2
19 февраля 2026 г., 21:26
Гран-при Монако. Княжество, известное своими престижными яхтами, на которых шампанское течёт рекой, грандиозными вечеринками, где здравый смысл умирает первым, и историческими гонками по узким улочкам, где обгоны случаются реже, чем искренние улыбки в боксах Ferrari.
Но пока что уикенд Оскара на трассе не был особенно захватывающим. Честно говоря, в Монако обычно так и бывает: если ты не лидируешь, то ты просто участник самого дорогого в мире паровозика, который едет со скоростью 300 километров в час в сантиметрах от бетонных стен.
Поэтому большую часть своего драгоценного внимания он уделил вещам, находящимся далеко за пределами апексов. А именно — своей мелкой, затяжной и совершенно идиотской ссоре с Ландо.
С того момента, как дверь в номер Имолы захлопнулась, оставив Оскара в холодном вакууме, они не разговаривали. Вообще. Их единственным социальным взаимодействием были неловкие взгляды, которые они отводили быстрее, чем успевали моргнуть и капризные закатывания глаз, сопровождаемые такими тяжёлыми выдохами, что их можно было принять за утечку в гидравлической системе.
Оскар действительно не знал, как долго его психика сможет это выдерживать. Теоретически, он должен быть в полном порядке. Он профессионал. Работа гонщика не требует от него и Ландо держаться за руки и петь песни у костра; им просто нужно не выбивать друг друга с трассы. Однако сейчас, сидя в тесном кокпите своего болида на стартовой решётке и ожидая начала прогревочного круга, Оскар чувствует, как его самообладание даёт трещину. Он изо всех сил пытается отогнать навязчивые мысли. Мысли о Ландо. О том, как тот нахмурился утром. О ссоре, которая оставила во рту вкус пепла. И о поцелуе… О, этот чёртов поцелуй, который до сих пор фантомным жаром жжёт его губы.
Сосредоточься, Пиастри. Сосредоточься. Сосредоточься, или ты закончишь эту гонку в первом же повороте в виде груды карбона, — приказал он себе. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, на несколько мгновений закрыл глаза, проваливаясь в темноту шлема, а затем резко открыл их. Пора гоняться. Пора вышвырнуть Ландо Норриса из головы, хотя бы на два часа.
Просто приготовься к старту, делай свою работу, и делай ее чертовски хорошо.
И, надо признать, Оскару это удалось на удивление успешно. Он ехал как робот, безупречно удерживая за собой Ferrari, сохранил третье место и финишировал на подиуме. Но в ту секунду, когда он начал вылезать из машины в закрытом парке, технические достижения отошли на второй план. Его внимание, как магнит, притянуло к соседнему болиду.
Ландо выиграл. Он сделал это. Он выиграл Гран-при Монако. Тот самый «Святой Грааль», о котором грезит каждый ребенок, когда впервые берёт в руки игрушечную машинку. Ему каким-то невероятным образом удалось сдержать натиск Шарля Леклера и теперь он стоял там — полноправный хозяин этих улиц.
И что самое поразительное — Оскар не чувствовал ни капли зависти. Никакой фрустрации из-за того, что он сам не смог подняться выше. Всё, на чем он мог сосредоточиться, — это чистая, незамутненная радость за Ландо. Он смотрел, как тот забирается на крышу своей машины, вскидывая кулаки к небу, и чувствовал такое благоговение и нежность, что в груди стало тесно. Эти чувства всегда жили в нем, глубоко под кожей, но здесь, под палящим солнцем Монако, они расцвели с утроенной силой, заставляя его сердце болезненно сжаться.
Ландо спустился с машины, весь светясь от счастья, подошёл к столу, на ходу хватая бутылку воды и полотенце. Он подтолкнул стол к ограждению, чтобы было удобнее забраться, и потянулся к тем, кто ждал его с другой стороны — инженерам, механикам, всей этой оранжевой толпе, которая буквально ревела от восторга. Он прыгнул на них сверху, занимаясь своеобразным «человеческим сёрфингом».
Затем наступил момент объятий. Ландо принял поздравления от Шарля, и в этот момент Оскар почувствовал короткий, острый укол ревности. Эй, это моё место для обнимашек, — пронеслось в голове, но глупая мысль исчезла так же быстро, как и появилась. Потому что в следующую секунду Ландо повернулся к нему.
Они обнялись. Всего на несколько секунд, но в этом жесте их затянувшаяся вражда просто испарилась, сгорев в огне победы.
Ландо был мокрым, горячим, пах потом, и Оскару хотелось не отпускать его никогда. Но Ландо уже двигался дальше — к Заку, к родителям, к микрофону Дженсона Баттона.
Не успев оглянуться, Оскар уже поднимался по ступеням подиума. Встав на третью ступеньку, он обвёл взглядом ликующую толпу внизу. Ему следовало бы чувствовать хоть каплю разочарования, может быть, даже лёгкое раздражение от того, что он всего лишь третий. Но прежде чем эти мысли успели оформиться, на сцену выбежал Ландо, и всё остальное просто перестало иметь значение.
Зазвучал God Save the King. Ландо стоял в центре, гордо вскинув голову к ослепительному средиземноморскому солнцу. Он закрыл глаза, а его лицо озарила такая широкая, лучистая улыбка, что он казался центром этой солнечной системы. Лучи света играли на его кудрях, на блестящем комбинезоне. В этот момент он выглядел как греческий бог, спустившийся на землю, чтобы немного поуправлять болидом. Оскар не мог отвести от него взгляд, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Ему казалось, что если бы сейчас потребовалось преклонить колени перед этим сияющим существом, он бы сделал это не раздумывая.
А потом принесли шампанское. Оскар не стал ждать. Он выдернул пробку и первым направил мощную струю прямо в своего триумфального напарника. Шарль тут же подключился, и вскоре все четверо мужчин на сцене (включая представителя команды) оказались насквозь мокрыми. Капли шампанского сверкали на их лицах и комбинезонах, как россыпь бриллиантов.
Оскар поставил пустую бутылку на пол и просто закрыл глаза, подставляя лицо солнцу и солёному ветру. Он чувствовал триумф. Он чувствовал гордость. Он чувствовал успех.
И о чем я, черт возьми, так убивался перед гонкой? — подумал он с лёгкой самоиронией. В этот миг, среди брызг и криков толпы, все обиды казались мелкими и незначительными, как пыль на обочине. Жизнь была прекрасна, а Ландо был рядом.
Что еще ему было нужно?
***
Стрелки часов уже перевалили за полночь, лениво ползя к часу ночи, а Оскар всё еще сидит на корме огромной яхты, пришвартованной в паре сотен метров от пирса. С тех пор, как официальные гоночные обязанности были исполнены, а кубки расставлены по полкам, вся команда превратилась в одну большую бродячую дискотеку. Они кочуют с одной палубы на другую, празднуя триумф в Монако и, кажется, вообще сам факт своего существования в этом сезоне. После подиума Оскар почти не видел Ландо. То есть, технически они постоянно были в зоне прямой видимости — Монако тесное, а яхты не бесконечные, — но всё это время они обменивались лишь короткими взглядами через толпу или дежурными взмахами рук. Как только адреналиновый шквал гонки утих, липкая, тягучая неловкость снова окутала их обоих, словно туман над Ла-Маншем. Оскар стоит у барной стойки, впитывая спиной вибрации музыки и заказывает еще одно пиво, когда сквозь гул голосов пробивается знакомый, чуть хрипловатый тон. — Оск! Оскар оборачивается вправо и видит приближающегося Ландо. Тот выглядит так, будто он не просто праздновал, а делал это профессионально — его глаза подозрительно блестят, а походка лишилась своей обычной гоночной точности. — Привет, дружище! Еще раз поздравляю. Ты сегодня был просто машиной, — говорит Оскар, похлопывая Ландо по спине. Пальцы задерживаются на ткани его футболки чуть дольше, чем диктует этикет «просто напарников». — Спасибо, братан! Это было чертовски круто! — взволнованно восклицает Ландо, его лицо сияет под огнями яхты. Но вдруг он делает паузу. Шум вокруг никуда не делся, но между ними словно образовался пузырь тишины. Выражение лица Ландо меняется, становясь пугающе серьёзным для человека, в чьей крови сейчас плещется элитный алкоголь. — Слушай, извини, что я в последнее время был таким… э-э… ну, ты понял. Таким странным и колючим, — он быстро озирается по сторонам, проверяя, не подслушивают ли их журналисты или Зак Браун. — Думаю, мне было даже немного неловко. Ну, знаешь, за тот вечер. Признаюсь, я вёл себя как идиот. Оскар это и так прекрасно знал. Он прожил эту неловкость каждую секунду последней недели, перебирая в голове варианты своего позора. Но услышать это от самого Ландо — это было как глоток холодного пива в пустыне. Успокоившись и почувствовав, как алкоголь придаёт мыслям приятную дерзость, Оскар решается. Он кладет руку на плечо Ландо, притягивая его чуть ближе и наклоняется к самому его уху, так что его дыхание щекочет кожу. — Знаешь, приятель, тебе совсем не стоило так убиваться и волноваться, — шепчет Оскар, его собственный голос кажется ему чужим и опасным. — Поцелуй был приятным. Очень приятным. Он отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть реакцию Ландо и озорно, почти нагло улыбается. Рука Оскара плавно соскальзывает с плеча и крепко обхватывает предплечье Ландо, словно фиксируя его на месте. На лице Ландо медленно, как рассвет над трассой, расплывается точно такая же ухмылка. В его глазах вспыхивает тот самый чёртов азарт, который Оскар привык видеть только на стартовой решетке. — Неужели? Тебе правда понравилось? — Да, это так, — Оскар делает шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Но, если честно, думаю, мы могли бы сделать это гораздо лучше. Ты был слишком пьян, а я слишком напуган. — Это что, вызов, Пиастри? — Ландо вскидывает бровь, и в этом жесте столько вызова, что у Оскара перехватывает дыхание. — Зависит от обстоятельств. Ты принимаешь вызов? Или чемпион Монако готов только на быстрые круги? Ландо наклоняется так близко, что Оскар физически ощущает вкус коктейлей и дорогого шампанского в его дыхании. — Да, я чувствую, что готов принять этот вызов, — отвечает Ландо и медленно, вызывающе проводит языком по своим губам. Оскар на мгновение замирает. Весь мир — яхта, музыка, люди вокруг — превращается в размытое пятно. Он завороженно смотрит на губы Ландо, влажные, покрасневшие от алкоголя и бесконечных разговоров. Ему больше всего на свете, до ломоты в костях, хочется сейчас запустить руку в эти кудри, обхватить Ландо за затылок и притянуть к себе так сильно, чтобы искры полетели из глаз. Ему хочется наконец-то распробовать его на вкус по-настоящему, без паники и туалетных дверей. Но в мозгу всплывает красная табличка: Внимание, идиот! Они на публике. На лодке. Вокруг толпа народа, камеры, спонсоры и половина паддока, которая только и ждет повода для скандала. Оскар делает невероятное усилие, призывая на помощь всё свое австралийское хладнокровие, чтобы не наброситься на напарника прямо у бара. Вместо поцелуя он кладет вторую руку на талию Ландо, впиваясь пальцами в выступающую тазовую кость. Хватка собственническая, жёсткая. — Твой дом находится где-то совсем недалеко отсюда, да? — предлагает Оскар низким голосом, его ладонь медленно скользит от талии вверх по плечу Ландо, а затем спускается к его запястью, сжимая его. Ландо ничего не говорит. Он просто прикусывает нижнюю губу — жест, который должен быть запрещён Женевской конвенцией — и коротко кивает. Он сам берет Оскара за руку, переплетая их пальцы, начиная глазами искать путь к выходу, к трапу, подальше от этой толпы и поближе к уединению своей квартиры.***
Путь до квартиры Ландо занял примерно на десять минут больше, чем следовало бы двум трезвым и целеустремленным людям. Возможно, дело было в парах дорогого шампанского, туманящих мозг, а может, в том, что парни постоянно отвлекались: замирали посреди тротуара, переглядываясь, хихикая над какими-то только им понятными шутками и сталкиваясь плечами. Скорее всего, и то, и другое — гремучая смесь из победной эйфории и сексуального напряжения, которое искрило так, что можно было осветить всё побережье. Но, так или иначе, они наконец стоят у двери Ландо. Они всё ещё держатся за руки, пальцы переплетены так крепко, словно они боятся потеряться в пустом коридоре. Они смотрят друг на друга, а тишина между ними вибрирует. — Наверное, это плохая идея, правда? — спрашивает Ландо, и его ухмылка — наглая, пьяная и совершенно обезоруживающая — не оставляет Оскару шансов на отступление. — Вероятно, худшая в истории McLaren. Хотя, честно говоря, меня это сейчас волнует меньше, чем износ резины на последнем круге, — отвечает Оскар, и его рука снова находит то самое идеальное, выверенное место на талии Ландо, притягивая его ближе. — Ну вот и всё. Точка невозврата. Хочешь… зайти внутрь? — хихикает Ландо, и в этом звуке слышится вызов, смешанный с чистым нетерпением. — Конечно. С огромным удовольствием, — выдыхает Оскар. Он сокращает последние сантиметры между ними, его пальцы почти грубо впиваются в кожу Ландо через ткань одежды, и вскоре они наконец-то целуются. Этот поцелуй совсем не похож на тот, лондонский. В нем нет страха, только голод. Он сразу становится глубоким, липким, страстным; их языки сталкиваются, борясь за территорию, за право первым проникнуть в этот жаркий, влажный рот. Оскар перекладывает вторую руку на талию Ландо, фиксируя его, а Ландо обнимает его за шею и спину обеими руками, прижимаясь всем телом. Губы скользят, языки трутся друг о друга, горячие и влажные, мышцы напряжены под кожей. Это борьба, в которой оба хотят проиграть. К сожалению, биология — штука жестокая, людям нужно дышать. Оскар в конце концов отстраняется, тяжело хватая ртом воздух, его лоб упирается в лоб Ландо. — И что теперь? — хрипло спрашивает он. Ландо, явно ошеломлённый и дезориентированный этим шквалом ощущений, тратит несколько долгих мгновений на то, чтобы просто сфокусировать взгляд. Его зрачки — огромные чёрные озера. — Заходи. Быстро, — приглашает он, дрожащими пальцами отпирая дверь. Он почти вваливается внутрь и Оскар следует за ним, как приклеенный. Ландо едва успевает захлопнуть дверь за их спинами, как Оскар снова набрасывается на него. Они сталкиваются в темноте прихожей, их языки снова сплетаются, а тела прижимаются друг к другу так плотно, что невозможно понять, где кончается один и начинается другой. Оскар собственнически просовывает ногу между бёдер Ландо, надавливая коленом прямо в пах, туда, где ткань брюк уже натянута до предела. Тихий, надломленный стон, который Ландо издает прямо в губы Оскара, вызывает у того колючую дрожь по всему позвоночнику. Это звук капитуляции. Они снова отстраняются, отчаянно нуждаясь в кислороде и Оскару впервые за этот безумный вечер удаётся по-настоящему разглядеть Ландо в скудном свете, пробивающемся из окна. Боже, он выглядит… уничтоженным. Его волосы растрепаны в абсолютный хаос, щёки пылают лихорадочным румянцем. Губы розовые, распухшие и влажные от их общего поцелуя, а по подбородку стекает тонкая ниточка слюны. В голове Оскара на секунду проясняется, и он замирает. Это катастрофа. Это точно не поможет его и без того терминальной влюблённости. Если кто-нибудь из команды увидит их сейчас… это будет конец всего. Позор, заголовки, разборки. — Ты уверен, что это хорошая идея? — задыхаясь, спрашивает Оскар, чувствуя, как внутри него просыпается зануда-стратег. — Ой, просто заткнись, Оскар! — хнычет Ландо, хватая его за затылок и силой притягивая обратно для очередного поцелуя. — Меньше думай, больше делай. И Оскар внезапно забывает всё. Все свои опасения, все графики, все «а что если». Кто он такой, чтобы спорить с Ландо Норрисом? Ландо переплетает свои пальцы с пальцами Оскара и тянет его за собой. — Пошли. За мной. Он ведёт его в спальню. В комнате царит полумрак. Темно-синие простыни и одеяло растрёпаны — Ландо явно пытался изобразить порядок утром, но сделал это так же неубедительно, как он пытается скрывать свои чувства. Комната аскетична: пара картин, какое-то одинокое растение в углу и огромное панорамное окно, за которым мерцает огнями ночное Монако и гавань. Но у Оскара нет времени любоваться видом, потому что Ландо с неожиданной силой толкает его на кровать. Оскар позволяет себе упасть, его спина утопает в подушках, а Ландо мгновенно оказывается сверху. Он садится Оскару на бёдра, обхватывая его бока коленями и они замирают на мгновение. Носы почти касаются, дыхание общее, рваное. Прежде чем разум успевает подать голос, они снова впиваются друг в друга. Оскар ласкает губы Ландо языком, словно он умирает от голода, а Ландо — единственный источник жизни во вселенной. Ландо начинает тереться ягодицами о пах Оскара, прямо через одежду. Оскар уверен: этот парень либо гений, либо он осознанно решил разрушить жизнь своего напарника. Оскар издает сдавленный стон и запрокидывает голову, когда Ландо спускается губами к его челюсти, обжигая кожу влажным теплом. Движения бёдер Ландо становятся настойчивее, он прижимается всем весом, и Оскар понимает: если это не остановить прямо сейчас, всё закончится позорно быстро. Контроль. Ему нужен контроль. Он обхватывает талию Ландо обеими руками, приподнимает его и, демонстрируя координацию, достойную подиума, переворачивает их. Теперь Ландо лежит на спине, утопая в подушках, его колени инстинктивно подтягиваются к груди, открываясь. Оскар нависает сверху, устраиваясь между его поднятых ног. Ландо всегда выглядит чертовски хорошо, но сейчас он выглядит… правильно. Потерянным, податливым, с этим взглядом, который говорит: «делай со мной что хочешь». Оскару приходится зажмуриться на секунду, чтобы не кончить просто от этого зрелища. — Можно это снять? — Оскар тянет за воротник поло Ландо. — Да… снимай, снимай быстрее, — выдыхает Ландо, лениво поднимая руки. Оскар срывает рубашку и отбрасывает её куда-то в темноту. Он издает непроизвольный стон, глядя на обнаженную грудь Ландо, и тут же припадает к ней губами. Он спускается ниже, покусывая кожу, пока не достигает соска. Он обхватывает его ртом, нежно дразня языком, Ландо под ним выгибается и стонет так громко и отчаянно, что у Оскара шумит в ушах. Пальцы Ландо впиваются в его волосы, сжимая их до боли, когда Пиастри переходит ко второму соску, наслаждаясь каждым звуком, который вылетает из горла напарника. Ландо отчаянно тянет Оскара за его белую рубашку. — Сними это. Пожалуйста, Оскар… Как он мог отказать? Оскар лихорадочно расстёгивает пуговицы, ткань трещит, и вот он уже отбрасывает рубашку на пол. Оскар снова приникает к телу Ландо, спускаясь по грудине к животу, оставляя за собой дорожку из горячих поцелуев и отметин. Он не может сдержаться, впиваясь зубами в нежную кожу, пока не доходит до пояса джинсов. Он задерживается на узкой полоске волос над краем белья, слизывая капли пота, и поднимает взгляд. Оба дышат так, словно пробежали марафон. — Можно? — Оскар дёргает за край черного денима. Ландо только кивает, не в силах вымолвить ни слова. Оскар с невероятной скоростью расстёгивает джинсы и стаскивает их, а Ландо приподнимает бёдра, помогая ему. Когда Оскар наконец снимает с него трусы, у него перехватывает дыхание. Член Ландо — твёрдый, красный, уже блестящий от предэякулята на самом кончике — кажется ему самым прекрасным зрелищем в мире. — Чёрт возьми, ты меня до инфаркта доведёшь, — стонет Оскар, обхватывая его рукой и делая несколько пробных, медленных движений. — О Боже, Оскар… пожалуйста… — хнычет Ландо. — Да, детка. Я тебя понял, — Оскар опускается ниже. Он облизывает головку, дразня языком уздечку, и наслаждается тем, как Ландо вздрагивает. Рука Ландо снова находит затылок Оскара, направляя его, подталкивая взять глубже. Оскар подчиняется. Он заглатывает его целиком, пока подбородок не упирается в яички, а нос не погружается в аккуратно подстриженные волосы на лобке. Звуки влажного скольжения в тишине комнаты кажутся оглушительными и непристойными. Ландо издает звук, похожий на всхлип, его тело сотрясает дрожь. Оскар двигает головой, втягивая щёки и лаская вены по бокам языком. Это сводит его с ума. Через минуту Ландо уже мёртвой хваткой вцепился в его волосы, пытаясь отстранить. — Оскар, чёрт… стой, я сейчас… я сейчас… — его голос сорван. — Боже, да. Сделай это. Кончи мне в рот, детка, — Оскар говорит это, не задумываясь, ведомый только инстинктом. Ландо стонет, его спина выгибается дугой, и он изливается, наполняя комнату гортанными звуками оргазма. Его тело обмякает, он тяжело дышит, глядя в потолок остекленевшим взглядом. Оскар подползает выше, ложась рядом, нежно поглаживая ключицу Ландо. Он игнорирует пульсирующую боль в собственных джинсах, хотя это требует титанических усилий. — Боже, ты идеален, — шепчет Оскар. Ландо сонно поворачивается к нему. — А ты? — спрашивает он, моргая. — Всё в порядке, милый. Мы можем просто полежать. Лицо Ландо внезапно меняется, он хмурится. — Нет. Я хочу, чтобы ты вошёл в меня, — тихо, но твердо признаётся он, глядя на Оскара из-под ресниц. — Хочу тебя внутри. Пожалуйста? У Оскара вырывается низкий, утробный стон. — Детка? Ты не слишком устал? Ландо качает головой и в его взгляде столько мольбы, что Оскар сдаётся. — Всё, что захочешь. Где смазка? — В тумбочке… слева. Оскар достает флакон и презерватив. Его руки слегка дрожат — он слишком долго этого хотел. — Готов? Ландо кивает и послушно переворачивается по его просьбе. Вид Ландо на коленях, уткнувшегося лицом в подушку и выгнувшего поясницу, выглядит как самый запретный кадр в мире. Оскар проводит рукой по его спине, чувствуя каждый позвонок, и раздвигает ягодицы, любуясь тем, как Ландо подставляется под его ласку. Оскар наконец избавляется от своих джинсов. Больше никаких преград. Он щедро наливает смазку на пальцы, растирая её, чтобы согреть. — Я подготовлю тебя, хорошо? — он шепчет это в самую шею Ландо. — М-м-м, да… давай уже… — бормочет Ландо в подушку. Оскар вводит первый палец, чувствуя, как мышцы Ландо сжимаются, а затем медленно расслабляются, принимая его. Ландо ахает, когда Оскар добавляет второй палец, растягивая его, готовя место для себя. Ландо начинает нетерпеливо ёрзать, его стоны становятся требовательными. — Ты готов, детка? — Да! Да, пожалуйста, Оскар! — кричит Ландо, вжимаясь лицом в подушку. Оскар надевает защиту и, пристроившись сзади, медленно, дюйм за дюймом, входит в него. Ощущение жара и тесноты Ландо вокруг его члена — это лучшее, что он чувствовал за всю свою жизнь. Он замирает на секунду, давая им обоим привыкнуть. — Боже, ты такой тесный… — стонет Оскар, обхватывая бедра Ландо. — Пожалуйста… еще… двигайся! — молит Ландо, толкаясь назад, навстречу ему. Оскар начинает двигаться — сначала медленно, а затем всё быстрее и жёстче. Ритмичные звуки их тел, шлепки и хриплые вздохи заполняют комнату. Оскар чувствует, как Ландо сжимается вокруг него при каждом толчке и это разжигает в животе настоящий пожар. — Чёрт, Ландо, мне так хорошо… я сейчас… Оскар издает гортанный крик, делая несколько последних, глубоких толчков, и изливается внутрь, чувствуя, как оргазм волнами накрывает его тело. Ландо под ним дрожит, выкрикивая его имя. Когда Оскар наконец находит в себе силы отстраниться, Ландо издает жалобный звук. — Перевернись, — просит Оскар. Вид Ландо — со слезами на глазах, раскрасневшегося и абсолютно счастливого — заставляет сердце Оскара сжаться. Он берёт член Ландо в руку и за несколько быстрых движений доводит его до финиша. Ландо изливается прямо в его ладонь, томно покачивая бедрами. Оскар ложится рядом, поглаживая его по голове, перебирая влажные кудри. Он уходит в ванную, приводит себя в порядок и возвращается с теплым полотенцем, чтобы бережно вытереть Ландо. — Ну, мне… наверное, пора идти? Уже поздно, — говорит Оскар, хотя каждое слово дается ему с трудом. Он не хочет уходить. Никогда. Ландо смотрит на него своими огромными, сонными глазами. — Останешься? Пожалуйста. На ночь. Оскар не раздумывает ни секунды. Он забирается под одеяло и притягивает Ландо к себе. Тот засыпает почти мгновенно, уткнувшись носом в плечо Оскара. Глядя на его умиротворенное лицо, Оскар чувствует, как в груди что-то окончательно и бесповоротно сжимается. Это любовь. И это катастрофа. Но сейчас, в тишине Монако, он просто закрывает глаза и засыпает.
