Игра | Соня Кульгавая

Темнота, в которой Кира до этого блуждала как в замкнутом, лишённом направления пространстве, вдруг изменилась не резко, не ломая привычное ощущение пустоты, а почти незаметно — так, как меняется воздух перед грозой, когда ты ещё не видишь молнии, но уже чувствуешь, что что-то происходит. Сначала это было едва уловимым, странным колебанием, не вписывающимся в ту абсолютную тишину, к которой она уже почти привыкла. И Кира не сразу это распознала, потому что её сознание уже научилось обманываться — вспышками воспоминаний, голосами из прошлого, фразами, которые возникали и исчезали, не имея никакой опоры в реальности. Поэтому сначала она просто пропустила это. Но затем это повторилось чуть яснее и ближе. И в какой-то момент эта неоформленная вибрация вдруг обрела форму. Голос — живой, настоящий. Слишком... настоящий, чтобы быть просто воспоминанием. ***** Соня сидела рядом. Палата была почти пустой — белые стены, слишком чистые, слишком холодные, запах, в котором смешивались лекарства и стерильность, давил на виски, создавая ощущение нереальности происходящего. Кира лежала неподвижно, и именно это было самым страшным. Соня смотрела на неё долго, не отрываясь, будто пыталась запомнить каждую черту, каждую линию лица, как будто боялась, что если отведёт взгляд — что-то изменится. Или исчезнет. Она выглядела измотанной. Синяки под глазами, потускневший взгляд, губы, которые она периодически сжимала, будто пыталась удержать внутри всё то, что уже давно просилось наружу. И в какой-то момент она не выдержала. — Кира... — голос сорвался почти сразу, едва она начала говорить, будто даже это простое слово оказалось слишком тяжёлым. Она сглотнула, провела рукой по лицу, но это не помогло. — Я не знаю, слышишь ты меня или нет... Слова давались с трудом, будто каждое из них нужно было вытаскивать изнутри через сопротивление, через боль, через страх того, что ответа не будет. — Но я всё равно скажу... потому что я должна. Тишина в палате была глухой, давящей, и от этого казалось, что её голос звучит слишком громко, слишком открыто, как будто его нельзя спрятать, нельзя смягчить. — Это я всё испортила, — выдохнула она, и в этих словах не было ни попытки оправдаться, ни защититься. Она опустила взгляд на руки, сцепленные так сильно, что побелели пальцы. — Я была зациклена на себе... на своей этой ебаной ревности, на своих обидах, — голос дрогнул, но она не остановилась. — Я даже не пыталась понять, что тебе тоже может быть больно. Слёзы начали скатываться почти незаметно, но она их не вытирала, будто не видела в этом смысла. — Мы же могли просто поговорить, — она нервно усмехнулась, и в этом звуке было больше боли, чем в слезах. — Один раз. Нормально. Без криков, без этих тупых выяснений. Она на секунду замолчала, будто пытаясь вдохнуть глубже, но воздух застревал где-то внутри, не давая облегчения. — Я срывалась на тебя постоянно... за всё подряд... и мне казалось, что я права. Что ты что-то делаешь не так. Голос стал тише. — А ты просто была рядом. Ты просто поступала так, как чувствовала. И знаешь... только когда я задумалась о том, что бы я делала на твоем месте, я поняла — я поступала бы точно так же. И именно это осознание, кажется, ломало её сильнее всего. Соня закрыла глаза, провела ладонью по волосам, будто пытаясь собраться, но это было бесполезно. — Самое стремное, что когда мне было хуёво, у меня хотя бы кто-то был, — прошептала она. — Соня вернулась, и... я вцепилась в это. В неё, в эти разговоры, в ощущение, что меня понимают... Она резко вдохнула, и голос снова сорвался. — А тебя я просто отодвинула. Будто это стало поводом забить на тебя окончательно. Тишина после этих слов стала почти невыносимой. — Я ведь даже не думала в тот момент, — добавила она уже почти шёпотом. Слёзы теперь текли свободно, не скрываясь. — Что ты осталась одна. Эта фраза прозвучала как приговор. Не обвинение — признание. Соня наклонилась чуть ближе, осторожно, будто боялась даже этим движением что-то нарушить. — Прости меня, — тихо сказала она. — Пожалуйста... прости. Она замолчала, но лишь на секунду, потому что тишина сразу же стала давить сильнее, чем слова. — Я не знаю, слышишь ли ты это... — голос снова стал дрожащим. — Я не знаю, есть ли вообще шанс, что ты... Она не договорила. — Только очнись, пожалуйста, — вырвалось вместо этого. — Просто очнись, блять. Я все исправлю. Её пальцы осторожно коснулись руки Киры, холодной, неподвижной, и от этого прикосновения внутри что-то окончательно сломалось. — Борись, слышишь? — прошептала она, наклоняясь ближе. — Ты нужна мне. Слёзы капнули на простыню. — Я тебя больше не оставлю, я обещаю... только... Голос исчез, растворился в тихом всхлипе. — Пожалуйста. ****** И где-то там, в этой бесконечной темноте, Кира услышала это. Сначала неуверенно, с сомнением, как будто это просто ещё одна вспышка. Ещё одно воспоминание, которое её сознание подбрасывает, чтобы удержать. Потому что она уже слышала Соню вспышками. Какими-то кусками, всплывающими в памяти. И с криками, и с болью, и со смехом — все мешалось в ее памяти, не давая концентрироваться на чем-то одном. И это могло быть просто какой-то игрой разума. Или очередным воспоминанием, которое она никак не могла вспомнить. Именно поэтому первая реакция Киры была — отторжение. «Это не настоящее». Мысль возникла почти автоматически, как защитный механизм. «Я просто схожу с ума». Как будто её собственное сознание пыталось вернуть её назад, туда, где есть эмоции, где есть люди, где есть боль. Но голос не исчез, а стал четче. И в нём было что-то, чего точно не было в воспоминаниях. «Соня вернулась, и я вцепилась в это». «Очнись». Это будто действительно происходило в настоящем времени. Эта интонация Сони, которую невозможно воспроизвести из памяти — просто потому что такой Кира ее еще никогда не слышала. Случайные сбои, дрожь, паузы, звуки, похожие на тихие всхлипы. Соня не плакала в ее воспоминаниях. Ни разу. И именно это заставило Киру остановиться. Если это вообще можно было так назвать — остановиться в пространстве, где не было движения. Она слушала. И чем дольше она слушала, тем сильнее внутри что-то начинало сдвигаться. Сознание, до этого застывшее, начало реагировать. Когда Соня сказала «ты нужна мне» — это отозвалось резко, больно. Потому что это противоречило всему, во что Кира верила. Всем этим годам, всем этим выводам, всем этим «ты лишняя», которые стали её основой. И на секунду внутри возникло сопротивление. «Поздно». «Где ты была раньше?» Эти мысли ощущались отчётливо, тяжело, с накопленной за всё время злостью. Но вместе с этим было слабое незаметное желание ответить. Надежда на то, что это действительно правда. Даже несмотря на все трудности, на всю боль, через которую Кире пришлось пройти — внутри нее действительно крохотным огоньком горела вера в то, что она ошибается. Что все рано или поздно сложится и у нее. Ведь она сильная, а все эти испытания — это просто проверка на ее прочность. Кира попыталась ответить. Не телом — его не было, и не голосом, ведь его не было тоже. А мыслью. Как будто она тянулась сквозь эту темноту, пытаясь дотянуться до источника звука, до этого голоса, до Сони. «Я...» Но слово не оформилось. Оно распалось ещё до того, как стало чем-то полноценным. И это было пугающе, потому что она впервые не просто чувствовала — она пыталась взаимодействовать. И у неё не получалось. Соня продолжала говорить, а Кира слушать. И в этом процессе, медленно, почти незаметно, происходило что-то важное. Впервые за всё это время темнота перестала быть полностью изолированной. В ней появился выход. Кира всё ещё не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, не могла открыть глаза. Но она уже не была полностью отрезана от внешнего мира. И это меняло всё. Потому что теперь выбор «не возвращаться» перестал быть таким простым. Теперь там, за пределами этой темноты, была не только боль. Там был голос, который звал её обратно. И впервые этот голос звучал так, что от него было невозможно просто отвернуться. ***** В какой-то момент внутри этой темноты появилось еще одно колебание. Оно было не таким, как у Сони — не ломким, не дрожащим, не наполненным этой оголённой болью, которая резала изнутри. Это было что-то более резкое, грубое, будто само присутствие этого голоса не вписывалось в стерильную, тихую реальность палаты. И Кира сразу почувствовала разницу. И спустя мгновение пришло узнавание. ****** Захарова сидела у кровати, ссутулившись, опершись локтями на колени, сжимая руку Киры так, будто это был единственный способ удержать её здесь. Она выглядела не так, как всегда. Не было той привычной расслабленной наглости в позе, той почти демонстративной уверенности, с которой она обычно занимала любое пространство. Не было лёгкой ухмылки, не было огня в глазах, не было этого вечного «мне похуй». Сейчас в ней было напряжение, Глухое, сдержанное, будто внутри что-то рвалось наружу, но она изо всех сил держала это под контролем. Круги под глазами были тёмнее обычного, взгляд — уставший, но не пустой, а наоборот, слишком живой, слишком сосредоточенный. И самое странное — она была трезвая. Полностью трезвая. Это ощущалось даже в том, как она двигалась, как смотрела, как дышала. Она молчала какое-то время, просто глядя на Киру, будто собираясь с мыслями. Это уже было непривычно — Крис не из тех, кто думает, прежде чем сказать. Но сейчас... — Блять... — выдохнула она наконец, проводя рукой по лицу, будто стирая с него что-то невидимое. — Братан... Голос был хриплым, будто она давно не говорила нормально. Или говорила слишком много, но не то. Она усмехнулась, но это вышло криво, без привычной лёгкости. — Ты бы знала, как мне хуёво от того, что с тобой это случилось. Слова шли неуверенно, будто она сама не до конца понимала, как их правильно складывать. — Я и подумать не могла, что это... — она запнулась, сжала челюсть. — к такому приведёт. — Уже нихуя не весело и не классно, прикинь, — добавила она тише. — Мне страшно, блять. Она резко выдохнула, сжимая пальцы Киры чуть сильнее, как будто проверяя, есть ли хоть какая-то реакция. — Кульгавая хочет убить меня, — усмехнулась она коротко, но в этом не было юмора. — Считает, что это я тебя подсадила. Что всё из-за меня. Она замолчала на секунду. И потом, почти сквозь зубы: — И знаешь, что самое хуёвое? — Она ведь права, блять, — эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, без попытки их смягчить. — Медведева... — она покачала головой, будто сама с собой спорила. — Почему ты мне не сказала, что ты слезла с этой хуйни два года назад? Голос стал резче. — Ты вообще понимаешь, насколько это могло бы всё поменять? Ответа не было, и это раздражало. Крис резко отвела взгляд, будто не могла больше смотреть на неподвижное лицо Киры. — Я набила ебало Андрюхе, — бросила она вдруг, почти резко, будто цепляясь за что-то более привычное. — Нос ему сломала. Там ещё чё-то... похуй, короче. Она усмехнулась, но снова — пусто. — Так ему и надо, блять. Подсунул какую-то хуйню, и в хуй не дует, уебище. И вдруг голос стал жёстче, почти агрессивным, как будто она пыталась спрятаться за этим. — Ты даже не представляешь, как сильно я сейчас хочу разъебывать всех подряд. Она резко выдохнула. — Меня ищет какой-то барыга, прикинь. Этот долбоёб, видимо, решил, что я ему чё-то должна. Или Андрюха нажаловался, кретин нахуй. Крис пожала плечами, но в этом жесте было напряжение. — Но мне похуй. Его тоже разъебу, если надо. — Я уже всё решила, короче... — голос стал тише. — Ты главное проснись, Кирюх. И вот здесь что-то изменилось, потому что дальше она не смогла сразу продолжить. Слова, которые шли до этого хоть как-то, теперь застряли. Крис провела рукой по затылку, сжала губы, потом снова посмотрела на Киру — уже иначе. — Знаешь... — начала она медленно. — Если бы я знала, что ты не употребляешь... Она замолчала, сглотнула. — Что ты чистая уже два года... Слова дались тяжело, как будто каждое приходилось вытаскивать силой. — Я бы ни за что не втащила тебя в это. — Для меня это же хуйня, понимаешь? — она усмехнулась, но это была горькая усмешка. — Просто веселье, с которого я не могу слезть. Она опустила взгляд. — А знаешь, почему? — Потому что вокруг меня только такие же долбоёбы, — ее голос стал чуть громче, резче, будто она злилась — но уже не на других. — Я других, походу, и не притягиваю. Логично же, да? Кому нахуй нужна телка с агрессией, наркотой, без целей... Она замолчала, резко выдохнула. — Блять... Я так заебалась. И это было сказано так просто, без защиты, без привычной маски, что в этих словах оказалось больше правды, чем во всём, что она говорила до этого. — Я давно хочу это поменять, — добавила она уже тише. — Очень давно. — Но я одна, нахуй, — слова звучали почти пусто. — Я не вывожу. Она провела рукой по лицу, с силой, будто пытаясь вернуть себе контроль. — Каждый раз одно и то же, блять. Просыпаюсь — думаю, всё, сегодня завязываю. Крис усмехнулась коротко. — А к вечеру кто-нибудь пишет... и всё, — она пожала плечами. — И я иду. Просто потому что скучно. Она замолчала. — Если бы я знала про тебя... — добавила она вдруг. — Что ты уже с этим борешься... — Я бы поддержала тебя, — добавила она тише. — Может, ты бы и мне мозги вправила. Она усмехнулась, но на этот раз мягче, почти незаметно. И снова — тишина. — Поэтому я всё решила, — сказала она наконец, уже собравшись. — Ты должна очнуться. Голос стал жёстче, увереннее — привычнее. — И мы вместе с этого слезем. Она сжала руку Киры сильнее. — Я не знаю, как жить без этой хуйни, честно. — Но вдвоём же легче, да? — в этом вопросе впервые прозвучало что-то почти детское. Неуверенность. — Кирюх... — прошептала та. — У нас с тобой вся жизнь впереди. Она усмехнулась криво. — А мы её просираем, блять. Голос снова стал чуть жёстче. — Две сильные бабы, а страдаем какой-то хуйнёй. И потом, почти тихо: — Прости, что втянула тебя. Поэтому ты должна очнуться и дать мне за это пизды. Поняла? Она ещё какое-то время сидела молча, просто глядя на Киру, будто пытаясь запомнить её такой. Потом медленно встала, отпустила руку. Секунда — и она вышла из палаты. Дверь закрылась, и почти сразу за ней последовал глухой звук удара кулака о стену. Как будто это был ее единственный способ не развалиться. ******* И где-то там, внутри, Кира всё это слышала. Сначала — так же, как Соню, с сомнением. «Это не по-настоящему». Потому что это не могло быть настоящим. Крис не говорила так никогда. Да они вообще были мало знакомы, честно говоря. Их связывали в основном тусовки. Захарова никогда не открывалась, не признавалась, не говорила так серьезно о том, что «заебалась». Она жила легко. Вечно стебалась, угарала, искала приключения. Или, по крайней мере, делала вид. Поэтому первая мысль и была почти автоматической: «Мозг просто дорисовывает». Но... Это звучало слишком честно и живо. Так Крис не звучала ни в одном воспоминании. И это сбивало. Кира слушала, и внутри появлялось странное, противоречивое ощущение. С одной стороны — глухое раздражение. «Поздно». «Нахуй вы все сейчас...» «Где вы были раньше?» Мысли не оформлялись в слова, но ощущались чётко, почти как импульсы. Хотелось оттолкнуть, закрыться. Вернуться обратно в эту пустоту, где никто не говорит, никто не требует, никто не тянет. «Отъебитесь...» И в этом было искреннее желание. «Дайте мне просто исчезнуть». Потому что там, где они — снова боль. Но было и другое. То, чего она не ожидала — странное, непривычное сочувствие к Крис. К той самой Крис, которую она привыкла воспринимать как часть этой тусовки, как человека без тормозов, без глубины, без «потом». Кира вдруг увидела её иначе. Не как источник или причину всего пиздеца, а как... такую же, как она сама. Потерянную, застрявшую в этом кошмаре, но так же желающую выбраться. Она ведь даже не знала ее истории, не знала о ней ничего. Не знала, что подтолкнуло ее на такой образ жизни, и как долго она этим живет. И действительно ли ей это нравится? Это снова было болезненно, потому что рушило ещё одну простую схему, за которую можно было держаться. Не было «виноватых» так, как ей хотелось бы. Не было одного источника боли — было слишком много всего. Слишком много людей, которые просто... не справлялись. И Кира почувствовала, что её снова тянут. С разных сторон, один голос — низкий, но мягкий, ломкий. Второй — грубый, обрывистый. Но оба звучали по-настоящему, и оба были направлены к ней. И выбор, который ещё недавно казался таким простым, теперь начал трескаться. Потому что исчезнуть — это не просто исчезнуть, это уйти и от них тоже. От этих голосов, от людей, которые теперь, как оказалось, будто бы действительно не считали ее «лишней». ***** Лина долго не решалась зайти в палату Киры. Она стояла за дверью, прислонившись лбом к холодной поверхности, и дышала неровно, прерывисто, будто каждый вдох давался через усилие. Руки дрожали, пальцы сжимались и разжимались, как будто она пыталась ухватиться за что-то, чего не было. Она уже была здесь до этого, приходила, смотрела, но надолго остаться не могла. Потому что смотреть на Киру в таком состоянии — это было невыносимо. У нее было постоянное, давящее чувство вины, которое не отпускало ни на секунду. Но шли мучительные дни ожидания, Кира лежала неподвижно и не приходила в себя, пока другие навещали ее поочередно и просто надеялись на чудо. И в какой-то момент Лина все-таки пришлось зайти. Палата встретила её той же стерильной тишиной. Белые стены, свет, от которого невозможно спрятаться. И Кира — та же самая, и совсем не та. Лина остановилась в нескольких шагах. Она смотрела на неё, и в какой-то момент взгляд просто перестал держаться. Она резко отвернулась, провела рукой по лицу, но это не помогло. Слёзы уже стояли в глазах, и сдерживать их дальше было бессмысленно. — Блять... — выдохнула она тихо, почти беззвучно. Она села рядом, медленно, как будто каждое движение требовало усилия. И только тогда посмотрела на Киру снова. Она выглядела так, будто уже попрощалась с этой жизнью. — Кир... — голос сорвался сразу, ещё до того, как она успела что-то сказать. Она резко вдохнула, но воздух будто не доходил до конца. — Я... — слова не шли. Они путались, ломались, застревали где-то между мыслями и горлом. И всё, что она смогла сначала — это просто сказать правду. — Блять, Кир, я так виновата... Слёзы потекли сразу, без остановки, и она даже не пыталась их вытереть. — Если бы я вообще не появлялась... — голос дрожал, но она не останавливалась. — В твоей жизни... в жизни Сони... Она сжала губы, зажмурилась на секунду, как будто это могло остановить поток мыслей. — Возможно, ничего бы этого не было. — Я встала между вами, — выдохнула она. — Я просто... заигралась, блять. Последнее слово сорвалось почти с ненавистью — но не к кому-то, а к самой себе. Она наклонилась вперёд, уткнувшись лбом в свои ладони, и на секунду позволила себе просто развалиться. Плечи дрожали, дыхание сбивалось. Но это длилось недолго. Потому что в какой-то момент она резко выпрямилась, с силой провела руками по лицу, словно стирая всё это. — Блять... — прошипела она. — Какого хуя я сейчас это говорю... Она усмехнулась нервно, почти зло. — Тебе сейчас вообще не это нужно, да? Голос всё ещё дрожал, но в нём появилась попытка собраться. — Ты сильная, — сказала она уже иначе. Голос стал ровнее, и в этих словах не было сомнения. — Ты сильнее многих, кого я знаю. Она сглотнула. — Поэтому я точно знаю... ты должна бороться. — Ты должна очнуться, — она говорила медленно, будто подбирая каждое слово так, чтобы оно дошло. — Что бы там ни было... что бы ни случилось... — её голос снова дрогнул, но она продолжила. — В конечном итоге становится легче. Она покачала головой, словно споря с самой собой. — Даже когда кажется, что всё. Что хуже уже некуда. — Нет, Кир. Выход есть всегда, — слова повисли в воздухе. — Вы с Соней... — она на секунду запнулась. — Вы помиритесь. Голос стал мягче. — Вы должны. Она чуть наклонилась ближе. — Вы же держались друг за друга... так долго. — Я тоже буду рядом, слышишь? — и вот здесь она сломалась окончательно. Как будто внутри что-то просто не выдержало. — Ведь я... — голос сорвался. — Я люблю тебя, Кира. Слёзы хлынули сильнее, дыхание сбилось, слова начали идти обрывками. — Я знаю, что не так, как тебе бы хотелось... — она покачала головой, зажмурилась. — Я знаю это. — Но я правда люблю тебя, — она наклонилась ближе, почти к самому лицу Киры, как будто пыталась достучаться. — Ты нужна мне, — проговорила она шепотом. — Нужна нам. Руки дрожали, когда она осторожно коснулась её пальцев. — Я буду рядом, если ты захочешь... — голос стал тише, мягче, почти ломким. — Буду поддерживать... помогать... Слёзы падали на простыню. — А если не захочешь... — она тяжело вдохнула. — Я уйду. Очень тихо она продолжила: — Только живи. Ради себя, а не кого-то другого. И это было самое честное, самое чистое, что она могла сказать. — В жизни столько всего, Кир... — она едва слышно усмехнулась сквозь слёзы. — Ты ещё даже половины не прожила... Голос снова сорвался. — Чтобы вот так... Она не договорила, просто опустила голову, продолжая держать её руку, будто это был единственный якорь. — Ты должна жить для себя. Трудности бывают у всех, но в конечном счете — жизнь не дает нам того, с чем мы могли бы не справиться. А ты справишься, я знаю. У тебя сейчас есть выбор — продолжать жить и справляться, и в конечном счете стать счастливой. Или нет. И я верю, что ты примешь правильное решение. Эти слова будто добили саму Лину. Она уткнулась лицом куда-то в грудь Киры и заплакала. ***** А Кира это слышала с самого начала. Каждое слово. Каждую паузу. Каждый сбой в дыхании. И если до этого что-то внутри неё ещё держалось — сейчас оно начало ломаться. Сильно, глубоко ломаться где-то внутри, ведь это было... совершенно другое. Здесь не было объяснений, как у Сони, не было злости, как у Крис. Не было даже попытки что-то вернуть. Здесь была любовь, настоящая — и от этого было больнее всего. Потому что вместе с этим приходило понимание, которое било точнее любого удара. «Она любит меня». И сразу следом: «Но не выбирает». Это ощущение разрывало на части, ведь это ломало всё. Всю ее систему и выводы. Раньше всё было проще. Если не выбрали — значит не любят. Если предали — значит всё ложь. Но здесь было иначе. Лина не врала, не предавала, не пыталась удержать её любой ценой. Она просто... была честной. И теперь получалось, что даже когда её любят — её всё равно не выбирают. Эта мысль ударила так, что на секунду внутри стало абсолютно пусто. Но затем пришло другое осознание. «Она не предавала и не бросала меня». И это уже не укладывалось в привычную картину мира. Кира словно впервые столкнулась с чем-то, что не разрушало её, а просто... было. Без попытки изменить или подстроить под себя. И от этого внутри стало не легче. Она хотела отвернуться, вернуться обратно в эту пустоту, где ничего не нужно чувствовать. Но не смогла, ведь теперь эта темнота была наполнена голосами, чувствами, связями. И Лина своим признанием сделала то, чего не сделали другие. Она не тянула и не требовала ее очнуться ради решения каких-то проблем, ради чьих-то чувств и чужого спокойствия. Она дала ей выбор — и именно это лишало Киру возможности просто исчезнуть. Потому что теперь это было бы не побегом от боли, а отказом от собственной жизни, которую она действительно не прожила даже на половину. И внутри, среди этой темноты, среди разрывающих ощущений, впервые за всё время появилось нечто новое. Появилось почти ощущение решения, которое только начинало формироваться. Слабое решение, уже не дающее вернуться в прежнюю пустоту.