Солнце в пустоте.

Оскар Пиастри запомнил день своего переезда в Великобританию как день, когда пустота внутри стала практически осязаемой. В самолёте, где-то над Индийским океаном, когда стюардессы разносили еду, а пассажиры вокруг смотрели фильмы, он вдруг отчётливо осознал: внутри него нет ничего. Совсем. Будто кто-то взял и выскреб всё содержимое, оставив только оболочку — кожу, кости, мышцы, которые двигались и говорили, но не чувствовали. Он провёл рукой по груди, надавил пальцами туда, где должно было биться сердце. Оно билось, но Оскар не чувствовал его. Только глухую, гулкую пустоту, которая росла с каждой минутой. Он посмотрел в иллюминатор. Океан внизу был тёмным и бесконечным. Пиастри подумал, что если бы самолёт упал прямо сейчас, он бы, наверное, даже не удивился. Просто перестал бы притворяться, что он тут есть. — Хочешь сок? — спросила мама через проход. — Нет. — Попробуй отдохнуть, Оск. — Не хочется. Мама вздохнула и отвернулась к иллюминатору. Оскар остался один со своей пустотой. В аэропорту Хитроу пустота будто стала громче. Тысячи людей вокруг — бегущих, спешащих, обнимающихся, плачущих от радости встреч, — и он, стоящий у ленты выдачи багажа с одной-единственной сумкой и чувством, что это всё происходит не с ним. Будто он смотрит кино про себя. Будто он — зритель в собственной жизни. Он сжал ручку сумки. Пальцы онемели. Онемение было привычным. Оно всегда было где-то рядом.

***

Школа оказалась именно такой, какой он ожидал: серой, шумной и совершенно чужой. В первый день он сел за последнюю парту и попытался слиться со стеной. Получалось хорошо — он давно научился быть невидимым. В Австралии у него были друзья, но друзья — это просто люди, с которыми ты сидишь рядом. Они не заполняли пустоту. Никто никогда не заполнял. Учителя говорили с акцентом, который Оскар с трудом понимал. Ученики переглядывались, хихикали, обсуждали что-то своё. Он смотрел на них и пытался понять, что они чувствуют. Почему им так легко? Почему они смеются так, будто внутри у них что-то взрывается от радости? У него внутри никогда ничего не взрывалось. Только тишина. Только пустота. Иногда, когда становилось совсем невыносимо, он царапал себя. Он делал это в душе, под горячей водой, чтобы кровь смывалась сразу. Ногтями, по внутренней стороне предплечья, там, где никто не увидит. Длинные красные полосы, которые потом болели, когда он двигал рукой. Боль возвращала его в тело. Боль доказывала, что он всё ещё существует. Первые три недели он существовал так. А потом появился Ландо Норрис. Это случилось в четверг, на третьей перемене. Оскар сидел на своём обычном месте, смотрел в окно на серое небо и считал минуты до начала урока, когда рядом с грохотом приземлилась чужая сумка. — Ты новенький, да? Австралиец? Пиастри поднял голову и забыл, как дышать. Парень был... яркий. Это первое слово, которое пришло в голову. У него были кудрявые волосы, торчащие во все стороны, глаза, в которых плясали чертики, и улыбка — широкая, открытая, будто он знал какой-то секрет, но был готов поделиться. Он смотрел на Оскара в упор — не скользящим взглядом, каким смотрели остальные, а прямо, с интересом, будто тот был чем-то важным. Будто его существование имело значение. — Ландо, — представился парень, плюхаясь на соседнее место. Он повернулся к Оскару всем корпусом, положил подбородок на руку и уставился на него с откровенным любопытством. — Ты выглядишь так, будто хочешь провалиться сквозь землю. Или будто уже провалился и теперь не знаешь, как вылезать. Оскар моргнул. Он не ожидал, что кто-то вообще заметит, как он выглядит. Не то чтобы заметит — опишет это так точно. — Я... — голос сорвался, пришлось откашляться. — Я просто не знаю, как тут всё устроено. Ландо хмыкнул, закатывая рукава худи. На его руках не было царапин. Кожа чистая, гладкая, загорелая — будто он только что вернулся с моря. Оскар спрятал свои руки под парту. — Никто не знает, бро. Все делают вид. А те, кто не делают вид, сидят в углу и смотрят в окно, — он кивнул на стекло, за которым моросил дождь. — Как ты. Оскар почувствовал, как щёки начинают гореть. — Я не знаю, как по-другому. — Я научу. Ландо сказал это так просто, будто речь шла о чём-то обыденном — как заваривать чай или как правильно сидеть за партой. Не о том, чтобы вытащить кого-то из одиночества, в котором тот уже начал тонуть. — Зачем? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. Ландо моргнул. Улыбка стала чуть тише, чуть мягче. — А почему нет? Ты выглядишь нормальным. Скучно, когда все вокруг одинаковые. И с этого дня Оскар перестал быть невидимым.

***

Ландо был старше на два года. Для тринадцатилетнего Оскара это была пропасть. Ландо казался ему кем-то невероятным — уверенным, быстрым, всегда в центре внимания. Он дружил со всеми, но почему-то выбирал Оскара. Прилип к нему, как банный лист, и не отпускал. Он таскал его за собой везде. На переменах — в столовую, в коридоры, к своей компании, которая поначалу смотрела на австралийца с недоумением, но быстро привыкла, потому что Ландо не привыкли перечить. После школы — к себе, или в парк, или просто гулять по городу, болтая о какой-то ерунде. Норрис говорил за двоих, за троих, за десятерых, и Оскару не нужно было ничего придумывать — достаточно было слушать и иногда кивать. Ландо говорил о себе. Много, очень много. О том, что он лучший в школе по математике, хотя на самом деле не лучший, но он собирается стать лучшим. О том, как он быстрее всех бегает, хотя на физкультуре его обгонял какой-то парень из параллельного класса, но Ландо сказал, что тот просто жульничал на старте. О том, как он однажды пошутил так, что учительница чуть не упала со стула, и все смеялись неделю. Он говорил об этом с такой естественной уверенностью, что Оскар не чувствовал раздражения — только восхищение. Потому что когда Ландо говорил, он буквально сиял. Его глаза горели, жесты становились шире, голос громче. Он заполнял собой пространство, и пустота внутри Пиастри отступала. — Ты слушаешь, — заметил Ландо однажды, когда они сидели на крыльце его дома. Был вечер, тёплый для Англии, небо розовело на западе. Ландо сидел на верхней ступеньке, Оскар на нижней, и Ландо обернулся через плечо, чтобы посмотреть на него. — Реально слушаешь. А не делаешь вид, как остальные. Австралиец пожал плечами. — Ты интересно рассказываешь. — Правда? — В голосе Ландо мелькнуло что-то — удивление? сомнение? — но он быстро спрятал это за улыбкой. — Большинство считают, что я слишком много болтаю. — А мне нравится. Ландо улыбнулся — и эта улыбка была другой. Теплее. Искреннее. Не для публики, не для толпы. Только для Оскара. — Ты мне нравишься, оставайся со мной. И Оскар остался.

***

Два года пролетели как один день. Оскар выучил о Ландо всё. Всё, что можно было выучить, наблюдая, слушая, впитывая. Он знал, что Ландо ненавидит дождь, но терпит, потому что в Британии без этого никак. Знал, что он заказывает в кафе — карамельный фраппе с двойным сиропом и шантильи, хотя шантильи делали его слишком сладким, но Ландо нравилось, когда было очень сладко. Знал, как он хмурится, решая сложную задачу — брови сходятся к переносице, губы поджимаются, он начинает покусывать ручку. Знал, как морщит нос, когда смеётся — а смеялся он много и громко, запрокидывая голову и хватаясь за живот. Оскар знал тепло его ладони на своём плече, вес его руки, когда Ландо облокачивался на него в кино. Знал, как пахнет его худи — смесью пота, дезодоранта и той особенной, ландовской свежести, которую он ни с чем не мог спутать. Иногда, когда Ландо оставлял у него свои вещи, Оскар зарывался лицом в ткань и просто дышал. Это заполняло пустоту. Он знал всё. Кроме одного — как сказать. Как сказать человеку, который спас тебя от одиночества, что ты хочешь быть для него единственным. Как сказать, что два года дружбы превратились в два года тихой, мучительной, прекрасной пытки. Как сказать, что его улыбка — единственное, что всё ещё согревает. Оскар не говорил. Просто был рядом. Смотрел, ждал. Иногда по ночам, когда пустота становилась особенно громкой, он царапал себя. Теперь не только предплечья — бёдра, грудь, живот. Места, которые Ландо никогда не увидит. Красные полосы, кровь под ногтями, боль, которая возвращала его в реальность. Которая говорила: ты здесь, ты существуешь, ты не исчез. Он прятал это под длинными рукавами, под худи, под толстовками с логотипами, которые Ландо иногда дарил ему на праздники. — Ты чего такой бледный? — спрашивал Ландо. — Ешь нормально? — Да. — Спишь? — Ага. — Врёшь. — Может быть. Ландо смеялся и взъерошивал ему волосы. И пустота отступала.

***

Всё изменилось, когда появилась Маргарида Корсейру. Она появилась в середине учебного года, когда Оскару было пятнадцать, а Ландо — семнадцать. Пришла и перевернула всё. Маги была красивой. Оскар признавал это, хоть и со скрежетом. Высокая, светлые волосы, которые волнами падают на плечи, идеальная кожа, улыбка, одежда. Она говорила с лёгким португальским акцентом, который делал её ещё более загадочной, и смотрела на людей так, будто видела их насквозь. И смотрела она на Ландо. И Ландо смотрел на неё. Пиастри увидел это в первую же секунду. Тот самый взгляд — оценивающий, заинтересованный, жадный. Ландо смотрел на неё так, как обычно смотрел на новые машины или крутые гаджеты. Как на вещь, которую стоит заполучить. — Кто это? — спросил Ландо, провожая её взглядом. — Маргарида. Новенькая из Португалии, — ответил кто-то. — Хм. И пустота внутри Оскара шевельнулась. Впервые за два года.

***

Сначала она просто была рядом. Маргарида быстро вписалась в компанию — такие люди всегда вписываются. Она была умной, острой на язык, умела поддержать разговор. Она смеялась над шутками Ландо — но не как все, не заискивающе, а как равная, с вызовом. И Норриса это зацепило. Оскар видел, как меняется его взгляд. Как он начинает искать её глазами в коридорах. Как его шутки становятся громче, когда она рядом. Как он прикасается к ней всё чаще — случайно, невзначай, будто нечаянно. Пустота внутри росла. Пиастри начал царапать себя чаще. Он делал это теперь не только ночами. В школьном туалете, заперевшись в кабинке. После школы, в своей комнате, пока родители думали, что он делает уроки. Длинные красные полосы покрывали его тело сеткой, заживали и появлялись снова. Боль стала единственным, что он чувствовал отчётливо. — Она классная, да? — спросил Ландо как-то, когда они шли домой. Было уже почти темно, фонари горели тускло и моросил дождь. Ландо не взял зонт, и его кудри намокли, завиваясь ещё сильнее. — Маги. — Наверное, — выдавил Оскар. Голос прозвучал хрипло. Он не говорил ничего лишнего уже несколько дней, боялся, что всё вырвется наружу. — Ты чего? — Ландо посмотрел на него с недоумением. — Ты будто лимон съел. — Всё нормально. — Ну смотри. Если что-то не так, скажи. Ты же мой лучший друг. Лучший друг. Слова упали в пустоту и не нашли отклика. Оскар хотел быть не лучшим другом. Он хотел быть единственным. Тем, на кого Ландо смотрит так, как сейчас смотрит на неё. Тем, кто заставляет его сиять. Но как сказать это солнцу? Как сказать человеку, который светит для всех, что тебе нужно, чтобы он светил только для тебя? Что ты без него не существуешь? Оскар молчал. А Маргарида и Ландо становились всё ближе.

***

Однажды вечером Оскар сидел на кухне и смотрел в тарелку с ужином, который не мог проглотить. Мама что-то готовила у плиты, папа читал газету за столом. В доме пахло жареным луком и чем-то ещё, домашним, тёплым. Он смотрел на еду и чувствовал, как пустота съедает его изнутри. — Ты не ешь, — заметила мама, не оборачиваясь. — Не хочется. — Ты уже третью неделю не хочешь. Оскар, это не нормально. Он пожал плечами. Папа отложил газету. — Что случилось? — Ничего. — Оскар. Голос отца был твёрдым, но не злым. Пиастри поднял голову и встретился с ним взглядом. В глазах отца было что-то, от чего пустота на миг отступила. Беспокойство. Настоящее, живое. — Есть одна девушка, — выдохнул Оскар. — Новенькая, Маргарида. — И что с ней? — Она... она нравится Ландо. Мама обернулась от плиты. Папа нахмурился. — А Ландо нравится тебе. Это был не вопрос. Оскар молчал, горло сжалось. — Давно? — спросил папа. — Два года. Тишина. Мама выключила плиту и села напротив. Папа отложил газету совсем. — Ты ему говорил? — Нет. — Почему? Почему? — Потому что... — Оскар запнулся. Как объяснить? Как сказать, что Ландо — это солнце, а он просто тень? Что Ландо нужен всем, а ему нужен только Ландо? — Потому что он не такой. Он... он другой. Ему нужно, чтобы им восхищались. Чтобы его любили. Все. А если я скажу, он подумает, что я как все. И я стану не нужен. Папа молчал долго. Потом потянулся через стол и сжал его плечо — крепко, почти до боли. — Сын, — сказал он медленно. — Это тяжело. Оскар поднял голову. — Что? — Бояться потерять кого-то, кто для тебя важен. Особенно когда этот кто-то — почти вся твоя жизнь в новой стране. Оскар молчал. В горле застрял ком. — Я не знаю, что делать, пап. — А что ты хочешь делать? — Хочу, чтобы он был рядом. Чтобы смотрел на меня. Только на меня. — Это нормально. — Нормально? — Ты влюблён, — отец пожал плечами. — Все через это проходят. Ну, может, не все так остро, но в целом — да. — А если он выберет её? — Будет больно. — И что мне делать? — Не знаю, — честно сказал отец. — Я не знаю этого парня. Не знаю, что у него в голове. Но если он действительно твой друг — он не исчезнет только потому, что появилась какая-то девчонка. — А если не друг? — Тогда, — отец усмехнулся, — тогда придётся смириться и жить дальше. Оскар смотрел в свою тарелку. Еда остыла. — Я не хочу жить дальше без него. — Знаю. Но иногда, сын, жизнь не спрашивает. Тишина. Мама тихо гремела посудой у плиты, делая вид, что не слушает. — Ты справишься, — сказал отец. — С любым исходом. Ты сильнее, чем думаешь. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты мой сын. Оскар почти улыбнулся. — И что мне делать прямо сейчас? — Тебе стоит признаться ему, но только когда ты будешь готов. Отец хлопнул его по плечу и вернулся к своей газете. А Пиастри остался сидеть, смотреть на остывшую еду в тарелке и думать о Ландо.

***

Через неделю он увидел их. За старым корпусом, где курили старшеклассники, хотя курить там официально запрещалось. Место, куда никто не ходил, если не хотел проблем. Оскар пошёл туда, потому что Ландо не отвечал на сообщения уже три часа, а пустота внутри выла так громко, что он готов был разодрать себе грудь, лишь бы заткнуть её. Он нашёл их. Маргарида Корсейру целовала Ландо Норриса. Она висела на нём, обвив руками его шею, прижимаясь всем телом, и Ландо отвечал. Его руки на её талии, глаза закрыты, губы двигались в такт с её губами. Он улыбался в поцелуй. Он сиял. Мир Оскара рухнул. Всё смешалось — ярость, отчаяние, страх, боль. Они спрессовались в один горячий комок, который рвался наружу, требуя выхода, действия. Он не помнил, как подошёл. — Отойди от него. Голос прозвучал чуждо. Будто бы говорил не он. Они оба обернулись. Маргарида удивлённо вскинула свои идеальные брови. — Чего? — Я сказал, отойди от него. Она усмехнулась — снисходительно, красиво, убийственно. — Слушай, малыш, иди отсюда. Это не твоё дело. — Это моё дело. Ландо шагнул вперёд. Его лицо было растерянным, губы припухли от поцелуев. — Оскар, давай поговорим... — Заткнись. Слово выплюнуто, как кислота. Норрис дёрнулся, будто от пощёчины. Маги шагнула к Оскару, пытаясь отодвинуть его. Её рука упёрлась ему в грудь. — Уйди, псих. Мы заняты. Псих. Это слово ударило сильнее, чем если бы она его ударила. Потому что это была правда. Он был психом. Он знал это. Но слышать это от неё — от той, кто сейчас целовала его Ландо — было невыносимо. Пиастри толкнул её. Сильнее, чем планировал. Она пошатнулась, вскрикнула, и прежде чем Ландо успел вмешаться, Оскар уже был на ней. Он не старался бить — он просто держал. Вцепившись в её шею и плечи, прижимая к земле, глядя в её перепуганное лицо. Из её носа текла кровь, хотя Пиастри был почти уверен, что не бил её. Ногти Маги впились в его руки, царапая кожу, оставляя длинные красные полосы — такие же, как те, что он оставлял себе сам. — Отпусти её! — кричал Ландо где-то рядом. — Оскар, блять, отпусти! Их резко растащили. Чьи-то руки, голоса, крики. Пиастри не видел. Он видел только Норриса, который стоял в двух метрах и смотрел на него. В его глазах было всё: ужас, отвращение, неверие. И что-то ещё. Что-то, от чего у Оскара остановилось сердце. Ландо боялся его. Не просто удивлялся или злился, а боялся. Физически, зримо, так, что отступил на шаг назад, когда их взгляды встретились. — Ты... — выдохнул Ландо. Голос дрожал. — Ты что творишь? Оскар открыл рот, чтобы ответить, но слова не шли. Пустота вернулась. Заполнила всё — лёгкие, сердце, голову. Осталась только гулкая, бесконечная пустота. Он позволил увести себя.

***

Дома было тихо. Отец открыл дверь, увидел его — исцарапанные руки в крови (своей или чужой? он не помнил), пустые глаза, трясущиеся губы — и ничего не спросил. Просто впустил. — В душ, — сказал он тихо. — Приведи себя в порядок. Потом поговорим. Оскар кивнул и поплёлся в ванную. Он стоял под горячей водой, смотрел, как кровь смывается в слив, и чувствовал только пустоту. Она выла внутри, требуя выхода, но выхода не было. Он провёл ногтями по бедру — длинная красная полоса. Ещё одна. Ещё. Боль вернула его в тело. Он вышел через час. Отец сидел на его кровати. — Рассказывай. Оскар рассказал. Не всё. Не про царапины, не про пустоту, не про то, что иногда ему кажется, что лучше бы не просыпаться. Но про Ландо и Маргариду, и то, как набросился. — Я не знаю, что на меня нашло, — закончил он. Голос был чужим, пустым. — Я просто... увидел их и всё. Отец молчал долго. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на тёмную улицу. — Ты любишь его, — сказал он. Это был не вопрос. — Да. — И боишься потерять. — ага. — И готов убить любого, кто встанет между вами. Оскар молчал. Потому что это была правда. Он был готов. Он почти убил. — Я не знаю, что с тобой, сын, — сказал отец, не оборачиваясь. — Но это не просто любовь. Это что-то другое. Что-то, с чем тебе нужно разбираться. — Я не пойду к врачу. — Я и не заставляю. Но ты должен пообещать мне одну вещь. — Какую? Отец обернулся. В его глазах блестело что-то — слёзы? Он никогда не видел отца плачущим. — Ты пойдёшь к нему завтра. И скажешь правду. Про свою любовь. Понял? — А если он... — Если он уйдёт — ты переживёшь. Потому что ты сильнее, чем думаешь. Но если не скажешь — ты будешь жалеть всю жизнь. Или набросишься на следующую. Оскар посмотрел в глаза отца и кивнул.

***

Норрис открыл дверь не сразу. Оскар стоял на крыльце его дома, сжимая в кармане край худи, и считал секунды. Пять. Десять. Пятнадцать. Дверь открылась. Ландо выглядел ужасно. Глаза красные, под ними тёмные круги, волосы торчат во все стороны, будто он спал в них или драл их руками. На нём была та самая худи, которую австралиец когда-то забыл у него, — серая, мягкая, пахнущая им. — Ты, — сказал Ландо. Голос хриплый, будто он не говорил несколько часов. — Я. — Зачем пришёл? — Поговорить. Ландо смотрел на него долго. Очень долго. Потом отступил в сторону, впуская. В доме пахло кофе и чем-то ещё — может, слезами. Оскар не знал. Он просто сел на диван в гостиной и сжал руки в замок. Норрис сел напротив. Между ними был журнальный столик, но пропасть казалась шире. — Я слушаю, — сказал Ландо. Пиастри молчал. Слова ворочались внутри, острые, как битое стекло. Он не знал, с чего начать. — Я люблю тебя, — выдохнул он наконец. Ландо замер. — Что? — Я люблю тебя. С тринадцати лет. С того дня, как ты сел рядом и сказал, что научишь меня. Ты был единственным, кто меня заметил. Ты был моим всем. А она... она появилась и просто забрала тебя. Я не выдержал. Ландо смотрел на него. В его глазах мелькало что-то — Оскар не мог прочитать. — Я знаю, это неправильно, — продолжал австралиец. — Я знаю, что я поступил как псих. Но я не мог смотреть, как ты с ней, и молчать. Я не могу без тебя, Ландо. Ты — единственное, что заполняет пустоту внутри меня. — Пустоту? — переспросил Ландо. Голос его звучал странно. — Внутри меня пусто, — Оскар прижал руку к груди. — Здесь. Всегда так было. А когда ты рядом — она отступает. Ты — единственный, кто может её заполнить. И я... я испугался, что ты уйдёшь. Что она тебя заберёт. И я останусь один с этой пустотой, навсегда. Ландо молчал так долго, что Пиастри начал считать секунды. А потом он сделал то, чего Оскар совсем не ожидал. Ландо перегнулся через столик, схватил его за лицо обеими руками и поцеловал. Губы у него были тёплыми, мягкими, чуть солёными. Он целовал жадно, отчаянно, будто боялся, что Оскар исчезнет. Его пальцы впивались в щёки, тянули ближе, не давали отстраниться. Пиастри замер. А потом ответил. Он целовал Ландо так, будто это был последний раз в его жизни. Так, будто от этого зависело, заполнится ли пустота когда-нибудь снова. Его руки вцепились в худи Ландо, притягивая его ещё ближе. Когда они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, Ландо уткнулся лбом в его лоб. Глаза у него были мокрые. — Ты идиот, — выдохнул он. — Ты полный, конченый идиот. — Я знаю. — Молчал два года. Два года, Оскар. — Я боялся. — А я боялся, что ты на меня смотришь как на друга, — Норрис усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Думал, я тебе просто нравлюсь как приятель. А я... блять. — Что? — Я тоже, — Ландо отстранился, провёл рукой по лицу. — Я тоже люблю тебя. Давно. Не знаю, с каких пор. Может, всегда. Но я не говорил, потому что... потому что не знал, как. И потому что мне нужно было, чтобы кто-то смотрел на меня так, как ты. И ты смотрел. — А она? — Она просто была, — Ландо пожал плечами. — Интересно, ново. Но она не ты. Оскар смотрел на него и чувствовал, как пустота внутри заполняется. Медленно, по капле, но заполняется. — Я не знаю, что с нами будет, — сказал Норрис. — Мы оба... странные. Я знаю, что я не такой, как все. Мне нужно, чтобы мной восхищались. Чтобы меня любили. Чтобы смотрели. Я без этого гасну. А ты... ты с этой пустотой внутри. Мы можем сжечь друг друга. — Можем. — Но можем и не сжечь. Оскар молчал. — Я не знаю, как это делать правильно, — продолжал Ландо. — У меня нет примера. Мои родители... они любят друг друга, но они другие. А мы — мы не другие. Мы... я не знаю, кто мы. — Мы просто мы, — сказал Пиастри. — Два придурка, которые не умеют любить нормально. Ландо усмехнулся. — Ага. Но, может, этого достаточно. Он потянулся и взял Оскара за руку. Пальцы переплелись. Тёплые, настоящие. — Я не знаю, что будет завтра, — сказал Ландо. — Не знаю, как мы справимся. Но я хочу попробовать. Если ты тоже захочешь. Оскар смотрел на их переплетённые пальцы. На то, как рука Ландо сжимает его. На то, как пустота внутри отступает. — я хочу, — сказал он. И это было началом.

***

Они не стали парой в ту же ночь. Не стали идеальными или здоровыми. Они просто сидели на диване, переплетя пальцы, и молчали. Иногда Ландо говорил что-то — глупое, смешное, неважное. Иногда Оскар кивал. Иногда они смотрели друг на друга и улыбались — неуверенно, осторожно, будто пробуя на вкус. Когда Пиастри уходил, Ландо остановил его в дверях. — Эй. — Что? — У тебя есть царапины. Я видел ещё давно и сейчас. Оскар замер. — Я не буду спрашивать, — сказал Ландо. — Но если захочешь рассказать — я рядом. Хорошо? Он кивнул. В горле стоял ком. — И если снова станет пусто — ты мне говоришь. Просто говоришь. Не надо драться с людьми. Ладно? — Ладно. — Обещаешь? — Обещаю. Ландо улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой Оскар был готов на всё. — Хороший мальчик. И это было лучше, чем любое лекарство.

***

Вечером, когда Оскар вернулся домой, отец сидел на кухне с газетой. Мама готовила ужин. Всё как всегда. — Ну? — спросил отец, не поднимая головы. — Что? — Как прошло? Оскар сел напротив. Помолчал. Потом сказал: — Мы вроде как вместе. Отец поднял голову. Мама обернулась. — В смысле? — В прямом. Мы... ну, вместе. Пара? Наступила тишина. Мама выключила плиту, а отец отложил газету. — Ты уверен? — спросил он. — Нет. Но он сказал, что мы будем разбираться во всём вместе. Отец смотрел на него долго. Потом кивнул. — Ладно. Посмотрим. — Ты не злишься? — На что? На то, что ты нашёл кого-то, кто готов принимать тебя таким, какой ты есть? — отец усмехнулся. — Злиться тут не на что. Мама подошла и обняла его сзади. Тёплая, пахнет луком и чем-то родным. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, — сказала она в макушку. Оскар закрыл глаза. Пустота молчала.

***

Ночью ему приснился сон. Он стоял в пустом поле. Вокруг — ничего. Только чёрная земля и серое небо. Пустота была везде — снаружи и внутри. А потом появился Ландо. Он шёл издалека, маленькая фигурка на горизонте. С каждой секундой становился ближе. Больше, ярче, светлее. Когда он подошёл, Пиастри увидел, что он сияет. Буквально светится изнутри. — Я пришёл, — сказал Ландо. — Я вижу. — Пустота уходит? — Немного. — Хорошо. Я буду приходить каждый день. Пока не уйдёт совсем. — А если не уйдёт? — Тогда я останусь здесь. Вместе с тобой в этой пустоте. Оскар посмотрел на него. На его сияние, улыбку, глаза, в которых не было страха. — Ты сгоришь, — сказал он. — Не сгорю. — Почему? — Потому что я — это тоже пустота. Просто другого цвета. Ландо улыбнулся. — Значит, будем пустотой вместе. И пустота перестала быть пустотой. Оскар проснулся с мокрыми глазами.

***

На следующий день Оскар пошёл в школу с ощущением, что всё изменилось. Мир не перевернулся — он просто стал чуть более реальным. Цвета чуть ярче, звуки чуть чётче, пустота чуть тише. Ландо ждал его у входа. Выглядел он лучше, чем вчера, — выспавшийся, умытый, в своей обычной дурацкой шапке, надвинутой на глаза. — Привет, — сказал он, когда австралиец подошёл. — Привет. — Ты как? — Нормально. — Снова врешь? — Может быть. Ландо усмехнулся и толкнул его плечом. Они пошли вместе. В школе их ждал сюрприз. Маргарида Корсейру стояла у шкафчиков. Она выглядела... не как вчера. Не идеально. Под глазами тёмные круги, губа разбита (из-за него? Он не помнил), на щеке царапина. Она посмотрела на них. На их переплетённые пальцы — они даже не заметили, когда взялись за руки. — Понятно, — сказала она. Голос ровный, холодный. — Вы двое. Ландо открыл рот, чтобы что-то сказать, но она подняла руку. — Не надо. Я не дура. Вижу, как ты на него смотришь, — она кивнула на Оскара. — И как он на тебя. Я просто... я не знала. — Маргарида, — начал Норрис. — Забей. Правда. Не надо. Маги посмотрела на Пиастри. Долго, будто оценивала. — Ты псих, — сказала она просто. — Я права? Оскар молчал. — Но он тебя любит, — девушка усмехнулась. — Странно, да? Таких, как он, любят только такие, как ты. Вы два сапога пара. Она развернулась и ушла. Каблуки цокали по коридору, как выстрелы. Ландо выдохнул. — Ну... это было не так ужасно, как я думал. Оскар смотрел ей вслед. Пустота внутри молчала. — Она права, — сказал он тихо. — В чём? — Я псих. Ландо развернул его к себе, взял за плечи и посмотрел в глаза. — Слушай меня, — сказал он твёрдо. — Ты не псих. Ты просто другой. И я другой. И мы будем разбираться с этим вместе. Понял? — Понял. — А если опять начнёшь себя царапать — я тебя придушу. Оскар улыбнулся. — А сможешь? — Конечно.

***

Прошло три месяца. Оскар сидел на крыльце дома Норриса и смотрел на закат. Ландо сидел рядом, положив голову ему на плечо. — Знаешь, — сказал Ландо. — Я тут подумал. — О чём? — О том дне. Когда ты на неё набросился. Оскар напрягся. — Я не горжусь этим, — сказал он тихо. — Я знаю. Но я подумал: если бы ты не сделал этого, мы бы никогда не поговорили. — Может, и поговорили. — Может. А может, и нет. Норрис поднял голову, посмотрел на него. — Я не говорю, что это хорошо. То, что ты сделал, было ужасно. Но я понял кое-что важное. — Что? — Что ты готов на всё ради меня. Даже на ужасные вещи. И это... это страшно. Но это и... я не знаю. Это показывает, как сильно ты меня любишь. Оскар молчал. — Я не хочу, чтобы ты делал ужасные вещи, — продолжал Ландо. — Но я хочу, чтобы ты знал: я тоже готов на многое. Не на драки. На другое. На то, чтобы быть рядом и принимать тебя. Со всей твоей этой пустотой. — А ты? Со всей твоей... — Оскар запнулся. — Грандиозностью? — Ландо усмехнулся. — Я знаю, какой я. Мне нужно, чтобы мной восхищались. Чтобы меня любили. Это не пройдёт. Но мне не нужно, чтобы мной восхищались все. Мне нужно, чтобы ты смотрел. — Я всегда смотрю. — Знаю. Поэтому я с тобой. Они сидели молча, пока закат не исчез. — Оскар. — Что? — Я люблю тебя. Даже когда ты пустой. Оскар повернулся к нему. В темноте глаза Ландо блестели. — Я тоже тебя люблю. Даже когда ты сияешь так, что глаза режет. Ландо улыбнулся и поцеловал его. И пустота внутри Оскара впервые за долгое время была не пустотой. Она была чем-то тёплым. Чем-то живым. Чем-то, что можно было назвать домом.