Игра | Соня Кульгавая

В какой-то момент, когда сознание Киры почти отключилось окончательно... вдруг что-то изменилось. Не звук даже — ощущение, что в этой тишине, которая почти накрыла ее полностью, появилось что-то чужое. Это было слишком тихо, слишком неуверенно, почти... незначительно. Но оно не исчезло, наоборот — приближалось. И в этой абсолютной тишине вдруг прозвучало: — Кирочка... ты куда пропала, а?.. Голос, до боли знакомый — тихий, и такой теплый. И он не рвал пространство, не врезался, не требовал. Он просто был так ненавязчиво, будто его и не должно было быть здесь вовсе. Кира замерла. Если это вообще можно было так назвать — замереть там, где нет тела, и уже почти нет сознания. — Давно не звонила... я уже переживать начала... И в этих словах звучала мягкая, тихая тревога. Именно это пробило сильнее всего. Вместе с этим голосом пришло воспоминание. Телефон в руке. Тусклый свет комнаты. Звонок, который слишком быстро завершился. Сообщение, на которое она так и не ответила. «Бабушка» И это ощущение — короткое, но такое тяжёлое, когда ты видишь, что тебе написали, но откладываешь. «Потом отвечу». Потом, которое не наступает. — Кир, ты себя не бережёшь совсем... — голос стал чуть ближе, чуть яснее. — Ты там хоть кушаешь нормально?.. И вот здесь что-то внутри Киры сдвинулось. Вдруг снова пришел настоящий страх, но гораздо сильнее любого предыдущего. Тот самый страх, от которого она когда-то держалась, именно в те моменты, когда было хуже всего. Лицо бабушки. Дедушка, который всегда делал вид, что всё нормально, даже когда было тяжело. И мысль, которая когда-то уже спасала её. «Они этого не переживут». Она не просто подумала это, она это прочувствовала целиком и полностью. Как если бы это уже случилось. Пустая квартира. Телефон, который больше не зазвонит. Ожидание, которое никогда не закончится ответом. И это было... невыносимо. Гораздо страшнее, чем любая её собственная боль. Темнота вдруг перестала быть безопасной, потому что в ней появилось понимание: если она сейчас остается здесь — это не просто «уйти». Это оставить их. Тех, кто любил её без условий. Без требований. Без «выбора». Просто потому что она есть. — Кирочка... — голос стал совсем тихим, почти растворяясь. — Ты только береги себя, ладно?.. И в этот момент что-то внутри неё сорвалось. Она не хотела возвращаться, не хотела снова чувствовать. Но остаться... не могла. И в ту же секунду тишина разорвалась. Как будто её выдернули. ****** — Заряд готов! — Отойти! Голоса ворвались одновременно. И вместе с ними — резкая электрическая боль. Как будто само её сознание дернули обратно в тело, которое она уже почти перестала ощущать. — Разряд! Удар. И в этот момент внутри Киры всё словно разлетелось. Темнота больше не была мягкой — она стала рваной, нестабильной, как будто её разрывали на части. — Есть?!.. — Нет, ещё раз! Её не возвращали мягко, ее вытаскивали, с усилием, буквально насильно. Как будто она уже ушла слишком далеко. И каждое новое действие врачей отзывалось внутри как удар. — Заряжаем! — Держим! — Давай! Её сознание металось между этим спокойствием, в которое так хотелось вернуться, и реальностью, которая врывалась слишком резко, слишком больно. — Разряд! Ещё один. И теперь боль стала не только ощущением, она стала присутствием. Грудная клетка сжалась, что-то внутри будто заставили работать снова. — Есть реакция! — Давай, давай, держим! И вместе с этим пришло самое тяжёлое. Осознание того, что она возвращается — и это не ее выбор. Её вытащили. Против ее воли и этого тихого «можно остаться». Обратно — туда, где боль, люди, разговоры, прошлое, чувства. Туда, где придётся жить. Её сознание дернулось ещё раз, резко, как будто не успевало за телом. И последнее, что она почувствовала перед тем, как всё окончательно стало тяжёлым и реальным — это не радость, а глухое, почти отчаянное: «Я не хотела...» Но она уже была здесь. Как будто её резко уронили обратно в тело, которое ей не принадлежало. Грудь сдавливало, дыхание шло с трудом, неровно, будто каждый вдох приходилось буквально проталкивать сквозь что-то вязкое и чужое. Боль теперь ощущалась по-настоящему. Кира не открывала глаза сразу. Не потому что не могла — а потому что где-то на уровне инстинкта чувствовала: если откроет, всё станет окончательно реальным. Но реальность уже была здесь — в глухих звуках, писке аппаратов, в чьих-то голосах. Тело отозвалось первым — слабым, почти незаметным движением пальцев. И этого оказалось достаточно. — Подождите... — чей-то голос, резкий, собранный. — Есть реакция. — Проверяем. — Давление? — Пульс есть, нестабильный, но есть. Слова накладывались друг на друга, но в них уже не было паники — только напряжённая концентрация. И где-то за пределами этого — ещё один звук. Сорвавшийся вдох. ***** Соня не сразу поняла, что изменилось. Она всё ещё стояла, вцепившись в Лину, всё ещё ощущала, как внутри ломается что-то окончательное, необратимое. Но потом произошло едва заметное движение. Настолько, что можно было списать на ошибку, на желание увидеть то, чего нет. Она замерла. — ...подожди... Лина не сразу услышала. — Соня... — Подожди, — уже жёстче, почти резко. И в этот момент из палаты снова донеслось: — Есть пульс! — Держим! И это слово «есть» ударило сильнее, чем всё до этого. Соня резко вырвалась вперёд. — Что происходит?! Её снова попытались остановить, но теперь в этом не было прежней категоричности, потому что ситуация изменилась. — Стабилизируем, подождите, пожалуйста! Но она уже не слышала полностью. Потому что внутри происходило что-то, что невозможно было сразу осознать. Это было чистым шоком и каким-то невероятным облегчением. Лина стояла рядом, не двигаясь. Слова «пульс есть» как будто не доходили до неё сразу, застревали где-то на полпути. — Это... — она попыталась сказать, но голос сорвался. — Это что... Она смотрела на Соню, как будто та должна была объяснить, подтвердить, сделать это реальным. Но Соня сама едва держалась. — Она... — выдохнула она, и голос дрогнул. — Она... И не смогла договорить. ***** Кира медленно открыла глаза. Сначала увидела яркий, режущий свет. Она дёрнулась внутри, но тело не откликнулось так, как должно было. И только потом — чужие незнакомые лица. Она смотрела на них, не понимая, кто это, что это, и где она вообще находится. — Кира... — тихо произнесла Соня. Этот голос что-то внутри тронул, но это не сложилось в узнавание. Она смотрела на Соню так, будто видела впервые. Соня замерла, теперь уже по-другому. — Это нормально, — быстро сказал врач, заметив это. — После такого состояния возможна дезориентация, потеря памяти на короткий период. Но слова почти не доходили. Потому что Кира смотрела и не узнавала. Лина стояла чуть позади, сжимая пальцы так, что они побелели. Она боялась даже подойти ближе. — Она... она нас не помнит?.. — почти шёпотом. — Это временно, — спокойно, но чётко ответил врач. — У пациентки произошла клиническая смерть. Это прозвучало как удар. — Сердце остановилось, — продолжил он. — Нам удалось восстановить ритм. Сейчас состояние тяжёлое, но стабильное. Мы буквально вытащили ее с того света. И за этими почти сухими медицинскими словами стояло одно: она правда умерла. Но теперь... вернулась. Соня медленно опустилась на стул рядом с кроватью, будто ноги больше не держали. Она смотрела на Киру, жадно, почти болезненно, как будто пыталась убедиться, что это реально. — Ты... — голос сорвался. — Ты здесь... Слёзы снова пошли, но теперь это было иначе. С ощущением, будто ты наконец-то освободился после удушья. Лина осторожно, будто боясь спугнуть, подошла ближе. — Кир... — тихо сказала она. Кира перевела взгляд и снова не узнала. Она попыталась что-то сказать. Губы едва шевельнулись, но звука не вышло, только хрип. — Не надо, — сразу мягко сказала Соня, наклоняясь ближе. — Тебе не нужно сейчас говорить. Её голос дрожал, но в нём была осторожность. Как будто одно резкое движение могло всё снова разрушить. Кира долго смотрела на неё, и внутри что-то медленно, очень медленно начинало собираться. Пока без понимания, но с ощущением, что она наконец вернулась. ***** Соня сидела, откинувшись на спинку жёсткого стула, и впервые за последние дни не смотрела в одну точку с тем пустым, выжженным выражением. Сейчас в её взгляде было что-то другое — не спокойствие, нет... скорее, оглушённость. Как будто организм просто не успевал перестроиться — все изменилось слишком резко. Лина сидела рядом, согнувшись, уперев локти в колени, и смотрела в пол. Её пальцы всё ещё слегка подрагивали — уже не от паники, а от того, что напряжение, державшее её столько времени, наконец начало отпускать. Но это отпускание не приносило мгновенного облегчения. Оно было странным, тяжёлым, как после слишком долгого удержания чего-то на пределе. Они долго молчали. Не потому что не хотели говорить — а потому что просто не могли. Слова казались чем-то лишним, ненужным, не способным передать то, что произошло. Всё ещё было слишком... живо в памяти: этот звук, эта тишина, это ощущение, что всё закончилось. И потом — «есть пульс». «Мы буквально вытащили ее с того света». И это действительно было так. Врачи что-то говорили о том, что Кира сильная, и это очень счастливый случай, но все эти слова просто меркли рядом с тем, что они все пережили в действительности. И самое главное — что пережила Кира. Лина резко выдохнула, провела ладонями по лицу, будто пытаясь окончательно проснуться. Но ощущение нереальности не уходило. Она повернула голову к Соне, смотрела на неё несколько секунд, будто собираясь с мыслями. — Она очнулась, Сонь... — сказала она наконец, тихо, почти осторожно. Соня закрыла глаза на секунду, медленно вдохнула, и только потом выдохнула: — Да... И в этом «да» было столько всего, что слова уже не были нужны. Лина покачала головой, коротко, нервно усмехнулась. — Она справилась... — сказала она, уже чуть громче, будто сама себе. — С этим всем... блять, я... Она замолчала, потому что голос предал. — Я не могу поверить, — закончила она тише. И в следующий момент она резко развернулась к Соне и обняла её — сильно, почти с отчаянием, будто ей нужно было за что-то держаться, убедиться, что это всё правда, что это не сон, не ошибка, не временное облегчение перед новым ударом. Соня на секунду замерла, а потом ответила, обняв Лину так же крепко. И впервые за всё это время её тело действительно расслабилось. Не полностью, не до конца — но достаточно, чтобы она смогла по-настоящему выдохнуть. Она уткнулась лбом в плечо Лины, закрыла глаза, и уголки её губ дрогнули в почти незаметной, уставшей, но живой улыбке. — Я надеюсь... — тихо сказала она, почти в её волосы. — Что дальше с ней будет всё в порядке. И потом — уже жёстче, увереннее, как будто это было не просто желание, а решение: — Я больше не допущу такого. Лина ничего не ответила, только сжала её чуть сильнее. Они обе знали, что это правда. И больше такое не повторится. ***** К вечеру в больнице стало тише. Свет в коридорах стал мягче, приглушённее, людей — меньше. Всё будто немного замедлилось, как если бы сама реальность позволила себе выдохнуть после того, что произошло днём. Соня и Лина шли по коридору почти молча. Каждый шаг отдавался внутри странным волнением, которое невозможно было до конца назвать ни страхом, ни надеждой. Они остановились у двери палаты. Соня первой потянулась к ручке, но на мгновение замерла, будто ей нужно было собраться. Лина стояла рядом, напряжённая, с затаённым дыханием. И потом дверь тихо открылась. Кира лежала так же, как и раньше. Только теперь она не была безжизненным телом, ее глаза наконец были открыты, дыхание, хоть и неровное, но было. Она смотрела куда-то в сторону, в пространство, не цепляясь ни за что конкретное. Соня остановилась у входа, как будто боялась подойти слишком быстро, слишком резко. — Кира... — тихо сказала та. Голос Сони был как никогда мягкий, теплый. Кира медленно перевела взгляд на нее. И в этом взгляде сначала все еще не было узнавания. Но наконец, в какой-то момент взгляд Киры зацепился за что-то. За ощущение. Внутри неё очень слабо что-то дрогнуло. Но этого оказалось достаточно, чтобы нарушить эту пустоту. Она продолжала смотреть на Соню, и вдруг в этом взгляде появилось напряжение. Как будто она пыталась что-то вспомнить. И раньше, чем пришла мысль — пришла эмоция. Глаза чуть расширились, дыхание сбилось, и почти сразу в глазах начали собираться слезы. Это было непроизвольно, как реакция тела раньше, чем сознания. Соня замерла. — Кира?.. — уже тише. И вот тогда внутри Киры наконец что-то сложилось. Губы едва заметно дрогнули. — ...Соня?.. — хрипло, почти беззвучно ответила девушка. И в этот момент Соня резко выдохнула, как будто до этого не дышала вообще, и слёзы сорвались сразу, без сдерживания. — Да... — почти шёпотом, но с таким облегчением, что голос снова дрогнул. — Это я.. Ты очнулась... Она сделала шаг ближе, осторожно, будто подходила к чему-то хрупкому. Кира смотрела на неё, и теперь уже не было той пустоты. Было слабое, но живое ощущение того, что этот человек ей очень важен. Лина не выдержала. — Ты живая... — её голос тоже сорвался. Кира перевела взгляд. И снова — сначала ощущение, не такое резкое, как с Соней, более тихое, но не менее теплое. Она смотрела на Лину дольше, будто пытаясь удержать это чувство, не потерять его. — ...Лина... — ещё тише, ещё слабее. Лина резко закрыла рот рукой, как будто пыталась сдержать звук, который рвался наружу. Слёзы потекли сразу. Она подошла ближе, но остановилась, не решаясь коснуться. Соня сидела рядом с Кирой, осторожно взяв её за руку. И на этот раз Кира ответила. Слабо, но сжала в ответ. И в этот момент всё стало окончательно реальным.