловит себя на мысли, что таксы, оказывается, не смешные сосиски, а очаровательные создания. — Имя, — напоминает ему Аарон, не реагируя на баловство. — Кевин. Имя повисает в воздухе легко и как-то окончательно, словно щелчок выключателя, после которого сцена официально считается начавшейся. Аарон прищуривается — не подозрительно, как вчера, скорее оценивающе, как человек, который примеряет новое слово на слух. — Кевин, — повторяет он, пробуя его на вкус, а сердце Дэя екает. — Звучит как имя человека, который регулярно принимает сомнительные решения. — Клевета, — невозмутимо парирует Кевин, делая еще глоток кофе. Тепло постепенно возвращает ему человеческий облик и заодно иллюзию контроля над собственной жизнью. — Иногда это были просто плохо освещенные решения. Карамелька, будто чувствуя, что разговор перешел в зону взаимного сарказма, деловито цокает когтями по полу и усаживается между ними, глядя с выражением тихого таксячьего осуждения. В ее взгляде читается: и «люди странные», и «где мой завтрак», и легкое «я, вообще-то, здесь главная». Аарон машинально наклоняется и чешет ее за ухом. Движение привычное, мягкое, почти неосознанное. Парень кажется неспешным, но не медленным. Казалось, он может успеть все сразу: глаза интересного карего цвета смотрели на него изучающе, но без яркого интереса. Словно кот смотрит на нового человека в жизни своего хозяина, так и Аарон изучал людей, появившихся в его окружении. Выводы, построенные на половине суток знаний друг о друге, не были объективными, но Дэй не препятствовал им и не отрицал. Он хотел ступать дальше в это поле, появившееся в жизни совсем недавно: ростки только дают мелкие цветки, не высыхают, а медленно и верно крепнут. — Когда планируешь уходить? — без обиняков начинает Аарон, подходя к шкафу, чтобы вытащить контейнер с сухим собачьим кормом. — Погода такая хорошая. Гулять пойдешь? — улыбается натянуто-весело Дэй, подходя к окну, отпуская кружку с кофе на подоконник. — Мм, — только и мычит Аарон и оставляет нужное количество корма Карамельке, — тогда будешь новой лучшей подружкой Карамельки. Веселитесь, девочки. Оставит дома? Серьезно? С возрастом понимаешь, что добродушность людей едва ли не вымысел. Даже Нокс умеет искать выгоду, но старается быть лучше, чем есть на самом деле. Для Жана. Крутит кистью, раскачивая кофе в стакане; притворяться клоуном — то еще испытание для него. — Купишь мне вторую лежанку, чтобы я всегда был рядом со своей лучшей подружкой? — Ехидничает в ответ Кевин, глядя на собаку, что метнулась к миске. — Моя щедрость распространяется только на Карамельку, тебе придется радоваться объедкам. Впрочем, пол большой, поместишься. — Ты жесток, — наигранно хватается за сердце Дэй, после чего медленно допивает кофе. — Я правда могу остаться? — Нет. Этого стоило ожидать. Если бы Аарон позволил ему остаться, то он бы стащил что-то из его квартиры как пример урока, что добродетель должна иметь меру. Вряд ли с возвратом. Не хотелось повторно получить пощечину, ведь даже спустя ночь щека все еще пульсировала постоянным напоминанием о себе. Покидать новых знакомых не было сил. Кевин вспоминает о том, что натворил, с холодом несуществующей воды на теле. Он не вернется в Вашингтон — это точно; лучше умереть от голода, чем от рук тех, кто пытался быть ему семьей. Насильно, грязно и больно. Каким образом остаться у Аарона? Встать на колени и умолять? Кевин сомневался, что это поможет, да и падать в глазах парня не в приоритетах. Аарон куда-то собирается; видимо, на работу? Или куда-то еще? Он совершенно ничего не знает об этом парне. — Работа? — Сталкер? Кевин морщит лицо в неприязни. — Я просто интересуюсь. Нельзя? — Да, работа. Поэтому собирай свои вещи, которых у тебя нет и на выход. Кевин с видом жертвенника направляется к выходу, понимая, что сегодня придется знакомиться с городом и… Ох, точно. Он же забыл свой мотоцикл… Где?