i used to be so super cool

Оскар занимается этим непотребством уже пятнадцать минут. Пятнадцать минут чистой, дистиллированной деградации. Он поправляет воротник рубашки — тот упрямо топорщится, — делает ещё один снимок. Вспышка бьёт по глазам, на сетчатке пляшут зайчики. Нет, не то. Слишком официально, будто он собрался на приём к королю, а не на ужин с боссом и товарищем по команде. Он выключает верхний свет, оставляя только настольную лампу, чтобы создать «загадочные» тени, которые должны, по его задумке, подчеркнуть линию челюсти. Делает ещё один снимок. Опять мимо. Лицо выглядит так, будто он замышляет военное преступление, а не пытается казаться непринуждённым. Он судорожно проводит руками по волосам, взбивая их, делает ещё один снимок. И снова — не то. Недостаточно хорошо. Недостаточно идеально. Недостаточно... что? В какой-то момент Оскара прошибает холодный пот осознания. Он замирает с телефоном в вытянутой руке, глядя на своё отражение в зеркале, и чувствует, как в затылке начинает пульсировать абсурдность происходящего. Это же не он. Оскар Пиастри не тратит четверть часа на то, чтобы запечатлеть свою физиономию под правильным углом. Он не тот парень, который судорожно закатывает рукава именно до середины предплечья, чтобы бицепсы выглядели рельефнее, но при этом будто это не было задумано как что-то намеренное. Он не должен мучиться из-за того, как одна непослушная прядь падает ему на лоб, создавая вид «я только что встал с постели, и я великолепен». Он же Оскар Пиастри, чёрт возьми. Ледяной человек. Робот. Парень, у которого в жилах течёт антифриз вместо крови. Весь интернет уверен, что у него эмоциональный диапазон как у чайной ложки и обычно Оскара это более чем устраивает. Это удобно. Это безопасно. Но сейчас, глядя на свои раскрасневшиеся от усердия уши, он понимает: интернет нагло врал. Видимо, теперь ледяной Оскар официально сдал полномочия этому мелодраматичному подростку, который в данный момент с глухим стоном плюхается на кровать. Пружины матраса сочувственно скрипят. Он открывает галерею и начинает листать сотню — буквально сотню! — одинаковых фотографий. На тридцатом кадре у него начинает дёргаться глаз. На пятидесятом он искренне ненавидит своё лицо. Проходит ещё десять минут. Он изучает каждый пиксель, каждый изгиб своих губ, каждый блик в глазах. Наконец, выбрав ту самую, «единственную», он открывает Instagram. Пальцы предательски дрожат, когда он обрезает фото (чуть левее... нет, так плечо кажется слишком узким), листает фильтры, морщится, понимая, что все они выглядят чертовски глупо и натужно, и в итоге оставляет оригинал. Музыка. Это важно. Нужно что-то, что скажет: «Я крутой и у меня отличный вкус», а не «Я три часа выбирал трек». Он выбирает одну из своих любимых хаус-композиций — бит достаточно энергичный, чтобы скрыть его внутреннюю панику, — и, зажмурившись, нажимает «Опубликовать». Готово. Социальное самоубийство совершено. Оскар откидывается на подушки, бесцельно перебирая пальцами по одеялу. Сердце колотится где-то в горле. Он смотрит в потолок, изучая крошечную трещину в штукатурке. Одна минута. Две минуты. Его хватает ровно на сто двадцать секунд, прежде чем он снова хватает телефон. Боже, какой же я жалкий. Просто пристрелите меня кто-нибудь из гоночного симулятора. Он открывает список просмотров. Список, разумеется, длинный — он звезда Формулы-1, у него миллионы подписчиков, которые готовы лайкнуть даже фотографию его завтрака. Но его взгляд, как самонаводящаяся ракета, сканирует только одну цель. Буквы «L», «A», «N»... Нет. Тот единственный человек, ради которого всё это светопредставление с лампой и бицепсами затевалось, историю не видел. И как раз в тот момент, когда Оскар, преисполненный жгучего стыда и желания удалить аккаунт, собирается заблокировать экран, сверху всплывает уведомление. Личное сообщение. Сердце делает кульбит и больно бьёт под рёбра. Ну конечно. Тот самый ублюдок, из-за которого Оскар превратился в это недоразумение. ЛАНДО: Эй, приятель, только не селфи в зеркале, лол. Серьёзно? 😂 ОСКАР: Заткнись. Тебе вообще не стоило это комментировать. ЛАНДО: Вполне справедливо) ЛАНДО: Просто это... ну, не в твоём стиле, наверное. ЛАНДО: Ты что, пытаешься произвести впечатление на какую-нибудь девушку? ;) Оскар смотрит на экран, и ему кажется, что телефон сейчас расплавится в его руках. «На какую-нибудь девушку?» — издевательски звенит в голове. Если бы Ландо только знал, что эта «девушка» сейчас сидит по ту сторону экрана и строчит свои невыносимо дружеские подколки, он бы, наверное, задохнулся от смеха. — Да, что-то вроде того, — вслух шепчет Оскар, печатая ответ. ОСКАР: Да, что-то вроде того. ЛАНДО: Ну, ты отлично выглядишь, приятель. Прямо огонь. Думаю, у тебя хорошие шансы. Повезёт же кому-то) ОСКАР: Спасибо. Что-то вроде того. Господи, Оскар, ты гений дипломатии. Честно говоря, он и сам не знал, на что рассчитывал. Что Ландо напишет: «О, Оскар, эти тени от лампы так подчеркивают твою мужественность, я немедленно еду к тебе, чтобы сорвать с тебя эту рубашку»? Определенно нет. Но услышать этот чертовски платонический, этот убийственно дружеский комплимент было почти физически больно. «У тебя хорошие шансы». Ну конечно. Шансы вырыть себе яму поглубже и закопаться в ней прямо сейчас. ЛАНДО: Так ты придёшь сегодня вечером на ужин, приятель? Или ты слишком занят подготовкой к свиданию со своей таинственной незнакомкой? И тут Оскара прошибает. Точно. Ужин. Он настолько увлёкся своей ролью влюблённого придурка, что напрочь забыл, ради чего вообще наглаживал эту рубашку. Сегодня они празднуют. Шесть гонок позади, пять побед на команду — результат, от которого у конкурентов в паддоке сводит челюсти. Особенно у Оскара. Четыре победы из пяти. Он чувствует этот укол вины каждый раз, когда ловит взгляд Ландо. Он знает, как сильно Норрис хочет эти кубки. Оскару почти стыдно за свой успех, почти хочется извиниться, но он знает, что Ландо — боец. Ландо никогда бы не принял победу в подарок. Оскар готов отдать ему всё: свою одежду, свои завтраки, своё сердце (которое сейчас подозрительно громко стучит), но не первое место на финише. И Ландо, при всей его любви к шуткам, этого бы не простил. Он быстро печатает ответ, стараясь, чтобы пальцы не соскальзывали с кнопок. ОСКАР: Да, приятель, скоро буду. Увидимся там. Не нервничай. Это просто Ландо. И Зак. Ты видишь их каждый день. Ты видел, как Ландо проливает на себя сок, как он смеётся до икоты, как он морщит нос, когда недоволен настройками. Но всё изменилось. В начале этого года что-то внутри щёлкнуло. Оскар просто посмотрел, как Ландо поправляет шлем, как солнце бликует на его ресницах и его накрыло такой волной желания просто податься вперёд и поцеловать его, что с тех пор «нормальность» покинула чат. Теперь каждое их взаимодействие — это минное поле, где Оскар пытается не подорваться на собственной влюблённости. Оскар с силой качает головой, отгоняя навязчивые мысли о том, как Ландо будет выглядеть в полумраке ресторана. — Соберись, Пиастри, — приказывает он своему отражению. — Это просто ужин. Просто еда. Просто… Ландо. Он встаёт, в последний раз смотрит на злополучное селфи в телефоне и, выругавшись под нос, выходит из комнаты, так и не удалив историю. Шансы у него, видите ли, хорошие. Ну-ну.

***

Когда Оскар подъезжает к небольшому, подчеркнуто фешенебельному ресторану, запрятанному в переулках Лондона, он даже не утруждает себя проверкой времени. Ландо опаздывает. Это такая же константа вселенной, как гравитация или то, что McLaren в этом сезоне чертовски хорош. Ирония в том, что Ландо живет в отеле буквально в паре кварталов отсюда, в то время как Оскар добирался из дома, преодолевая вечерний трафик. Ландо торчит в Британии по делам завода, и Оскар всю неделю балансировал на грани между облегчением и глухим разочарованием, зная, что их графики фатально не совпадают. Он хотел его видеть. Он до дрожи в коленях боялся его видеть. Типичный Оскар Пиастри образца этого года: ходячий парадокс с идеальным гоночным темпом. Он замирает в вестибюле, на мгновение поддавшись искушению подождать Ландо здесь, чтобы войти вместе. Но внутренний голос — тот самый, рассудительный и занудный — тут же ехидно уточняет: И что ты скажешь? Привет, я стоял тут у фикуса десять минут, чтобы мы выглядели как пара на свидании? Нет, это было бы слишком. Слишком прозрачно. Слишком жалко. Оскар выпрямляет спину и решительно направляется вглубь обеденного зала, где за квадратным столом в уединенной зоне уже восседает Зак Браун. — Привет, босс, — негромко произносит Оскар, подходя к боссу со спины. Зак оборачивается, его лицо расплывается в широкой, по-настоящему американской улыбке. Он протягивает руку для крепкого рукопожатия, в котором чувствуется всё одобрение мира. — А, Оскар! Рад тебя видеть. Присаживайся, пожалуйста. Зак жестом указывает на стул напротив и Оскар послушно опускается на него, чувствуя себя отличником на приеме у директора. Следующие несколько минут проходят в обмене профессиональными любезностями. Они обсуждают прижимную силу, деградацию шин и то, как конкуренты начинают нервно курить в сторонке. Оскар отвечает чётко, по делу, сохраняя свое фирменное спокойствие, пока… Пока не появляется Ландо. И, конечно же, этот невозможный человек выглядит так, будто сошёл с обложки журнала, на который Оскар тайно подписался бы под чужим именем. На нём белая рубашка, которая сидит просто вызывающе идеально — она обхватывает его предплечья и грудь так, что игнорировать часы, проведенные Ландо в тренажерном зале, становится физически невозможным. Верхние пуговицы расстегнуты — ровно настолько, чтобы продемонстрировать тонкую золотую цепочку, покоящуюся на острых ключицах. Тёмные брюки сидят низко на бедрах и Оскар внезапно чувствует себя в своей светло-голубой рубашке-поло и брюках цвета хаки как стажер, которого по ошибке пустили в VIP-ложу. Чёрт. Я выгляжу как игрок в гольф на пенсии, а он… он выглядит как грех, — проносится в голове у Оскара. — Ах, Ландо! Наконец-то! Добро пожаловать, садись, — Зак радушно указывает на место справа от себя. Но Ландо — то ли по чистой случайности, то ли в силу своего обычного хаотичного обаяния — полностью игнорирует жест Зака. Он обходит стол и плюхается на стул прямо рядом с Оскаром. Так близко, что Оскар чувствует аромат его парфюма — что-то свежее, с нотками цитруса и чего-то опасно-притягательного. — Привет, Оскар! Как дела? — Ландо лучезарно улыбается и его глаза превращаются в те самые хитрые щёлочки, которые заставляют сердце Оскара пропускать удары. — Всё в порядке, приятель. А ты как? — Оскар надеется, что его голос звучит достаточно ровно, а не как предсмертный хрип. — О, у меня всё просто супер! Зак? — Ландо переключает внимание на босса, и Оскар чувствует мгновенный укол холода от того, что тепло этого взгляда больше не направлено на него. Зак начинает свою торжественную речь. — Парни, спасибо, что пришли. И спасибо за вашу работу. Пять побед из шести… это не просто успех, это доминирование. Вы оба — легенды. Приносят напитки, затем еду. Разговор течет в русле командного духа и стратегии на будущее. Оскар кивает в нужных местах, вставляет уместные реплики, но на самом деле он больше не здесь. Его сознание сузилось до одной единственной точки контакта. Под столом, в тени скатерти, бедро Ландо касается его бедра. Сначала Оскар думает, что это случайность. Сейчас он отодвинется. Но Ландо не отодвигается. Напротив, он, кажется, устраивается поудобнее, еще плотнее прижимаясь своим теплом к ноге Оскара. У Оскара внутри все завязывается в тугой узел. То ли вино слишком быстро ударило в голову, то ли их стулья действительно каким-то магическим образом пододвинулись друг к другу на опасное расстояние. Теперь он не может думать ни о чём другом. Каждый раз, когда Ландо смеётся над шуткой Зака и его тело слегка подается в сторону, Оскар чувствует это движение всем своим существом. Ему становится жарко. На лбу выступает предательская испарина, а воротник поло начинает казаться удавкой. — Оскар? — голос Зака прорезает туман в его голове. Оскар моргает, понимая, что уже секунд десять просто пялится в свою тарелку с нетронутым стейком. — Прости, Зак. Что ты сказал? — Я спрашиваю, ты в порядке? — Зак хмурится, в его взгляде читается искреннее беспокойство. — Ты выглядишь…болезненно. Бледный какой-то. — Да-да, извини, — Оскар судорожно сглатывает. — Всё нормально. Просто неделя была тяжёлая, немного устал. Ландо рядом с ним едва заметно затихает, но ногу не убирает. — Ну, в таком случае, я вас отпускаю, — Зак поднимается, бросая на стол салфетку. — У всех нас был сумасшедший график. Идите, отдыхайте. Берегите себя и хороших выходных. Оскар даже не замечает, как официантка успела унести тарелки. Он вообще не заметил, как Зак расплатился. Всё его внимание было сосредоточено на том, чтобы не выдать себя, когда тепло чужого бедра наконец исчезло, когда они встали из-за стола. Они выходят на ночную лондонскую улицу. Воздух в мае влажный и тяжелый. Оскар лезет в карман за телефоном, уже предвкушая, как окажется дома, закроется в темной комнате и будет долго и мучительно анализировать каждый сантиметр их контакта под столом. Но Ландо останавливает его, коснувшись локтя. — Оск, ты правда устал? — это его «Оск». Мягкое, тягучее, почти интимное. Ландо использует его либо когда он в неописуемом восторге, либо когда собирается втянуть Оскара в какую-нибудь авантюру. Судя по блеску в глазах, сейчас на подходе второй вариант. — Э-э… ну, немного. А что? — Слушай, сегодня же суббота! — Ландо буквально лучится энергией, он пританцовывает на месте. — Давай не будем киснуть. Пойдем в клуб! Потанцуем, выпьем чего-нибудь нормального, кроме этой пафосной минералки. Оскар смотрит на него и чувствует, как его железная воля рассыпается в прах. Меньше всего на свете он хочет сейчас в клуб. Там будет шумно, там будет куча пьяных людей, там будет жарко и душно. Но Ландо смотрит на него так, будто от ответа Оскара зависит судьба чемпионата. Его глаза в свете уличных фонарей кажутся почти черными, глубокими и невыносимо красивыми. Скажи «нет», Оскар. Будь взрослым. Иди спать. — Да ладно, чёрт возьми, пошли. Лицо Ландо озаряется такой вспышкой радости, что Оскар готов пойти за ним хоть в ад, не то что в сомнительное лондонское заведение. — Правда?! — переспрашивает Ландо, будто не веря своему счастью. — Да, почему бы и нет. Нужно же как-то отпраздновать четыре победы, — позволяет себе маленькую шпильку Оскар. — О-о-о, это будет легендарно! — Ландо хлопает его по плечу. — Я знаю одно местечко! Оно тут совсем рядом, буквально пара кварталов! И он срывается с места, почти вприпрыжку направляясь вдоль улицы. Оскар плетётся следом, глядя на его удаляющуюся спину, на то, как белая рубашка обтягивает лопатки. Боже, я так безнадёжно, так по-идиотски в него влюблён. Это просто катастрофа, — думает он, и на его губах против воли появляется слабая, мученическая улыбка.

***

После прогулки по душному ночному городу Ландо внезапно тормозит перед неприметным зданием и делает широкий, театральный жест рукой, едва не задев прохожего. — Та-дам! Мы на месте! — объявляет он с видом фокусника, который только что вытащил из шляпы не кролика, а как минимум кубок конструкторов. На фасаде старого кирпичного дома вызывающе пульсирует ярко-розовая неоновая вывеска. Оскар скептически приподнимает бровь. — Ах, ну наконец-то. Жемчужина лондонской архитектуры. — Ты в восторге? Признайся, ты в восторге! — Ландо начинает тыкать его пальцем в плечо, как заведённый. — Да, Ландо. Я просто вне себя от счастья, — нагло лжёт Оскар, стараясь не выдать, что его личный уровень тревоги только что пробил потолок. — Отлично, погнали! — Ландо хватает его за руку и буквально втаскивает в открывающиеся двери. Внутри Оскара накрывает именно то, чего он так опасался. Густой кисель из басов, мигающие стробоскопы, от которых хочется зажмуриться и толпа людей, которые, кажется, забыли о существовании личного пространства. Но прежде чем Оскар успевает развернуться и дезертировать, тёплая ладонь Ландо смыкается на его запястье. Это прикосновение обжигает сильнее, чем весь этот неон. Ландо тянет его сквозь толпу к барной стойке, ловко лавируя между танцующими. Остановившись у стойки, Ландо принимается заказывать что-то ярко-зеленое и явно взрывоопасное, весело перекрикивая музыку. Оскар же, собрав в кулак остатки благоразумия, заказывает себе обычную газировку с лимоном. Никакого алкоголя, Пиастри. Никакого. Если ты хоть немного захмелеешь, ты либо начнешь цитировать ему телеметрию с Гран-при Майами, либо — что гораздо хуже — расскажешь, какой у него красивый профиль в этом розовом свету. И то, и другое — социальная смерть. Он прислоняется к стойке, стараясь выглядеть непринужденно и наблюдает за тем, как Ландо, прикусив губу, ждёт свой коктейль. Музыка вибрирует в груди, и Оскар чувствует, что эта ночь будет либо самым лучшим, либо самым разрушительным событием в его жизни.

***

Ночь неслась мимо в слепящих вспышках неона, оглушительных басах и рваных движениях толпы. Оскар окончательно потерял ориентацию в пространстве, но его внутренний радар, настроенный исключительно на одну частоту, сработал безотказно. Он быстро обвёл взглядом зал и — ну конечно — обнаружил Ландо у бара. Судя по выражению лица Норриса и тому, как он изучал содержимое своего стакана, это был уже пятый напиток. Или шестой. Кто их считает, когда мир вокруг начинает приятно вибрировать? Отлично, Пиастри, это определенно закончится либо международным скандалом, либо тем, что я буду отскабливать его от асфальта, — меланхолично подумал Оскар. Ландо, словно почувствовав на себе взгляд, резко повернул голову. Его глаза, подернутые хмельной дымкой, на мгновение сфокусировались на Оскаре. Лицо расплылось в самой широкой и нелепой улыбке, которую Оскар когда-либо видел. Ландо энергично замахал рукой, едва не сбив соседа по барной стойке, и, спотыкаясь на ровном месте, направился в сторону Оскара — туда, где тот «танцевал». Ну, то есть стоял со стаканом газировки и едва заметно покачивал плечом, стараясь слиться с интерьером. — Эй, приятель, ты как? Живой? — Оскар перехватил его за локоть, когда Ландо предпринял попытку опасно накрениться влево. — Да, чувак! Я в полнейшем порядке! — Ландо выкрикнул это прямо Оскару в ухо, обдав его запахом чего-то цитрусово-алкогольного. — Просто… почему ты не танцуешь? Это же преступление! — Я танцую, Ландо. Это мой максимум. Внутренний ритм, все дела. — Пффф! Нет! Ты просто стоишь здесь как картонная фигура в фан-зоне! — Это всё, на что ты сможешь рассчитывать от меня сегодня в плане хореографии, приятель. Мой лимит движений исчерпан на прогревочном круге. — О, правда? — Ландо прищурился и в этом затуманенном взгляде Оскар прочитал приговор. Это был тот самый взгляд, за которым обычно следуют самые деструктивные идеи в истории McLaren. Прежде чем Оскар успел просчитать пути отхода, Ландо с грохотом поставил свой напиток на ближайшую горизонтальную поверхность и мертвой хваткой вцепился в его ладони. Он начал дёргать Оскара на себя, заставляя двигаться в такт какому-то невыносимо привязчивому поп-хиту. Оскар закатил глаза так сильно, что едва не увидел собственную черепную коробку изнутри, но Ландо это только раззадорило. Он сократил дистанцию, бесцеремонно обхватил Оскара за спину и по-хозяйски положил ладонь ему на лопатку. Кровь мгновенно ударила Оскару в голову. Он чувствовал, как его щёки превращаются в два раскалённых сигнальных огня. Ландо, конечно же, это заметил. Он заглянул Оскару в лицо с видом победителя, не переставая двигаться в такт. — Ты идиот, — выдохнул Оскар, снова пытаясь спрятаться за привычным сарказмом. Свободную руку деть было решительно некуда, и, повинуясь какому-то коллективному бессознательному, он положил её на талию Ландо. Зашибись. Теперь мы танцуем вальс в лондонском клубе под ремикс на Дуа Липу. Если нас кто-то снимет, интернет взорвется через три, две, одну... Оскар чувствовал под ладонью тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, и это ощущение было слишком реальным, слишком физическим. Ландо продолжал ухмыляться, увлекая его в этот странный, неуклюжий танец. При таком раскладе Норрису пришлось бы приложить титанические усилия, чтобы не смотреть на Оскара, но он и не пытался. Он смотрел прямо в глаза, в упор, так близко, что Оскару казалось — еще секунда и он просто расплавится прямо на этом липком танцполе. Взгляд Оскара предательски соскальзывал вниз. Губы Ландо. Они были розовыми от коктейлей, влажными и какими-то чересчур… манящими. Круглыми, мягкими. Нет! Назад к бровям! К ресницам! К ужасному розовому неону на стене! Куда угодно, только не туда! — орал его внутренний голос, пока сердце выбивало чечётку об рёбра. Они продержались так несколько минут, пока вестибулярный аппарат Ландо окончательно не подал в отставку. Он начал шататься настолько эпично, что возник риск коллективного падения. И хотя перспектива того, что Ландо рухнет прямо на него, была пугающе заманчивой, Оскар понимал: это плохой сценарий. Он наклонился к самому уху Ландо, чувствуя кожей его сбивчивое дыхание: — Дружище, мне кажется, твоя карета превращается в тыкву. Тебе пора домой. — Нет! Всё… всё под контролем! — Ландо попытался сделать изящный пируэт, но едва не впечатался в бармена. — Дружище. Если бы я тебя сейчас не держал за поясницу, ты бы уже изучал текстуру этого пола лицом. — Ну так… просто продолжай держаться за меня, — пробормотал Ландо, улыбаясь так обезоруживающе, что у Оскара на мгновение перехватило дыхание. — Не отпускай, и я не упаду. Оскару хотелось взвыть. Он понятия не имел, как сильно ему хотелось бы никогда не отпускать этого пьяного придурка, но остатки здравого смысла всё еще функционировали. — Пошли, герой. Давай, двигай ногами. — Но я же до ресторана дошёл пешком… это было так долго… я больше не могу, — захныкал Ландо, внезапно превратившись в капризную пятилетку, которой не купили мороженое. — Мы просто дойдём до парковки у ресторана, и я отвезу тебя в отель, — Оскар старался говорить максимально спокойным, гоночным голосом. — Мой герой… — выдохнул Ландо и, совершенно не заботясь о личных границах, на секунду уткнулся лицом в плечо Оскара. В животе у Пиастри всё скрутило в такой тугой узел, что стало трудно дышать. Это было глупо, это было по-детски, но это было самое искреннее и болезненное «люблю», которое он когда-либо чувствовал.

***

Обратный путь до отеля превратился в спецоперацию по спасению рядового Норриса. Оскар практически тащил его на себе, отчаянно балансируя и следя за тем, чтобы Ландо не встретился лицом с тротуаром — еще один шрам на носу явно не входил в планы команды. Дойдя до машины, Оскар сам открыл пассажирскую дверь. Не столько из джентльменских побуждений (хотя кого он обманывал?), сколько из страха, что Ландо в попытке нащупать ручку снесёт зеркало соседнему Бентли. Оскар усадил его, пристегнул — пальцы коснулись груди Ландо, он заставил себя не смотреть на то, как вздымается его рубашка, — и сел за руль. Поездка была относительно мирной. Оскар вёл машину плавно, прислушиваясь к невнятному бормотанию Ландо, которое должно было служить навигацией. В какой-то момент, на светофоре, Оскар бросил взгляд вправо и… замер. Его левая рука, привыкшая к определенным жестам во время вождения, сейчас совершенно не джентльменски покоилась на бедре Ландо. Короткие пальцы нежно обхватывали колено. Как? Когда это произошло? Оскар почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он медленно, стараясь не привлекать внимания, начал убирать руку, чтобы переложить её на рычаг передач. В этот момент Ландо издал негромкий звук — что-то среднее между вздохом и тихим стоном разочарования от потери тепла. Оскар едва не вывернул руль в кювет. Так, Пиастри. Сосредоточься на дороге. Не на звуках, которые издает твой напарник. Не на том, какое у него мягкое бедро. Просто. Веди. Машину. Наконец, они припарковались у отеля. — Всё, приятель, приехали. Выгружайся. — Нет, ты уже достаточно сделал… я сам… я профессиональный атлет… — Ландо начал мучительно сражаться с дверной ручкой, будто это был сложнейший головоломный механизм. — О боги, Ландо, — Оскар вздохнул, выходя из машины. — Давай помогу, пока ты не выломал дверь. Он выудил Ландо из салона, практически принимая его вес на себя. — Мне кажется… — Ландо икнул, — я немного перебрал. Совсем чуть-чуть. — Правда? С чего такие выводы? Неужели по тому, что ты не можешь попасть ногой в дверной проём? — Оскар иронично приподнял бровь, но его взгляд, полный нескрываемой нежности, выдавал его с потрохами. — Иногда я забываю… — Ландо снова икнул, привалившись к плечу Оскара. — Иногда я забываю, что я слабоват на алкоголь. — Ага, заметно. Глупость какая-то, — Оскар усмехнулся, поудобнее перехватывая его за талию. — Пошли, детка. Время замерло. Воздух между ними, казалось, превратился в густой сироп. Оскар почувствовал, как его сердце просто остановилось, а потом пустилось в галоп. — Э-э… приятель. Прости. Я… я не знаю, что это было. Сбой системы. — Лицо Оскара мгновенно приобрело цвет спелого томата. Он начал потеть, чувствуя, как рубашка липнет к спине. Он никогда в жизни никого так не называл. Это не было частью его лексикона. Это было что-то из подсознания, что-то, что копилось там месяцами, питаемое бесконечными мечтами и подавленным желанием. Вино? Усталость? Оговорка по Фрейду? Да это был целый манифест по Фрейду. К его величайшему облегчению, Ландо просто залился смехом. — Ах, приятель! Детка ! Мило-то как! Впервые слышу от тебя такое. А я-то думал, что это я пьяный! Оскар выдохнул, чувствуя, как к нему возвращается способность дышать. Ландо не принял это всерьез. Ландо не заметил за этой «шуткой» бездны отчаяния. Это была просто нелепая ошибка. Оговорка. Наверное.

***

На то, чтобы поднять Ландо в его номер, ушло примерно на пятнадцать минут больше, чем планировалось — в основном потому, что Ландо внезапно обрел грацию новорожденного жирафа на льду. Но в конце концов они добрались. Как только порог был пересечен, Ландо просто выключился из вертикального режима и рухнул на кровать, даже не потрудившись снять кроссовки. Оскар стоял в дверях, чувствуя, как по спине стекает капля пота, а сердце пытается пробить рёбра. — Ну что ж, дружище, миссия выполнена. Если тебе больше ничего не нужно, я, пожалуй, пойду. Сил моих больше нет. До встречи, — выдохнул Оскар, уже хватаясь за ручку двери, спасаясь от этого слишком уютного, слишком интимного полумрака номера. Но Ландо вдруг зашевелился. Он перекатился на бок, а потом рывком сел, глядя на Оскара снизу вверх. — Почему бы тебе не остаться на пару минут? Мы могли бы… немного поговорить. Если бы Оскар не знал его лучше, он бы поклялся, что Ландо сейчас буквально дуется. Нижняя губа чуть выпячена, взгляд исподлобья — это было так нечестно, что Оскар почувствовал, как его воля, и без того хрупкая, рассыпается в прах. Кто он такой, чтобы отказывать Ландо Норрису, когда тот просит внимания? Просто человек, чей пульс сейчас зашкаливает за 180 в состоянии покоя. — Да ладно, приятель, как хочешь, — Оскар постарался придать голосу максимум безразличия, хотя внутри всё вибрировало. Он прошёл вглубь комнаты и сел на край кровати, стараясь оставить между ними хотя бы символическое пространство. — О чём ты хотел поговорить? Ландо молчал. Он смотрел на свои руки, и Оскар видел, как на его лице борется хмель и какая-то глубокая, почти детская нерешительность. Наконец, он выдавил: — Почему я не могу… э-э… Оск, ты думаешь, я плохой водитель? Оскар ожидал чего угодно — жалоб на музыку в клубе, обсуждения планов на отпуск, — но только не этого. Взгляд Ландо был таким уязвимым, таким пугающе хрупким, что Оскару показалось: если он сейчас дыхнет не в ту сторону, Норрис просто рассыплется на части прямо на этих отельных простынях. — Нет, Ландо, конечно же, нет! Что за бред? — Оскар подался вперед, забыв о дистанции. — Ты — победитель гонок Формулы-1. Ты — претендент на титул. Ты, черт возьми, Ландо Норрис! Весь паддок спит и видит, как бы тебя обойти. Ландо тяжело сглотнул и полностью отвернулся, глядя в стену. Его голос стал тихим и каким-то надтреснутым: — Но почему тогда я не могу тебя победить? У нас одинаковые машины, одинаковые настройки… всё одинаковое. Почему ты постоянно выигрываешь, а я… я просто смотрю на твой задний спойлер? Это было больно. Со стороны эта попытка выудить комплимент могла показаться жалкой или смешной — эдакий кризис суперзвезды после пары лишних шотов. Но Оскар был влюблён. Он был влюблён настолько безнадёжно, что у него не возникло ни тени насмешки — только дикое, первобытное желание защитить, укутать, доказать, что Ландо — это центр его личной вселенной. — Ландо, посмотри на меня, — шепнул Оскар. Его голос стал мягким, липким от нежности, которую он больше не мог сдерживать. Он потянулся и двумя пальцами осторожно обхватил подбородок Ландо, заставляя его повернуть голову. Кожа была теплой, колючей от легкой щетины, и это касание прошило Оскара током до самых кончиков пальцев. Это было слишком интимно. Слишком «не-по-дружески». Оскар пообещал себе, что впадет в панику из-за этого жеста позже, завтра, в одиночестве. А пока… — У тебя еще будут миллионы шансов, хорошо? — Оскар чуть заметно улыбнулся. — Последние гонки — это просто стечение обстоятельств. Не твой звездный час, бывает. К тому же, я не робот, я не выигрываю всё подряд. Я не победил в Японии, и уж точно не победил в Австралии. Помнишь? — он попытался пошутить, и это сработало: уголок губ Ландо дрогнул. — Да уж, Австралия была эпичной… Чёрт, прости. Я тут совсем раскис, несу какую-то чушь, — Ландо отвел взгляд, его плечи чуть расслабились, но в глазах всё еще плескалась эта странная, пьяная грусть. — Эй, не бери в голову, — Оскар набрался смелости и положил руку на плечо Ландо. Ладонь сама собой сжалась, чувствуя твердость мышц. — Ты можешь говорить со мной о чем угодно и когда угодно. Ты же знаешь. Ландо посмотрел на него. Тепло, сдержанно, но как-то… иначе. Они замерли. Оскар тонул в его глазах. Он врал себе, что изучает эмоциональное состояние напарника, что ищет признаки депрессии. На самом деле он просто впитывал каждую искорку в его зрачках, каждую ресничку. Он просто думал о том, какой Ландо красивый. Невыносимо, несправедливо красивый. Секунды растягивались, становясь вязкими, как патока. Оскар вдруг осознал, что расстояние между их лицами сократилось. Ландо не отодвинулся. Напротив, он медленно, почти неуловимо, подался вперёд. Оскар почувствовал, как его рука на чужом плече судорожно сжалась. Он затаил дыхание, боясь спугнуть этот момент. Ландо искал одобрения. Его взгляд метался от глаз Оскара к его губам и обратно. И Оскар дал это одобрение — он не отстранился, он замер, позволяя всему случиться. И это случилось. Поцелуй сначала был почти невесомым, как случайное касание крыльев бабочки. Но в ту секунду, когда их губы соприкоснулись по-настоящему, у Оскара в голове взорвался сверхновый болид. Это не было похоже на то, что он себе представлял в своих жалких фантазиях по ночам. Это было… слишком охуенно. Мир перестал существовать. Исчез отель, исчезла Формула-1, исчезли все страхи. Было только тепло губ Ландо, вкус того самого цитрусового коктейля и невероятное, сводящее с ума ощущение мягкости. Оскар чувствовал, как внутри него рушатся все плотины. Если это сон, то он официально отказывается просыпаться. Он чувствовал, как пальцы Ландо слегка коснулись его шеи и это короткое движение вызвало такой разряд эйфории, что у Оскара подкосились бы ноги, если бы он не сидел. Это было чистое, концентрированное блаженство — наконец-то коснуться того, о ком он мечтал до боли в груди. Но поцелуй, длившийся всего несколько мгновений, прекратился. Ландо отстранился. Оскар сидел, боясь пошевелиться, с выражением лица человека, который только что увидел Бога и не знает, нужно ли ему креститься или звать на помощь. Он смотрел на Ландо, ожидая чего угодно — продолжения, смеха, признания… Ландо смотрел на него. Сначала нежно. Сладко. Так, будто он тоже только что нашел смысл жизни. Но вдруг его глаза расширились. В них промелькнуло замешательство, потом — ледяное осознание, и, наконец, чистый, незамутненный ужас. Он побледнел за долю секунды. Хмель выветрился, оставив после себя только голую панику. — О боже, я… э-э… — Ландо затрясся, — Мне нужно в туалет! Срочно! Он подскочил, едва не запутавшись в собственных ногах и бросился в ванную, захлопнув дверь с таким грохотом, будто за ним гнались все демоны ада. Оскар остался сидеть на кровати. Один. В тишине, нарушаемой только бешеным стуком его собственного сердца. Так, ладно. Это было… информативно. Он излил душу, поцеловал меня так, что у меня искры из глаз посыпались, а потом убежал прятаться за фаянсовым другом. Отличный сценарий, Оскар. Просто десять из десяти. Ему казалось, что это какая-то извращенная симуляция, созданная, чтобы довести его до нервного срыва. И, кажется, разработчики преуспели. Ноги сами понесли его к двери ванной. Он встал перед ней, глядя на белое полотно, и не знал, что делать — выбивать её или ползти прочь. Он осторожно постучал. Тишина. — Ландо, приятель… ты там в порядке? — Д-да… я в порядке! — голос Ландо из-за двери звучал так, будто он только что пробежал марафон и одновременно борется с приступом астмы. — Всё хорошо! — Ландо, почему бы тебе не выйти? Давай… давай просто поговорим об этом? Оскар врал. Он не хотел говорить. Он хотел затащить Ландо обратно на кровать и продолжить то, что они начали. Но он также видел, как Ландо напуган, и это разрывало его на части. Наступила пауза. Долгая. Мучительная. — Тебе пора идти, Оск, — голос Ландо стал сухим и быстрым, как пулеметная очередь. — Уже поздно. У меня… у меня ранний рейс. Мне нужно поспать. Спасибо, что подвёз. Пока. — Э-э… всегда пожалуйста. Ты уверен, что с тобой всё точно хорошо? — Оскар прижался лбом к двери, чувствуя себя последним идиотом. — Да! Да, всё отлично! Просто… уходи. Увидимся. Оскару хотелось выть от этой несправедливости, но он не мог оставаться там, где его так явно выставляли за дверь. — Пока, Ландо. Как он доехал до дома — загадка. Оскар не помнил ни одного поворота, ни одного светофора. Его тело функционировало на автопилоте, пока мозг бесконечно прокручивал те несколько секунд на кровати. Вкус его губ. Запах. Дрожь. Дома всё продолжилось в том же ритме: душ, зубы, пижама. И вот он — финал. Оскар лежит в постели, один на один со своими мыслями. Самое страшное место во вселенной. Он ворочался, сбивая простыни в комья. Перед глазами стояло лицо Ландо — бледное, охваченное паникой. Что я сделал? Это я виноват? Это из-за того, что я держал его за подбородок? Я его спровоцировал? Он был пьян, он не соображал… Господи, я просто воспользовался состоянием своего напарника. Чувство вины начало душить его. Если он не мог уснуть раньше, то теперь это стало физически невозможно. Рука сама потянулась к телефону. Единственный закрепленный контакт. Оскар: Привет, дружище. Ты в порядке? Слушай, извини за то, что случилось сегодня вечером. Три минуты тишины. Вечность. Оскар: Ландо? Прости, я не хотел на тебя давить или к чему-то подталкивать. Я просто хотел тебя утешить, правда. Всё окей? Прошло восемь минут. Оскар чувствовал, как у него начинает дёргаться глаз. Он открыл чат снова. Оскар: Мне очень жаль. Пожалуйста, ответь, я места не нахожу. Ты выглядел неважно, когда я уходил. Волнуюсь за тебя. В голову лезли кошмары. Ландо много выпил. А вдруг он упал? Вдруг ему стало плохо, и рядом никого нет? А он ушёл. Бросил его там одного в этом дурацком номере. Оскар почувствовал, что если сейчас не услышит его голос, он просто поедет обратно в отель и выломает дверь. Он открыл приложение для звонков. ЗВОНОК: ЛАНДО. Гудки… длинные, мучительные, отдающиеся в висках. Один, второй, третий… На пятом кто-то поднял трубку. Сердце Оскара сделало сальто. — Алло? Ландо? Ты слышишь меня? Ландо! В трубке раздался какой-то шорох, короткий писк, а потом — резкий сигнал отбоя. Тишина. Оскар медленно опустил телефон на одеяло. Ну, по крайней мере, он поднял трубку. Значит, живой. Значит, руки работают. Это было лучшее, на что он мог рассчитывать этой ночью. Оскар закрыл глаза, чувствуя, как на него наваливается свинцовая усталость, и наконец провалился в тяжелый, беспокойный сон, где ему всё еще чудился вкус цитруса и мягкость чужих губ.

***

— Ты такой идеальный… просто чертовски идеальный, — голос Оскара звучит как скрежет гравия под колесами на низкой скорости, хриплый и сорванный. Он нежно, едва касаясь, поглаживает одну из тех непослушных тонких прядей, что вечно обрамляют лицо Ландо, создавая этот его вид вечного беспорядка. Оскар растянулся на подушках своей гостиничной кровати, чувствуя себя так, словно его кости превратились в теплую патоку. Ландо сидит между его бёдер — Оскар чувствует вес его тела, его живое присутствие, — крепко обхватив бока Пиастри. Голова Норриса покоится в уютном изгибе шеи Оскара, и его горячее дыхание обжигает кожу с каждым вдохом. Они оба дышат тяжело, рвано, комната пропитана этим липким, сладким осадком после эрогенного возбуждения, когда мир вокруг перестает существовать, сужаясь до размеров одной постели. Оскар почти уверен, что это рай. Наверное, он умер где-то над Альпами по пути в Италию, самолет развалился в воздухе, а он даже не заметил, потому что сейчас он парит. Единственное, что удерживает его от того, чтобы окончательно улететь в стратосферу — это приятная тяжесть парня, лежащего на нем сверху. Ландо тёплый, он пахнет отелем, адреналином и чем-то, что принадлежит только ему. Оскар закрывает глаза, желая, чтобы этот момент длился вечно… Но рай оказывается на редкость шумным местом. Его задумчивость, его блаженное парение прерывает звук. Странный. Повторяющийся. Громкий и пронзительный, как крик чайки, застрявшей в турбине. Он похож на сирену, на срабатывание таймера в адской кухне или… Оскар резко открывает глаза. Потолок. Белый, стерильный потолок гостиничного номера в Имоле. Это его будильник. Оскар издаёт звук, средний между стоном раненого зверя и проклятием, и грубо проводит ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки видения. Он нащупывает телефон на тумбочке и резким движением выключает этот цифровой кошмар. Только тогда до его сонного мозга начинает доходить вся масштабность катастрофы. Ему снился сон. Ну, технически это не редкость, людям снятся сны. Но это был сон… специфического характера. Эротического, если называть вещи своими именами. Оскару никогда раньше не снилось ничего подобного. Он всегда считал себя человеком сдержанным, чьё подсознание даже ночью занято анализом графиков телеметрии. Но, видимо, всё бывает в первый раз, верно? И — какая неожиданность! — Ландо был в этом сне не просто статистом. Он был главным героем, антагонистом и любовным интересом в одном лице. Ладно, Пиастри, это делает ситуацию не просто необычной, а официально критической. Возможно, дело в том, что Ландо в последнее время занимает в его голове больше места, чем стратегия на гонку. И нет, дело не только в тоске (хотя, кого он обманывает, он тоскует как брошенный лабрадор), а в зудящем, выматывающем беспокойстве. Оскар ничего не слышал от Ландо с той самой ночи в отеле. Прошло всего несколько дней, но в их мире, где сообщения летают чаще, чем болиды по трассе, это ощущалось как ледниковый период. Оскар честно пытался. Он писал ему в WhatsApp, он звонил (и слушал эти издевательски долгие гудки), он заваливал его директ в Instagram и, кажется, в порыве отчаяния даже отправил пару писем на электронную почту, которые теперь выглядели как официальные запросы в техподдержку его разбитого сердца. Он никогда в этом не признается под пытками, но он всерьез подумывал нанять почтового голубя или отправить сигнальный огонь из окна своего номера. Оскар просто хочет всё исправить. Он хочет перемотать кассету к той субботе и нажать «стоп» до того, как всё пошло прахом. Что бы ни напугало Ландо, что бы заставило его запереться в ванной и выставить Оскара за дверь — Пиастри готов был расшибиться в лепёшку, чтобы загладить вину. Если бы он только знал, в чем именно она заключается! Неужели тот поцелуй был настолько… не тем? Или дело в том, что он назвал его деткой? Боже, Оскар чувствует себя хуже, чем гонщик, вылетевший в первом повороте по собственной глупости. Все его попытки выйти на связь были проигнорированы с хирургической точностью. И каждый «неответ», каждое «прочитано» без ответа лишь подтверждали его интуитивную догадку: он всё испортил. Он причинил Ландо какую-то невообразимую боль или дискомфорт, за которые тот не сможет его простить. И что самое паршивое — Оскар даже не до конца понимает суть своего преступления. Может ли он быть ещё более жалким? Стендап-комик внутри него уже вовсю аплодирует этому эпичному провалу. Но, как бы там ни было, сегодня наступил четверг. День расплаты. Начало гоночного уик-энда, натиск СМИ, интервью, где нужно улыбаться и делать вид, что ты — всё тот же Айсмен, а не комок нервов в белой рубашке. У него назначена встреча с Заком, инженерами и всей командой. И, конечно же, там будет Ландо. Человек из его сна. Человек, который его игнорирует. Оскар с трудом отрывает себя от кровати, которая всё еще хранит фантомное тепло из его сновидения. Он идет в ванную и включает прохладный душ, надеясь, что ледяная вода остановит постыдную реакцию его организма на собственные фантазии. Это, к счастью, срабатывает, хотя на душе по-прежнему паршиво. Вернувшись в комнату, он начинает копаться в чемодане в поисках брони. Он достает простые черные шорты и свою любимую белую рубашку. Он убеждает себя, что выбрал её случайно. Точно не потому, что она идеально сидит на плечах и выигрышно подчеркивает руки. Абсолютно точно не для того, чтобы Ландо хоть на секунду пожалел о своем игноре. Оскар застёгивает пуговицы, бросает последний взгляд в зеркало — спокойствие, Пиастри, ты просто идешь работать — и отправляется на встречу, чувствуя себя так, словно выходит на беговую дорожку, которая уже разогнана до максимума.

***

Комната для совещаний в моторхоуме — это не вершина архитектурной мысли, а скорее испытание для клаустрофобов: тесное пространство, в центре которого доминирует круглый стол, окруженный офисными стульями. Оскар приходит пугающе рано, надеясь, что лишние десять минут в тишине помогут ему собрать по кусочкам своё самообладание. К нему лениво присоединяются несколько инженеров и стратегов, шурша бумагами и планшетами. Один за другим вваливаются остальные члены команды, а Зак появляется ровно за секунду до начала. Но прямо перед тем, как Браун открывает рот, дверь со скрипом поддается и в комнату буквально вваливается Ландо. Он весь красный, взъерошенный, грудь ходит ходуном — явно бежал по паддоку так, словно на кону был поул, лишь бы не опоздать. Оскар замирает, и в его мозгу что-то с щелчком встаёт на место. Это дежавю, только с привкусом утреннего позора. Именно так Ландо выглядел в его сне: раскрасневшийся от смущения, задыхающийся, с этим видом совершенно измотанного человека, который только что прошёл через эмоциональную мясорубку. Оскар тяжело сглатывает, чувствуя, как воротник рубашки становится слишком тесным. Ему нельзя, просто физически запрещено думать об этом сне сейчас, когда вокруг инженеры обсуждают аэродинамику. Его внутренняя паника, должно быть, просочилась наружу через поры кожи, потому что Том, его гоночный инженер, сидящий по правую руку, подозрительно косится на него. — Ты в порядке, Пиастри? У тебя лицо такое, будто ты забыл затормозить перед Тамбурелло, — негромко спрашивает он. — О, э-э... Да. Да, я в полном порядке, Том, — заверяет Оскар, стараясь придать лицу свое фирменное выражение «я — кирпич». Том неуверенно прищуривается, глядя на него, как на неисправный датчик давления, но он парень понимающий и никогда не давит, если пилот не готов изливать душу. — Хорошо, приятель, просто хотел убедиться, что ты не перегрелся. Ландо тем временем плюхается на единственное свободное место. Разумеется, оно находится прямо напротив Оскара. Вселенная явно обладает специфическим чувством юмора и сегодня она решила отыграться на Оскаре по полной. Зак наконец-то начинает вещать, рассуждая о стратегиях, скоростях, деградации шин и бог весть о чем еще. Оскар честно пытается вникать, но его внимание рассыпается. Он прилагает титанические усилия, чтобы не смотреть на Ландо. Но это как пытаться не думать о розовом слоне, когда этот слон сидит напротив тебя в командной форме и тяжело дышит. Он чувствует на себе пристальный, почти жгучий взгляд Норриса. Оскар не выдерживает и украдкой бросает взгляд. Ландо смотрит прямо на него. Секунда неловкого зрительного контакта — и они оба синхронно, как по команде, отводят глаза, изучая текстуру стола. Это повторяется еще раз. И еще. Господи, мы ведем себя как два неловких тринадцатилетних подростка, которые поссорились из-за приставки на школьной перемене, — думает Оскар, и внутри него просыпается злая ирония. Это же смешно. Им за двадцать, они пилотируют самые быстрые машины в мире, они должны уметь сесть и просто поговорить ртом, но вместо этого они играют в гляделки и прятки. Оскар уже выстроил в голове план: как только Зак замолчит, он перехватит Ландо у выхода, зажмёт в углу и заставит его наконец заговорить. Но как только Зак произносит финальное «удачи, ребята», Ландо срабатывает на опережение. С невероятной, почти сверхъестественной скоростью он вскакивает и выметается из комнаты, прежде чем Оскар успевает даже отодвинуть стул. План рассыпался в пыль. Что ему оставалось делать? Бежать за ним по паддоку с криками «поцелуй меня снова»? Нет, Оскар еще не окончательно растерял свое достоинство. По крайней мере, он тешит себя этой иллюзией. Было девять вечера, когда Оскар закончил весь этот обязательный марафон: бесконечные автографы, сухие ответы прессе, участие в съемке какого-то идиотского тренда в TikTok, где ему пришлось трижды переснимать «невозмутимое лицо». Вернувшись в отель, он понял, что не может даже сесть спокойно. Мысли роились, жалили, не давали дышать. Ему нужно было еще одно мнение. Взгляд со стороны на эту… ситуацию. И он обратился к единственному человеку, который знал изнанку этого цирка и всегда давал советы по делу. Хотя этот конкретный вопрос выходил далеко за рамки гоночной трассы. ЗВОНОК: МАРК УЭББЕР. Телефон отозвался после пары гудков. Голос на другом конце был тихим, хриплым и максимально недовольным. — Дружище? Ты в порядке? Что-то случилось? — Марк звучал так, будто он только что восстал из мертвых. Оскар внезапно похолодел. Мельбурн. — Черт, прости, Марк! Я совсем забыл про разницу во времени. Там же пять утра? Я дурак, спи, я наберу позже. — Э-э, забудь, я уже встал. Раз разбудил — говори. Что стряслось? — Марк зевнул так громко, что это было слышно на другом континенте. Оскар тяжело выдохнул, привалившись спиной к стене. Как вообще сформулировать вопрос «мой напарник меня поцеловал, а теперь бегает от меня, как от чумы»? — Я как бы… попал в неловкую ситуацию. С Ландо. — Ага. Ну, ты же знаешь, у меня с напарниками было весело. Себастьян до сих пор, наверное, видит меня в кошмарах. Что он сделал? Испортил твой круг? — Нет… ты когда-нибудь… — Оскар запнулся, пытаясь подобрать слова, которые не звучали бы как признание в катастрофе. — Ты когда-нибудь… что-нибудь делал вместе с товарищем по команде? Ну, за пределами трассы? Наступила тишина. Оскар почти слышал, как в голове Марка крутятся шестерёнки, сопоставляя факты. Наконец, до Уэббера дошло. Оскар услышал, как на том конце провода Марк издал странный звук, подозрительно похожий на сдавленный смех. — Сделать что-нибудь? Ты имеешь в виду… о-о-о. Такое «что-нибудь»? Оскару показалось, что он сейчас самовоспламенится. — Да, — выдавил он, ожидая приговора. — Нет, ничего подобного с моими напарниками никогда не случалось, — отрезал Марк, и Оскар уже приготовился к лекции о профессионализме, но Марк добавил: — Хотя пару раз переспал с Нандо. Оскар чуть не выронил телефон. — Что?! Серьёзно? С Алонсо? — Да ладно тебе, это было сто лет назад, ничего особенного, просто… всякое случается. Так что у вас там? Ты что, подрочил на Ландо и он это увидел? — Марк уже в открытую издевался, в его голосе определенно сияла ухмылка. Оскар невольно завис, представляя эту картину и тут же тряхнул головой. — Нет, нет, ничего подобного! — И что же произошло тогда, приятель? Выкладывай. И Оскар выложил. Всё. Клуб, неоновые огни, эти бесконечные касания бёдрами, странную близость, которая искрила между ними, а затем — поцелуй. И последовавшую за ним паническую атаку Ландо с побегом в ванную. Он умолчал только о том, о чем они говорили перед этим — о страхах Ландо, о его неуверенности. Это казалось слишком личным, словно, рассказав об этом, он предаст ту крохотную крупицу доверия, которую Ландо ему оставил. — И он до сих пор тебя избегает? — уточнил Марк, когда Оскар замолчал. — Да. Сегодня в переговорной он вылетел из комнаты быстрее, чем его болид на прямой. Я даже привет сказать не успел. — Ну и как? Тебе понравилось? — Что? То, что он от меня бегает? Это ужасно, Марк! — Нет, ты, мерзавец. Поцелуй. Понравился? Оскар почувствовал, как по лицу разливается жар. Это было то, о чем он мечтал месяцами, строя в голове сценарии, один нелепее другого. Сказать это вслух менеджеру — это новый уровень экзистенциального кризиса. — Да. Было приятно. Очень приятно, — прошептал Оскар, чувствуя себя максимально уязвимым. — Но я боюсь… боюсь, что ему не понравилось. Или он жалеет. Или он думает, что я его заставил, потому что он был пьян, или… — Оскар, — Марк оборвал его поток самобичевания. — Я не очень хорошо знаю Норриса как личность, но он, скорее всего, просто сгорает от стыда. В своих бесконечных сообщениях, которыми ты его завалил, ты хоть раз сказал ему, что тебе всё понравилось? Что ты не в обиде? Оскар завис. — Ой. Нет. Я просто спрашивал, всё ли с ним в порядке и не умер ли он там в туалете. — Иногда ты тот еще болван, Пиастри, — Марк коротко рассмеялся. — Парень, скорее всего, сделал это по пьяни, выплеснул то, что копилось, а потом протрезвел и испугался, что ты его теперь презираешь. А твое молчание о самом факте поцелуя в сообщениях, наверное, только убедило его в том, что ты в ужасе. Это ударило Оскара под дых. Это имело смысл. Мог ли Ландо действительно… симпатизировать ему? — Я предположил, что он пожалел об этом, поэтому и сбежал. Не хотел давить, не хотел делать ситуацию еще более неловкой, — оправдывался Оскар. — Слушай, он всю ночь от тебя не отлипал, танцевал с тобой вальс, а потом потащил в свой номер. Думаю, можно с уверенностью сказать, что он хотел чего-то большего, чем просто обсудить настройки дифференциала. Когда Марк говорил это так прямолинейно, всё казалось элементарным. Оскар всегда ценил Уэббера за его умение резать правду-матку, но сейчас это было жизненно необходимо. — Да, хорошо… может быть, ты прав. — Короче, дружище, тебе нужно просто поймать его и поговорить. Избавьтесь от этой неловкости, чтобы вы снова могли быть нормальными напарниками и чтобы ты мог продолжать строить ему глазки в прямом эфире, — Марк явно наслаждался ситуацией. — Заткнись. Ладно, спасибо, Марк. И еще раз прости, что разбудил в такую рань. — А, забей. Похоже, это был кризис государственного масштаба, — хмыкнул менеджер и повесил трубку. Повесив трубку, Оскар уставился в потолок своего номера. Слова Марка крутились в голове: «Он просто смущен». Неужели это правда? Неужели за этим холодным игнором стоит страх, а не отвращение? Чем больше он думал, тем больше сомневался. Оскара фанаты давно прозвали «Оскар-глаза-сердечки-Пиастри», потому что его взгляд на Ландо во время интервью был слишком… выразительным. Но никто никогда не называл так Ландо. Ландо был крутым, обаятельным, лёгким. Он был солнцем, вокруг которого Оскар вращался по своей воле. А Оскар? Оскар — просто парень, который слишком серьёзно относится к жизни и слишком сильно любит своего напарника. Но одно было ясно: так продолжаться не может. Эта тишина убивала его. Он скучал по их идиотским шуткам, по тому, как Ландо подкалывает его из-за австралийского акцента, по их случайным столкновениям плечами в паддоке. Оскар понял, что он официально созависим от присутствия Норриса в своей жизни. Без него мир стал серым и скучным, как гонка под красными флагами. Ему нужно поговорить с Ландо. И он это сделает. Даже если для этого придётся заблокировать дверь в его моторхоуме.

***

Оскар честно планировал перехватить Ландо в пятницу, сразу после второй свободной практики, когда адреналин еще не остыл, а барьеры чуточку ниже. Но Ландо проявил чудеса тактической маскировки: он незаметно проскользнул из боксов к журналистам, оттарабанил дежурные фразы и мгновенно растворился в машине на выезде из паддока. План «А» с треском провалился. Оскар скорректировал прицел на субботу, решив, что после квалификации Ландо никуда не денется. Но жизнь внесла свои коррективы в виде завоеванной поул-позиции. Пока Оскар тонул в поздравлениях, интервью и бесконечных делах «первого парня на деревне», он физически не смог даже сделать шаг в сторону напарника. Поэтому, когда в воскресенье клетчатый флаг наконец отмахнул окончание гонки, Оскар понял: сейчас или никогда. Это был риск, это был ва-банк, но терпеть больше не было сил. Весь уикенд они вели настоящую холодную войну, мастерски избегая зрительного контакта, переглядываясь в паддоке с таким видом, будто они едва знакомы и эта игра в прятки выматывала сильнее, чем перегрузки в поворотах. Оскару казалось, что если это не закончится прямо сейчас, он просто выцарапает себе глаза от напряжения. Подведение итогов в моторхоуме уже подходило к финалу. Оскар краем глаза видел, как Ландо беспокойно ёрзает на стуле, бросая короткие взгляды на выходы — он явно планировал очередной великий побег. Но Пиастри тоже был не пальцем делан. Он стратегически выбрал место поближе к двери, чтобы успеть выйти первым и просто перегородить собой путь. — Привет, приятель, — Оскар встаёт прямо перед Ландо, когда тот пытается проскочить мимо. Голос чуть подрагивает от нервов, но пути назад нет. Глаза Ландо расширяются, в них на мгновение вспыхивает желание телепортироваться на другую планету. Он делает инстинктивный шаг назад, быстро оглядывается по сторонам, ища пути отступления, но, не найдя их, обречённо сдувается. Кажется, он смирился с тем, что разговор неизбежен. — Привет, Оскар, — наконец выдавливает он, глядя куда-то в район пуговицы на рубашке напарника. — Мы можем, э-э… поговорить? Желательно без свидетелей. Может быть, у тебя в комнате? — Оскар старается не звучать как проситель, но получается с трудом. Ландо делает короткий, поверхностный вдох, словно ему не хватает воздуха в этом тесном коридоре. Выдыхает, кривит губы и просто кивает: — Конечно. Пошли. — Хорошо, приятель. Спасибо. Оскар идёт за ним через автодом, чувствуя себя так, словно ступил на минное поле. Он намеренно не оглядывается, боясь увидеть пустой коридор, но его доверие вознаграждается — Ландо действительно плетётся следом, хоть и с таким видом, будто идёт на эшафот. Они доходят до двери. Оскару кажется неправильным вваливаться в чужое личное пространство первым, поэтому он вежливо отступает в сторону, ожидая, пока Ландо приложит карту, откроет дверь и пригласит его. Норрис заходит, быстро сгребает в кучу какой-то хлам со стола, пытаясь изобразить подобие порядка, и коротко бросает: — Входи. В комнате Ландо царит его фирменный хаос. Не то чтобы это был эпицентр взрыва, но Оскар, бывавший здесь несколько раз, узнает знакомый почерк: простыни на кровати небрежно скомканы, какая-то одежда живописно разбросана по углам, но в целом жить можно. По крайней мере, не нужно пробираться через горы коробок. — Э-э, садись, — Ландо неловко замирает у кровати, указывая на матрас. Оскар слушается. Он садится на край, чувствуя, как мягко проседает кровать, и ждет, пока Ландо сделает то же самое. Норрис садится рядом, но не слишком близко. Он демонстративно избегает смотреть Оскару в лицо, нервно теребя пальцы и изучая свои кроссовки так, будто на них написана вся стратегия McLaren на следующий год. Ландо явно не собирается брать на себя роль ведущего, поэтому Оскару приходится снова брать инициативу в свои руки. — Так вот, я тут подумал… — Оскар нервно чешет затылок, подбирая слова. Как начать, чтобы это не звучало как допрос? — С прошлой субботы… ну, знаешь, той, в Лондоне… Ты меня игнорируешь. Полностью. Ландо опускает голову еще ниже, буквально прячась за своими кудрями. — Прости, — шепчет он. В этот момент он кажется таким маленьким, таким подавленным, что Оскару хочется его встряхнуть или, наоборот, обнять. Куда делось его вечное обаяние? Его искрометная гордость? Сейчас перед Оскаром сидел человек, который, казалось, мечтал просто исчезнуть. Что, чёрт возьми, происходит в этой кудрявой голове? — Тебе не нужно извиняться, приятель. Просто… я волновался за тебя. Сильно, — признаётся Оскар. Слова вылетают раньше, чем он успевает их отфильтровать. Это слишком откровенно, слишком честно для Оскара Пиастри, но маски уже сорваны. — Ну, мы же не переписываемся каждый день, правда? — Ландо всё еще смотрит вниз, но в его голосе прорезаются новые нотки. Виноватость внезапно сменяется чем-то похожим на воинственность, на ту самую колючую защиту, которую он выстраивает всегда, когда ему неуютно. — Я понимаю, — Оскар вздыхает. — Просто после всего, что случилось… после того, что было в номере… — Я не хочу об этом говорить! — Ландо буквально выкрикивает это, наконец вскидывая голову и встречаясь взглядом с Оскаром. Глаза у него лихорадочно блестят. — Ладно, окей! Мы не будем об этом говорить, — соглашается Оскар, хотя в голове пульсирует вопрос: А о чем еще нам говорить, если это слон размером с болид посреди комнаты? — Просто… не стесняйся этого, ладно? — он пробует выдавить из себя ободряющую улыбку. — Да ну нахрен! — Ландо недоверчиво восклицает, его лицо искажается в гримасе. — Мне не стыдно! С чего ты взял, что мне стыдно? Оскар теряется. Может, Марк был неправ? Может, Ландо не сгорает от смущения, а просто… злится? Или это его уязвлённая гордость так искрит? — Ладно, я просто подумал… — Я просто был пьян, понятно?! — Ландо снова перебивает его, его голос становится всё громче и злее. — И то, что я не хочу с тобой разговаривать каждую грёбаную секунду, не значит, что мне стыдно или что-то в этом роде. Боже! Оскар просто смотрит на него, приоткрыв рот. Он ожидал чего угодно — слёз, признаний, неловких шуток, но не этого агрессивного отрицания. А Ландо, видимо, сорвавшись с цепи, уже не может остановиться. — Я знаю, что у тебя была дерьмовая гонка, Оскар. И я знаю, что твое самолюбие, наверное, немного задето, раз ты привык постоянно всё выигрывать и быть «золотым мальчиком». Но, черт возьми! Не надо мне тут разглагольствовать свысока, строить из себя святого и пытаться за мой счет снова почувствовать себя крутым и важным! Оскар чувствует, как слова Ландо бьют его под дых. Как всё могло так обернуться? Он пришёл с миром, пришёл, потому что его сердце разрывалось от этой тишины, а в ответ получил ушат холодной, несправедливой ярости. Ландо грубо растирает лицо руками, его дыхание сбито, он выглядит так, будто сейчас либо взорвётся, либо расплачется. — Тебе, наверное, пора идти. Наш рейс скоро. Не хочу опоздать из-за этой драмы. — Да, хорошо. Наверное, ты прав, — Оскар медленно встаёт. Он чувствует себя так, словно его только что переехал собственный грузовик с оборудованием. Он идет к двери, но у самого выхода замирает. Ему нужно сказать это. Последний раз. — И, честно говоря, Ландо… я не хотел тебя обидеть. И я не пытаюсь быть крутым. Я просто… я правда волновался. Потому что ты мне не безразличен. Он смотрит на Ландо с последней, гаснущей надеждой на какой-то человеческий отклик. — Хорошо, пока, — бросает Ландо, даже не поднимая головы. Он уже уткнулся в свой телефон, делая вид, что Оскар Пиастри — это просто досадная помеха, которая наконец-то устранена. Оскар выходит, аккуратно закрыв за собой дверь.