REBEL

Малиновка поет, как нищий просит, Где соловей ронял свой серебристый звук. Но тот, чей дух отчаянье уносит, В её простых мотивах слышит сердца стук.

— Пол Лоренс Данбар

_________________________

Пролог. Воспоминания.

Третий курс

      Вообще-то она не из тех, кто подслушивает. Но стоит солнечный субботний день, большинство студентов разбрелись к озеру или по территории, а в библиотеке стоит мёртвая тишина. Поэтому, несмотря на метровую стену из тяжёлых фолиантов, отделяющую их от Гермионы, Паркинсон и Булстроуд слышно совершенно отчётливо.       — ...он несколько раз умолял отца изменить решение, — вздыхает Паркинсон. — Совершенно без толку, разумеется. Когда Драко узнал, что Люциус подкупил совет попечителей, он был в отчаянии. А теперь горько жалеет, что вообще рассказал родителям.       — Тц, я бы сказала, вполне предсказуемо, что мистер Малфой так просто это не оставит. В смысле, условия ведь совершенно неприемлемые. Такое нельзя допускать, Пэнси.       — Я знаю, знаю. Но это не значит, что Драко хочет, чтобы это мерзкое существо погибло.       Лицо Гермионы мгновенно мрачнеет. Она смутно догадывается, о чём идёт этот шёпот. В конце концов, именно она уже несколько недель корпит над древними юридическими трактатами, пытаясь предотвратить худший исход. Похоже, напрасно. От Хагрида пока не было вестей, но слова Паркинсон вызывают у неё дурное предчувствие.       Слышатся шаги, и вскоре голоса однокурсниц совсем затихают. Однако случайно подслушанный обрывок разговора ещё долго не выходит у Гермионы из головы. Она ни за что не может поверить, что Малфой действительно чувствует вину. Скорее уж она ожидала бы, что он станцует на могиле Клювокрыла.

***

      Гермиона слышит, как рыдает Хагрид, и в этот момент замечает на лице Малфоя вызывающую ухмылку. Ей приходится сжать кулаки, чтобы самой не стереть её с его лица.       Как он смеет? Как смеет насмехаться над Хагридом и его горем на глазах у всех, ни капли не стыдясь? Как ему удаётся делать вид, будто его совершенно не волнует, что Макнейр, министерский палач, собирается отрубить Клювокрылу голову?       Она знает больше, потому что не забыла шёпот Паркинсон. Но это знание ничуть не облегчает происходящее и уж тем более не делает его понятнее. Напротив. Она просто не понимает, почему он ведёт себя так отвратительно, если на самом деле жалеет о том, что рассказал отцу об инциденте.       Нет, она действительно его не понимает. Именно из-за него живое существо сейчас должно погибнуть. Всего лишь потому, что он получил царапину. Причём по собственной вине — ведь он просто проигнорировал указания преподавателя. А потом побежал жаловаться папочке, как последний нытик. И вместо того чтобы извиниться за то, во что всё это вылилось, теперь ещё и издевается над происходящим.       — Вы когда-нибудь видели что-то настолько жалкое? — бросает Малфой. — И этот человек должен быть нашим учителем!       Прежде чем Гермиона успевает осознать, что делает, она уже подлетает к нему и со всей силы бьёт его кулаком в лицо. Раздаётся зловещий хруст, Малфой взвизгивает от боли. Когда же она, для верности, ещё и выхватывает палочку, он в ужасе смотрит на неё и поспешно отступает, спотыкаясь, а Крэбб и Гойл бросаются следом за ним.       Конечно, Гарри и Рон в полном восторге от её поступка, но Гермиона не может даже устало улыбнуться. Её мысли заняты Малфоем. Этот лицемер. Этот притворщик. Она ударила его не потому, что он смеялся над Хагридом, а потому, что он — лживый, бесхребетный ублюдок.       Что вообще стоит за этим странным поведением? Что заставило его признаться друзьям, что ему жаль Клювокрыла, если теперь он делает вид перед всеми, будто именно этого и добивался? Почему он пытается убедить людей, что он действительно тот мерзавец, каким его уже считают? Это просто не имеет смысла.

Четвертый курс

      — Они охотятся на маглов, Грейнджер, — лениво тянет Малфой.       В лагере творится всё больший хаос. Крики и характерное жужжание заклинаний сливаются в оглушительный шум. Гул стоит такой, что Гермиона едва разбирает, что шипят друг другу Гарри, Рон и Малфой. До неё долетает слово «грязнокровка».       Взгляд Малфоя вновь скользит к её лицу, и она замирает.       Конечно, она понимает, к чему он клонит, что хочет сказать своими словами. Но, вопреки его высокомерному тону, она вдруг замечает в его глазах какой-то неуловимый отблеск. Во всяком случае, это точно не злорадство. Может быть, страх?       Что бы ни означал этот взгляд, именно из-за него она кладёт руку на плечо Рона, когда тот уже собирается броситься на Малфоя.       — Не обращай внимания, — твёрдо говорит она, утаскивая Рона по тропинке прочь от лагеря.       Та короткая встреча после матча на Чемпионате мира по квиддичу не даёт ей покоя ещё несколько недель. Она уверена: Малфой был далеко не так спокоен, как хотел казаться. И он её предупредил. Она никак не может избавиться от ощущения, что в нём есть нечто большее, чем всё то, что родители внушали ему всю жизнь, но почему-то оставляет эту мысль при себе.

***

      — Ты выглядишь чертовски нелепо, Грейнджер, — бормочет Малфой себе под нос, после чего, прихватив глинтвейн, самодовольно удаляется и вскоре растворяется в толпе.       Гермиона вздыхает и отводит взгляд от его удаляющейся фигуры.       Во-первых, она вовсе не выглядит чертовски нелепо, если судить по реакции половины школы. А во-вторых, он, скорее всего, просто завидует, ведь именно она — спутница Виктора Крама, которым он втайне восхищается. Она это знает, потому что Уизли, Гарри и ей пришлось невольно делить VIP-ложу с Малфоями на Чемпионате мира. Его раздутому эго явно трудно смириться с тем, что всемирно известный игрок в квиддич предпочитает общаться с ней, маглорождённой, а не с наследником Малфоев.       После истории с Клювокрылом в прошлом году она часто размышляла о поведении Малфоя и о том, откуда оно берётся; даже научилась разбирать его колкие замечания, словно сложный рунический текст. Получается пока не идеально, но с каждым разом всё лучше. Поэтому она уверена, что знает причину его колкости: уязвлённая гордость и чудовищная неуверенность в себе. По-хорошему, её это вовсе не должно задевать. Но, как ни странно, задевает.       Она ловит себя на том, что снова ищет его взглядом в толпе — его светлые волосы, серо-штормовые глаза и безупречно сидящую парадную мантию. И вдруг представляет, каково было бы услышать от него комплимент вместо привычной колкости. Хотя бы один раз.       От одной этой мысли сердце предательски замирает. Это за гранью нелепости.

Пятый курс

      Огненный взрыв, затем ещё один, и ещё. Разноцветные искры разлетались вверх, вниз и во все стороны.       Гермиона наблюдает за этим зрелищем, слегка приоткрыв рот. Сначала она даже не знала, что об этом думать, но теперь вынуждена признать: Фред и Джордж в очередной раз превзошли самих себя.       Когда близнецы, сопровождаемые громкими криками и аплодисментами толпы, уносятся прочь на мётлах, а Амбридж едва не взрывается от злости, на губах Гермионы появляется улыбка.       Она позволяет взгляду скользнуть по другим студентам. По изумлённым, восторженным, смеющимся лицам. И затем, можно назвать это совпадением, а можно — судьбой, её взгляд падает на него. Словно сам Мерлин позаботился о том, чтобы она не упустила этот особенный момент; это выражение на его лице.       Малфой прислонился к одной из стен вестибюля, прямо за Амбридж, рядом с остальными членами её отвратительной Инспекционной дружины. Он скрестил руки на груди и смотрит вдаль, туда, где Фред и Джордж уже превратились в две крошечные точки в серых сумерках. Уголки его губ едва заметно приподнимаются.       Если бы за последние годы Гермиона не так часто наблюдала, как он прячет свои чувства, она бы, конечно, ничего не заметила. Но теперь, с её своеобразной «экспертизой», она сразу улавливает это: едва заметный оттенок удовлетворения, а может, даже радости, проступивший в его чертах.       И вдруг он поворачивает голову, и их взгляды встречаются. Они смотрят друг на друга: Гермиона — всё ещё широко улыбаясь, а Малфой — с искрами веселья в глазах и плотно сжатыми губами, словно он изо всех сил старается удержать выражение лица под контролем.       Он так хорош, когда просто остаётся собой, — с лёгкой грустью думает она.       Несколько секунд они не отводят взгляд друг от друга, словно оказавшись в замедленной съёмке, пока вокруг продолжается шум и суета.       Внезапно Малфоя словно пробирает разряд. Он мгновенно надевает привычную маску и, повернувшись к Пэнси, что-то шепчет ей на ухо.

Шестой курс

      — Это полный бред.       — Нет, — упрямо возражает Гарри, качая головой. — Поверь мне, Гермиона, его поведение в «Горбин и Бэркес» было весьма показательно. Он получил Чёрную метку и теперь один из них. Я бы даже поставил свою «Молнию», что он что-то замышляет. Может, ему поручили какое-то задание. Рон говорил…       Гермиона с хлопком захлопывает учебник по трансфигурации и резко оборачивается к Гарри, растянувшемуся на одном из диванов перед камином.       — А я, например, не думаю, что Малфой получил Чёрную метку или что он вообще что-то замышляет. По-моему, это ты зациклился на этом, Гарри. Но раз Рон, в отличие от меня, с тобой согласен, обсуждай это, пожалуйста, с ним. Я занята.       С этими словами она запихивает своё эссе в сумку и вылетает из гостиной, направляясь в библиотеку. Это единственное место, где она может не опасаться наткнуться на Рона с Лавандой, а выносить это ей сейчас ещё тяжелее, чем беспочвенные обвинения Гарри.

***

      — Он ужасно выглядит, — тихо бормочет Гермиона.       — Кто? — спрашивает Джинни, только что усевшаяся рядом с ней за гриффиндорским столом и сразу же раскрывшая Ежедневный пророк.       — Малфой, — со вздохом отвечает она.       Гермиона уже взяла за привычку разглядывать Малфоя за завтраком, потому что в остальное время почти не видит его. В последнее время он всё чаще пропускает занятия и почти перестал появляться в библиотеке. Его любимое место — у солнечного окна в одном из укромных уголков, как раз за стеллажами с пыльными фолиантами по древним рунам. Она знает это, потому что каждый раз проходит мимо, направляясь к своему обычному месту. Но в последние недели каждый её привычный взгляд в ту сторону натыкается лишь на пустой подоконник.       — С каких это пор нас волнует хорёк? — недоумённо спрашивает Джинни, но всё же поднимает голову, чтобы взглянуть в сторону слизеринского стола.       — С тех пор, как он выглядит так, будто Волдеморт стоит у него прямо за спиной, — фыркает Гермиона. Заметив, как Джинни вздрагивает при упоминании имени, она виновато улыбается. — Прости. Похоже, Гарри начинает на меня плохо влиять.       Джинни быстро приходит в себя, усмехается и снова переводит взгляд на Малфоя.       — Ну, его родители — Пожиратели смерти, — замечает она. — Так что ты, наверное, не так уж и ошибаешься. Думаю, летние каникулы у него выдались не из приятных.       — Боюсь, что так, — тихо отвечает Гермиона.       Затем она отводит взгляд от тёмных кругов под глазами Малфоя и его побледневших губ, отодвигает почти нетронутую тарелку и направляется на урок.       Джинни права. Странно, что она вообще переживает за него. Она не хочет этого, но всё равно переживает. И мысль о том, что она ничем не может ему помочь, кажется невыносимой.

***

      — Я просто не могу в это поверить, Гарри!       Гермиона кричит. Она уже и не помнит, когда в последний раз на кого-то кричала. И уж тем более не уверена, что когда-либо кричала на Гарри раньше, но, видимо, всё когда-то бывает впервые.       — О чём ты вообще думал?       — Мерлин, Гермиона, это был несчастный случай, — оправдывается Гарри, в отчаянии поднимая руки. — К тому же он напал первым. Это была самооборона.       — Но именно ты применил против него неизвестное заклинание. Из книги, которая даже не твоя, с какими-то пометками, оставленными неизвестно кем, и мы понятия не имеем, можно ли этому человеку доверять. Ты что, забыл, что случилось с Джинни?       — Да дело не в этом. Малфой что-то замышляет, и у меня есть…       — Да твою ж мать! — выкрикивает Гермиона, даже топнув ногой. — Ты так зациклился на своей теории, что уже не способен трезво мыслить. Малфой — не Волдеморт, Гарри! Он несовершеннолетний ученик, такой же, как мы. Он выглядит ужасно, очевидно напуган и, возможно, ему нужна помощь. А вот что ему точно не нужно, так это однокурсники, которые месяцами его выслеживают из-за беспочвенных подозрений, а в итоге отправляют его в больничное крыло с травмами, угрожающими жизни. Нет, пожалуйста, замолчи. Я больше не хочу сегодня об этом слышать!       Это уже второй раз за несколько недель, когда она в ярости уходит от одного из своих лучших друзей из-за Малфоя. Гермиона никогда бы не подумала, что такое вообще возможно, но вот оно. Гарри заблуждается. И это несправедливо. Она не станет отрицать, что Малфой снаружи — самодовольный, грубый и чаще всего настоящий мерзавец, но он не монстр. Он всего лишь мальчишка с ужасной семьёй.       В ту ночь она меряет шагами пространство перед больничным крылом. Зайти к нему она не может — у неё нет для этого никакого повода, да и он, скорее всего, не обрадовался бы её появлению. Но она всё равно снова и снова шепчет одни и те же слова, словно он мог услышать их сквозь толстые каменные стены: Мне так жаль, мне так жаль, мне так жаль.

Седьмой курс

      Это не просто боль, это совершенно иное состояние существования. Гермиона видела, как применяют Круциатус, читала о нём и пыталась представить, что чувствует человек, на которого накладывают это проклятие. Но всё, что она когда-либо думала, не имеет ничего общего с тем, что она сейчас переживает на мраморном полу роскошной гостиной Малфой-мэнора.       Она корчится и извивается, содрогается и задыхается, хрипит и плачет, тяжело дышит и умоляет. Возможно, она даже обмочилась, но больше этого не чувствует. И она кричит, кричит и кричит, пока ей не кажется, что лёгкие вот-вот разорвутся.       В конце концов всё заканчивается. Сквозь пелену слёз и пота она моргает, пытаясь сфокусировать взгляд.       И видит его.       Это неудивительно. К этому моменту она уже знает, что ошибалась в нём. Точнее, с той самой ночи на Астрономической башне. Он наглядно доказал ей, что её понимание человеческой природы далеко не так безупречно, как ей казалось. Что у логики и интеллекта есть пределы. И что разочарование может причинять почти физическую боль. Не такую, как Круциатус, но всё же.       Глядя на лицо Малфоя, которое снова и снова расплывается перед глазами, она ставит под сомнение всё своё существование.       Возможно, она это заслужила. Возможно, ей даже стоит быть ему благодарной за то, что он открыл ей глаза. Война ещё не окончена. Никто не знает, сколько она продлится и исчезнет ли Волдеморт когда-нибудь окончательно. А значит, сейчас самое время для важного прозрения.       А вывод в данном случае прост: безусловное доверие к добру, наивная вера в то, что любовь и светлая магия способны решить всё, — заблуждение. Стоит только вцепиться в эту надежду — и неизбежно придёт горькое разочарование.       Безоговорочное доверие не тем людям стало причиной гибели родителей Гарри. Из-за него тётя Петуния так жестоко обращалась с ним. Из-за него Дамблдор и Грин-де-Вальд, когда-то друзья и, возможно, даже возлюбленные, стали врагами. Из-за него у родителей Гермионы больше нет дочери. Из-за него Дамблдор покоится в мраморной гробнице, убитый рукой того, кого считал верным союзником. Из-за него Драко Малфой смог провести в школу дюжину Пожирателей смерти.       О, какой же слепой она была?       Вот он стоит перед ней. С совершенно пустым взглядом, таким невозмутимым и бесстрастным, словно они вообще не знают друг друга. Словно она не защищала его перед собственными друзьями. Снова и снова. Годами. Словно она не потратила сотни мыслей, пытаясь заглянуть за его холодный фасад. Словно она не представляла тайком, и не раз, каково было бы привлечь его внимание.       Всё напрасно. Потерянное время.       И когда Беллатриса опускает кинжал к её предплечью, собираясь выжечь на коже то самое слово, которым он годами швырялся в её сторону, в голове у неё мелькает лишь одна мысль:       Урок усвоен.

Год спустя после Битвы

      — Авада Кедавра!       Слова срываются с её губ куда легче, чем она ожидала. Может, дело в страхе — ведь Люциус загнал её в угол? Или просто в стремлении выжить? Нет. Есть нечто большее. Ярость. Ненависть. Отчаяние. Отвращение. И ненасытная жажда мести.       Ярко-зелёная вспышка бьёт ему прямо в грудь, и Люциус падает на месте. Вероятно, ей удалось попасть лишь потому, что он не ожидал Смертельного заклятия. Ни от неё, ни от любого другого члена Ордена. В конце концов, они ведь хорошие, не так ли? Они не используют Тёмную магию, а тем более Непростительные заклятия, верно?       Что ж, эти времена закончились. И вот к чему это приводит.       Гермиона слышит шум других дуэлей. Треск магии, жужжание заклятий и крики. Но когда она медленно подходит ближе и останавливается рядом с Люциусом, весь этот хаос превращается в глухой, монотонный фон. Она смотрит вниз, на его лицо, и глубоко вдыхает.       С тех пор как заклинание сорвалось с её губ, в груди поселился холод. Но, как ни странно, она его не боится. В последнее время он ей даже подходит. В каком-то смысле он даже успокаивает.       Они причинили ей столько боли. Рано или поздно ей пришлось бы начать отвечать. Сегодня вполне подходящий день, чтобы начать.       Она встречает безжизненный взгляд Люциуса и расправляет плечи.       Вот к чему это приводит, снова подумала она.       Он заслужил смерть по множеству причин. Не только потому, что следовал за безумцем и проповедовал его расистскую идеологию, но и потому, что посеял столько разрушений и причинил столько вреда. Потому что превратил собственного сына в монстра. И, конечно же, потому что недооценил её.       А вот она стоит перед ним. Магглорождённая. Грязнокровка, которая, по его мнению, вообще не должна была обладать той магией, с помощью которой только что его убила.       Ну надо же.       Она бросает на мёртвое тело последний презрительный взгляд, разворачивается и спешит на помощь остальным.

Две недели спустя

      Экземпляр Ежедневного пророка, лежащий перед ней на кухонном столе, уже прошёл через столько рук, что весь измят. Это неудивительно, ведь сегодня он на первой полосе. Его первое появление в прессе после Битвы за Хогвартс, и Гермиона невольно задаётся вопросом, где он скрывался весь прошедший год.       На движущейся фотографии он стоит прямо за своей тёткой Беллатрисой с пустым, но зловещим выражением лица. Заголовок гласит: «Младший Малфой унаследовал должность отца в Службе безопасности Министерства магии». Что в переводе означает: «Самый отпетый ублюдок всех времён возобновляет карьеру Пожирателя смерти».       Теперь она ненавидит его по-настоящему.       Дверь открывается, и Гермиона так резко вздрагивает, что ударяется коленом о ножку стола. Хотя с момента её спасения прошло уже девять месяцев, она всё никак не может избавиться от своей нервной настороженности, не говоря уже о кошмарах, которые мучают её ночь за ночью.       — Ты это читала? — раздаётся голос Гарри.       Вероятно, он имеет в виду «Я же говорил», но теперь он не решается сказать это вслух. Как и все, он относится к ней так, будто она из хрусталя. Словно она фестрал с двумя сломанными крыльями. Тёмное существо, увидевшее смерть и не способное от неё убежать.       Она действительно сломлена.       — Я думала, — говорит она, не отрывая взгляда от фотографии Малфоя в газете. Он всё ещё красив, и от этого только хуже. — Пора показать им, что мы всё ещё здесь. Что мы больше не прячемся. Мы прятались достаточно долго. Этому нужно положить конец.       Особенно теперь, когда он тоже больше не скрывается.       Гарри молчит, терпеливо ожидая, что она продолжит.       — У меня есть идеи. Насчёт нового штаба. И я думаю, нам нужно придумать и новое название. Том больше не боится Ордена.       Но она хочет, чтобы её боялись. Потому что это по-прежнему правда: вера в то, что любовь и светлая магия — решение всех проблем, — это чёртова иллюзия. Эта мысль преследует её днём и ночью с тех пор, как ей удалось вырваться из лап Беллатрисы благодаря смелому вмешательству Добби.       — Хорошо. Что ты предлагаешь?       — Движение сопротивления, — тихо произносит она.       Потому что именно этим им теперь и нужно стать, если они хотят выиграть эту войну.       Гермиона больше не хочет быть членом Ордена. Она хочет быть бойцом. Она больше не хочет быть добычей — она хочет быть охотником. Она не хочет защищаться — она хочет нападать. Она не хочет смирения — она хочет восстания.       — Собери остальных. Тогда я скажу, что мы будем делать.