Игра | Соня Кульгавая

Темнота оказалась не такой, к какой можно было бы привыкнуть. Это не было похоже на обычное отсутствие света, когда глаза постепенно привыкают и начинают выхватывать из пространства хоть какие-то очертания. Здесь не было ни очертаний, ни глубины, ни расстояния — ничего, за что можно было бы зацепиться взглядом или мыслью. Эта темнота не просто окружала, она будто заполняла всё, пронизывала и растворяла границы понимания. И в этой пустоте сначала не было даже самой Киры — по крайней мере, в привычном смысле. Не было тела, не было дыхания, не было ощущений, которые обычно незаметны, пока не исчезают. Не было даже привычного внутреннего шума мыслей, который всегда сопровождает человека, даже в тишине. Но постепенно, очень медленно, почти незаметно, начало проступать осознание. Не как чёткая мысль, а скорее как слабое, едва уловимое чувство присутствия. Она... была. Не «стояла», не «лежала», не «плыла» — все эти слова требовали тела, а тела не было. Но при этом где-то глубоко внутри появилось ощущение... сознания без формы. И чем яснее становилось это ощущение, тем сильнее возникала тревога. Потому что вместе с осознанием приходило понимание собственного отсутствия. Кира попыталась вдохнуть — и только в этот момент осознала, что не чувствует лёгких. Попытка была скорее воспоминанием о действии, чем самим действием, и она оборвалась так же быстро, как и возникла. За ней не последовало ни движения грудной клетки, ни потока воздуха, ни даже ощущения нехватки кислорода. Ничего. Тогда она попробовала открыть глаза. И снова столкнулась с тем же — не было век, которые можно было бы поднять, не было самих глаз как физического органа. И темнота от этого не изменилась ни на долю, потому что она не зависела от того, открыты они или закрыты. Попытка пошевелиться тоже оказалась пустой. Не было рук, чтобы сжать пальцы, не было ног, чтобы хотя бы почувствовать опору или её отсутствие. Даже понятие «движение» казалось здесь чем-то чужим, неуместным, как слово из другого языка, смысл которого вроде бы знаком, но применить его невозможно. И только тогда, когда несколько таких попыток подряд ни к чему не привели, внутри впервые возникло что-то похожее на страх. Потому что становилось очевидно: это не сон. Сны всегда хоть как-то оформлены. В них есть образы, движения, пусть нелогичные, но всё же существующие. Здесь же не было даже этого — только пустота и редкие, обрывочные всплески чего-то, что напоминало мысли. И именно в один из таких моментов темнота вдруг треснула. Не буквально, конечно, но ощущение было именно таким — как будто в ней на секунду появилась щель, через которую прорвался свет. Бар. Слишком резко, слишком ярко. Музыка, смех, чужие голоса, которые накладывались друг на друга так плотно, что невозможно было разобрать ни одного слова. Всё это мелькнуло перед внутренним взглядом — если его вообще можно было так назвать — и тут же исчезло, оставив после себя только ощущение. Лёгкость. И что-то неестественное, будто эта лёгкость была не настоящей, а натянутой поверх чего-то более тяжёлого. Темнота снова сомкнулась, но теперь она уже не была такой абсолютной, как раньше. В ней начали появляться разрывы, вспышки, обрывки. Следующая вспышка была резче. Лицо. Соня. Но не целиком — только фрагмент, будто вырванный из реальности. Глаза, в которых было слишком много эмоций, чтобы их можно было сразу разобрать. Злость, ненависть, раздражение. Боль. И голос. Он звучал не полностью, а кусками, как испорченная запись: ...«ты разрушила...» ...«что ты нахуй чувствуешь...» ...«ты лезешь...» Фразы не складывались в логическую цепочку, но их смысл ощущался даже сильнее, чем если бы они были произнесены полностью. Кира попыталась зацепиться за них, удержать, понять, что именно произошло, но они ускользали, растворяясь так же быстро, как и появлялись. И вместо слов оставалось чувство — острое, болезненное, пронизывающее. То самое, от которого в обычной жизни хочется сбежать. Одиночество. Предательство. Но здесь не было ни тела, чтобы отвернуться, ни возможности прекратить это. Только прожить это, если это вообще можно было так назвать. Следующая вспышка пришла почти сразу. Лина. Её лицо было ближе, чем всё остальное, что появлялось до этого. Оно выглядело четче, и казалось теплее. Ее взгляд, смех. Ее присутствие, очень близкое. Поцелуй. Точнее это ощущение поцелуя, Кира чувствовала это отчетливее всего. Потом — снова слова, снова обрывки фраз. «...я не жалею...» «...ты мне нравишься, но...» «...мне хорошо с тобой...» «...мне так жаль...» Фразы опять не могли выстроиться в цепочку, не могли полностью отразить событие. Кира снова ловила только ощущения. И одно из них... это ощущение, которое не укладывалось в слова, но было важным. Слишком важным для нее. Оно несло в себе одновременно и притяжение, и напряжение, и что-то опасное, от чего невозможно было оторваться. И потом боль. И снова это чувство одиночества. А потом — опять обрыв. Теперь воспоминания пошли быстрее, хаотичнее, будто кто-то перематывал плёнку без разбора. Тусовка, свет, незнакомые лица. Чужие руки. Стакан в руках, резкий вкус алкоголя, который будто обжигал даже в этом странном, лишённом тела состоянии. Голоса вокруг. Смех — слишком громкий, слишком лёгкий, почти истеричный. И рядом — кто-то. Сначала Кира не могла понять, кто это. Лицо расплывалось, не собиралось в целостный образ. Крис? Нет. Ее не было рядом точно. Но потом имя всплыло само, как будто его вытолкнули из глубины памяти. Андрюха. Он что-то говорил, наклоняясь ближе, и его голос смешивался с музыкой, теряясь в общем шуме. В руке у него было что-то маленькое, незаметное, и в то же время — значительное. Кира смотрела на это как будто со стороны, словно наблюдала за собой издалека. Было странное ощущение, что она уже знает, чем это закончится, но изменить ничего не может. Рука — её рука — она тянется, берет. Секунда сомнения. Где-то очень глубоко, почти неслышно, возникает мысль: «не надо». Но она тонет, потому что поверх неё есть другое чувство — тяжёлое, пустое, всепоглощающее: Похуй. Абсолютное безразличие, в котором нет ни страха, ни осторожности, только желание отключиться. Дальше всё происходило быстро. Движение. Глоток. Алкоголь. Смех. И снова обрыв. На этот раз темнота возвращается резко, как удар. Но теперь она уже другая — в ней появилась память. Обрывками, не полностью, но появилась. В ней было ощущение, что что-то произошло. Что-то важное и очень неправильное. Кира снова попыталась что-то сделать — пошевелиться, закричать, открыть глаза, но каждая попытка упирается в пустоту. И именно в этот момент страх становится настоящим. Он не приходит внезапно — он медленно заполняет всё пространство сознания. Потому что теперь появляется понимание. Связь между этими обрывками начинает складываться, пусть и не полностью. Бар. Алкоголь. Вещества. Пустота. И она. Но она не там, не среди людей, не в движении, не в жизни. И это ощущение настолько отчётливое, что от него невозможно отвернуться. Кира пытается найти хоть какое-то подтверждение обратного — почувствовать тело, услышать звук, увидеть хоть что-то. Но каждый раз сталкивается с одним и тем же — ничего. И тогда мысль, которая до этого только намечалась, наконец оформляется. С ней что-то случилось. Что-то, что выбило её из привычной реальности, из тела, из жизни. Она не чувствует себя живой — потому что нет ни одного признака жизни, к которому она привыкла. Но и назвать себя мёртвой она не может. Потому что сознание есть, мысли есть, осознание есть. А значит... она где-то... между? Это «между» вдруг оказалось страшнее всего остального. Потому что у него не было ни формы, ни правил, ни гарантий. Только эта бесконечная, вязкая темнота и единственная, пугающе ясная мысль, которая звучит внутри почти чужим голосом: она не жива. Но и не умерла. Пока. ***** Темнота стала пространством, не имеющим границ и формы, но в котором вдруг появилось нечто, чего раньше не было — время. И вместе с этим временем пришла возможность думать. Не обрывками, не вспышками, а глубже, медленнее, болезненнее. Кире больше не за что было цепляться снаружи. Значит, оставалось только одно — идти внутрь. И она пошла, просто потому что больше идти было некуда. Сначала приходили самые ранние воспоминания — размытые, нечеткие, но пропитанные ощущениями, которые невозможно спутать ни с чем. Дом. Это слово не было для Киры чем-то родным. Не местом уюта, не чем-то тёплым и безопасным. Дом для Киры был пространством, в котором всегда было напряжение. Кира не помнила отца. Не потому что он умер или исчез — нет. Она знала, что он где-то есть. Просто... не с ней. И это «где-то» с самого детства звучало как приговор. — Он нам не нужен, — говорила мать резко, обрывая любые попытки спросить. — И ты ему не нужна. И, может быть, тогда Кира ещё не до конца понимала смысл этих слов. Но чувство, которое они оставляли — она запомнила очень хорошо. ненужная. Это слово не произносилось вслух так часто, как другие, но оно было везде. В том, как на неё смотрели. В том, как с ней разговаривали. В том, как с ней... не разговаривали. С матерью у неё не сложилось с самого начала. И это было странно, потому что Кира знала — она была желанным ребёнком. Это ей говорили. Иногда даже с гордостью. Но в реальности это не имело значения, потому что всё детство она помнила не это. Она помнила кухню, стол, тетрадки. И голос. — «Ты тупая?» — «Ты вообще понимаешь, что делаешь?» — «Посмотри на себя, у тебя вообще мозги есть?» Сначала это было просто непонимание. Почему так? Почему с другими детьми разговаривают иначе? Потом — страх, потому что слова редко оставались только словами. Рука, которая резко хватает за плечо. Толчок. Удар. — «Сядь нормально!» — «Не реви, я тебе сейчас дам повод реветь!» — «Ты ничего не добьёшься с такой тупостью!» И самое больное — даже не это. Самое больное приходило тихо, почти буднично. — «Ты вообще на девочку не похожа». — «Посмотри на себя — страшная, как пацан». — «Кому ты такая нужна будешь?» И вот это уже врезалось глубже всего, потому что от этого нельзя было защититься. Нельзя было «сделать правильно», чтобы это прекратилось. Это было не про оценки, не про поведение, а про неё саму. Про то, какая она есть. И тогда, совсем маленькой, Кира приняла первое в своей жизни решение. Если её не принимают — она сделает так, чтобы её уважали. Или боялись. Спорт стал первым спасением. И, возможно, единственным по-настоящему здоровым. Там всё было просто. Есть результат — ты молодец. Нет результата — ты работаешь. Никаких «ты некрасивая», «ты никому не нужна». Только тело, сила, выносливость. И Кира в этом была очень хороша. Она цеплялась за тренировки так, будто от них зависела её жизнь. Потому что в каком-то смысле так и было. Там она чувствовала себя существующей. Она чувствовала себя человеком, который может. Помимо спорта, из хорошего в жизни Киры был родной дядя. Человек, который стал для неё чем-то вроде... опоры. Тем самым «мужским плечом», о котором говорят в фильмах, но который у неё не было в лице отца. Он говорил с ней иначе. — «Не давай себя в обиду». — «Если считаешь, что ты права — говори». — «Никто не знает, как тебе лучше, кроме тебя самой». И Кира слушала, верила. Впитывала каждое слово, как истину. Он был единственным, кто не пытался её сломать. Кто, наоборот, пытался... собрать. И она любила его по-настоящему. Почти как отца, которого у неё никогда не было. Поэтому, когда это произошло — это стало ударом, который невозможно было забыть. Она уже была подростком, уже умела говорить. Уже умела отстаивать мнение — так, как он её учил. И в какой-то момент она увидела, как он ведёт себя с женщиной, с которой жил. Резко, жестко, неправильно. И Кира не смогла промолчать. — «Ты не прав». Она сказала это уверенно, так, как ее и учили. Но в ответ получила не разговор, а раздраженный взгляд. А потом — слова, холодные, резкие: — «Ты вообще кто такая, чтобы лезть?» И прежде чем она успела что-то сказать — удар. Не сильный, но достаточный, чтобы внутри что-то сломалось. Потому что это был не просто физический жест. Это было разрушение всего, во что она верила. Человек, который учил её говорить — сам же её заткнул. Человек, который говорил «не давай себя в обиду» — сам же стал тем, от кого пришлось защищаться. И в тот момент Кира поняла вторую вещь, которая стала для неё основой: никому нельзя верить. Даже тем, кто кажется «своими». Особенно им. Школа после этого стала просто... полем. Местом, где она больше не пыталась быть хорошей. Зачем? Если это всё равно ничего не даёт. Она перестала стараться учиться, зато научилась другому. Давить. Поддевать. Бить словами. Она быстро поняла, что если ты первый причиняешь боль — тебя не успевают ранить. И это работало. Она стала той самой, кого обсуждают, боятся, обходят стороной. И это давало ощущение контроля. Смешанное, странное, но всё же лучше, чем быть той, над кем издеваются. В сочетании со спортом это делало её... лидером. Не потому что её любили, а потому что её принимали как силу. И это её устраивало, ведь любовь всё равно не работала. Интернат стал следующим шагом, и в каком-то смысле — облегчением. Подальше от матери, от дома, от пьющего дяди, который стал невыносим. Дома оставались только бабушка и дедушка, которые относились к Кире с теплом. Но это все меркло под вечными скандалами с матерью и дядей. В интернате стало... тише. И там она снова заняла ту же роль. Задира, лидер, человек, к которому не подходят просто так. Она уже не пыталась сближаться, не видела в этом смысла. Люди для неё стали... временными. Сегодня есть — завтра нет. Зачем вкладываться? Зачем открываться? Чтобы потом снова получить в ответ что-то, что сломает? Нет. Проще не подпускать, использовать и держать дистанцию. И в какой-то момент она даже перестала замечать, как сильно стала похожа в этом на мать. Та же жёсткость, слова, холодность, только направленные уже не на неё — а на других. Со спортом всё закончилось почти так же резко, как и началось. Наступил момент, когда стало тяжело не физически, а психологически. Тот самый «потолок», который нужно просто пережить, пройти через него. Но Кира этого не понимала в силу возраста. Потому что привыкла: если что-то не даётся — значит, это не для неё. И она просто ушла. И вместе со спортом ушло последнее, что давало ей ощущение смысла. После этого осталась пустота. Работа в общепите началась почти случайно. — Погнали, норм тема, — сказала подружка. И Кира согласилась, потому что терять ей было нечего. И это оказалось... подходящим местом. Там ценили не оценки и не прошлое. А харизму. Умение общаться, трудолюбие, способность держать удар. И у Киры это было. Она быстро поднялась с официанта на бар. Там было больше свободы. И вместе с этим пришло другое. Алкоголь — сначала просто как часть среды. Потом — как привычка,и которая впоследствии стала необходимостью. А дальше — вещества. Сначала из любопытства, потом — из желания «расслабиться». Потом — потому что иначе было слишком... пусто. И вот здесь стало понятно главное. Кира не искала кайф, она искала отсутствие боли. Момент, когда можно не думать обо всем этом. Когда не всплывает детство, не давит одиночество. Когда не ощущается эта постоянная внутренняя пустота. Вещества давали это на время, но этого времени становилось всё меньше. А зависимость росла, наоборот, всё больше. И всё же... был момент, когда казалось, что всё может измениться. Она появилась внезапно. Девушка — красивая, теплая, настоящая. И, самое главное, почему-то — не отталкивающая. Обычно Кира не задерживалась — интрижки, короткие связи, ничего серьёзного. Но здесь было иначе. Она... зацепилась. И впервые за долгое время Кира почувствовала что-то, что напоминало надежду. Она вдруг даже стала мягче. Реально старалась — сдерживалась, менялась. Пыталась быть лучше ради нее и этих отношений. И, возможно, впервые в жизни — не из страха, а из желания. Но это длилось недолго, потому что однажды совершенно случайно она увидела переписку. Сообщения и слова, которые невозможно трактовать иначе. — «Спасибо за встречу...» — «Мне было так хорошо...» И дальше — детали, от которых внутри всё сжималось. Это было очередное предательство. И это стало точкой, после которой Кира изменилась окончательно. Она не ушла, вроде бы даже «простила». Но стала совершенно другой — тепло исчезало, а на его месте образовался тотальный контроль. Сначала он был незаметный, потом стал жестче. Телефон. Передвижения. Правила. — «Где ты?» — «С кем ты?» — «Показывай». Потом — давление, унижения. Ограничения, образующие почти клетку. И Кира была уверена, что это правильно, потому что в её мире только так можно было удержать. Только так можно было не потерять. Потому что если отпустить — тебя предадут. Но она ошиблась, ведь в один момент девушка просто ушла с вещами, пока Кира спала. И это было... символично. Потому что она даже не смогла это контролировать. После этого всё стало только хуже. Алкоголь, вещества, тусовки — это длилось без остановки, годами. Без какого-либо смысла, без целей, Кира, казалось, перепробовала все, что можно, и не проводила ни дня в трезвости. И где-то глубоко внутри росло одно и то же чувство: я лишняя. Везде. В любой компании, в любых ситуациях и отношениях. Её можно заменить. Её можно забыть. Её можно выбросить. И никто не остановится, не будет держать. И, возможно, именно поэтому она сама перестала держаться за что-либо. Пока однажды не наступил предел. Точка, в которой стало ясно: ещё немного — и назад дороги не будет. И тогда Кира сделала, возможно, первое по-настоящему осознанное решение. Она уехала в другой город, оборвав все связи и все прошлое. Оставила всех людей, которые тянули ее вниз там, в том городе. И это сработало, потому что здесь не было привычной среды. Не было тех, с кем можно было сорваться. Не было триггеров. И впервые за долгое время у неё появился шанс начать заново. И именно тут спустя недолгое время появилась Соня. И в этой темноте, среди воспоминаний, среди боли и осознаний, это имя всплыло особенно отчётливо. Как момент, после которого всё снова изменилось. Имя появилось мягко, как будто само пространство вокруг стало чуть светлее, пусть и ненадолго. И вслед за этим пришло воспоминание. Бар. Тот самый, в котором Кира впервые вышла на смену в новом городе, всё ещё чужом, непривычном, немного враждебном. Она уже тогда держалась — из последних сил, на каком-то упрямстве, на злости, на привычке не сдаваться, даже если внутри всё разваливается. И в какой-то день в баре появилась Соня. Сначала Кира даже не обратила особого внимания — просто новая девочка на смене. Но что-то в ней сразу зацепило. Собранность — не показная, не наигранная, а настоящая, внутренняя. Соня двигалась чётко, говорила мало, смотрела внимательно. В ней не было суеты, не было желания понравиться всем вокруг, и это сразу выделяло её на фоне остальных. Кире она показалась... жёсткой. Слишком правильной. Слишком контролирующей себя. «Не мой тип людей», — мелькнула тогда мысль. Но всё изменилось быстрее, чем она ожидала. Потому что уже через пару часов, где-то между заказами, шумом, смехом и раздражением гостей, они начали разговаривать. Сначала — о работе. Потом — о всякой херне. Потом — о чём-то более личном. И в какой-то момент это просто перестало останавливаться. Они говорили до самого конца смены, перебивая друг друга, смеясь, подкидывая темы одну за другой, как будто пытались наговориться на годы вперёд. И это было странно, потому что Кира... не делала так. Она не открывалась людям. Она не подпускала их так близко, не давала им увидеть, что внутри. Но с Соней это произошло почти сразу и без какого-либо сопротивления. Потому что в какой-то момент Кира вдруг поймала себя на мысли, что узнаёт в ней что-то знакомое. Та же осторожность, та же привычка держать дистанцию. То же недоверие к людям, только спрятанное чуть аккуратнее, чем у неё самой. И от этого стало легче. Как будто впервые за долгое время рядом оказался человек, которому не нужно объяснять, почему ты такая. Который... просто понимает. И тогда Кира сделала то, чего обычно не делала никогда. Она рассказала про наркотики. Про зависимость и тот город, из которого сбежала, потому что иначе бы не выбралась. Она говорила спокойно, почти без эмоций, как будто рассказывает чужую историю. Но внутри в этот момент было напряжение — привычное ожидание реакции. Осуждения, страха, отвращения — всего того, что было бы логично ожидать от малознакомого человека. Но Соня не отреагировала так. Она просто слушала внимательно, без лишних эмоций. И это было... непривычно. — И ты просто уехала? — спросила она тогда. — Ага, — пожала плечами Кира. — Иначе бы сдохла. И в этих словах не было пафоса, это была правда. Потому что жить после переезда оказалось не легче. Каждый день был борьбой. Сорваться хотелось всегда, каждый чертов день. Каждое утро, каждый вечер, каждый момент, когда становилось скучно, больно или просто пусто. И Кира держалась... не потому что стала сильнее. А потому что у неё не было возможности. Просто не было тех людей и тех связей. Она будто оказалась в вакууме, где просто невозможно было дотянуться до привычного способа сбежать. И это держало, но ничерта не лечило. А потом появилась Соня и стало... по-другому. Потому что теперь у Киры появилась ещё одна причина не срываться. Не только отсутствие доступа, но и присутствие человека. Они начали ходить в зал вместе. После смен они часто не расходились сразу. Шли в ближайшую круглосуточную шаурму, садились где-нибудь в углу, брали что-то горячее и дешёвое — и просто разговаривали. Иногда прогуливались. Разговоры текли легко, часами, иногда до самого утра. Обо всём. О жизни. О людях. О прошлом. Иногда Кира звала Соню к себе. И это было особенно странно — потому что её квартира всегда была местом для тусовок, алкоголя, случайных девушек в постели. А с Соней вдруг появились другие занятия — чай, фильмы, разговоры, какие-то развлечения, которые они придумывали. Без алкоголя и веществ. И Кира ловила себя на мысли, что ей достаточно. Что ей не нужно что-то ещё, чтобы заполнить эту пустоту. Потому что рядом есть человек, с которым эта пустота... не такая глухая. Соня тоже открылась, хоть и не сразу. Рассказала про свои отношения и про девушку, с которой они были вместе, но уже давно — не по-настоящему. — Она мне изменила, — сказала она тогда, глядя в сторону, будто это было чем-то обычным. И Кира в этот момент почувствовала странное дежавю — слишком знакомо. И тогда она сказала то, что казалось ей логичным. — Будь проще, — пожала плечами она. — Начни и ты. Вам всё равно уже ничего не восстановить. Это звучало... неправильно и даже цинично. Но в её мире это было решением просто потому, что она не знала других. И она не хотела сделать Соне хуже, наоборот — ей казалось, что это снимет напряжение, уберёт эту боль, которую она сама когда-то пережила. Она действительно желала Соне только хорошего. И странно, но это сработало. Со временем они начали делиться уже другими вещами — интрижками, знакомствами, смешными историями. Обсуждали девушек и личные предпочтения. Даже шутили, будто соревнуются. — Ну что, какой счёт? — Отъебись, я выигрываю. И в этих шутках было что-то лёгкое, почти беззаботное. Они были похожи во многом — во взглядах, в манере держаться, в реакциях и в том, как держались за свою независимость. Но самое важное было в том, что они поддерживали друг друга. Не идеально, иногда не правильно, но всегда — честно и искренне, как умели. И, возможно, впервые за долгое время Кира почувствовала, что она... не лишняя. Что ей не нужно заслуживать. Что она просто... есть рядом, и этого достаточно. Но потом появилась Лина, и все снова изменилось. Сначала это казалось обычным интересом, но очень быстро стало понятно — нет. Потому что с Линой Кира почувствовала то, чего не чувствовала уже очень давно — не просто сексуальное влечение, а что-то гораздо глубже. Что-то, что снова делало её уязвимой. И это было страшно, но она все равно рискнула пойти туда. А потом... Соня. И выбор, который сделали не в её пользу. И в этот момент всё внутри словно сложилось в одну точку. Как будто вся её жизнь снова повторилась. Её не выбрали опять. Сначала отец. Потом мать. Дядя. Потом та девушка. Теперь... Лина. И это было не просто больно, это было закономерно — как подтверждение того, во что она верила всё это время. «Ты лишняя». И вместе с этим снова пришло разрушение, но теперь это задело не только ее, но и человека, который стал Кире самым близким здесь, в новом городе. Это задело Соню. Ссора. Слова. Резкие. Бьющие точно в цель. И тот момент, когда всё окончательно сломалось. — «Ты разрушила нашу дружбу». Голос Сони звучал в памяти слишком чётко, и следом вспышками всплыли удары. Кира снова прожила этот момент, уже здесь, в темноте. Как будто это ударило не по лицу, а по чему-то внутри, что ещё держалось. И тогда впервые среди всех этих воспоминаний появилось нечто новое. Мысль, на удивление, почти спокойная. «А зачем возвращаться?» Она звучала не как страх и истерика, а скорее как усталость. От этого всего. Потому что там, снаружи — больно. Иногда становится не больно, иногда кажется, будто все налаживается, а потом, снова — все разрушается. И каждый раз — все хуже, все больнее. Там в конечном итоге всегда одиночество. Снова это чувство, что ты лишняя, ненужная, заменимая. А здесь нет боли. Нет вечной борьбы и необходимости что-то доказывать. И тогда эта мысль стала чуть чётче. «Можно просто не возвращаться». В этой мысли было что-то заманчивое. Впервые за долгое время можно было просто отпустить все. И в этой темноте, где не было ни времени, ни тела, ни реальности, Кира вдруг оказалась на границе. Не между жизнью и смертью, а между выбором. Остаться или вернуться туда, где снова будет боль. И где её... возможно, снова не выберут.