Ледяное перемирие

[Бонд с кнопкой – Сквозняки] Изнанка выплевывает его где-то под лестницей. Под какой конкретно, Рыжий не может понять. Его трясет. В расплывающемся поле зрения крупной дрожью пальцы, в которых еще недавно держал что-то важное. Он не может вспомнить, что конкретно, не может ничего вспомнить кроме того, насколько сейчас не в безопасности. Цепкие лапы той стороны пытаются завернуть его обратно, засасывая, как в воронку. Рыжий цепляется хоть за что-то. За жизнь цепляется, как привык уже давно. Через силу встает на подкашивающиеся ноги. Он не пройдет и шагу. Идти, кажется, вообще некуда. Из прошлого огоньком спички врывается смирение. Рыжий прикрывает глаза. Под веками всполохами горит тоже важное. Дрожь не отпускает, но становится совсем немного, на сотую долю легче. Ему всегда было куда идти. Всегда было кому его поймать. Судорожно ищет, где она. Где он сам находится прямо сейчас. Все еще страшно. Кажется, он одним своим рвением заставляет ее прийти. Рыжая. Смешливые искорки в черных глазах сменяются даже не удивлением, сразу обеспокоенностью. Будто снова десять лет, хватается за ее руку, опускается рядом. Рыжая держит его крепко. Она его не отпустит, не отдаст никому и ничему. Дрожь не сразу, но постепенно сходит на нет, словно одно только прикосновение к сестре делает мир вокруг теплее. Рыжая долго молчит, позволяя ему сгорбиться, уткнуться лбом ей в плечо. Интересно, о чем она думает? Большая часть разума Рыжего занята пустотой, пришедшей после абсолютного ужаса. Но где-то в углу он уже размышляет, словно даже сейчас бестолковый мозг не может успокоиться. Когда стоило бы поберечь силы для чего-то большего. Сколько времени проходит? Четверть часа? Четыре часа? Рыжая заставляет его поднять голову. — Где ты был? От тебя на пол-этажа несет смертью, придурок. Рыжий принюхивается. Наверное, она права. Он делает шаг назад, отцепляясь от Рыжей, и снова начинает трястись. Что-то от Изнанки вгоняет его в ловушку, подкатывает комом к горлу. Дыхание сбивается, выбивает из лёгких сиплый выдох. Рыжий па да ет. Хватается за Рыжую, двумя руками за ее запястье. Никогда больше не отпускать. Он смотрит в ее глаза, пытаясь в отражении своем найти ответ на вопрос. Где же он был? Где-то, где очень страшно. Где-то, где осталось кое-что очень важное. — Не знаю, — одними губами шепчет. И тут же судорожно добавляет: — Я что-то потерял. Что-то важное. Рыжая здесь как будто не впервые. Так давно здесь, что с полуслова понимает. — Кого-то? «Что-то важное» в его голове обретает смутные очертания человеческой фигуры от ее слов. Он кивает, абсолютно беспомощный. Изнанка словно мотала его неделями без еды и воды, а потом вытолкнула нехотя обратно в то же тело. Только вот сил подняться у него соразмерно неделям на пустошах. Или еще где-то, где он был. Недовольная улыбка на лице Рыжей выглядит то ли обнадеживающе, то ли постыдно. Кажется, что Рыжий, как маленький, нашкодил, а Рыжая вовсе не довольна, потому что медсестры с каждым днем все более строги в своих взысканиях. Когда уже Смерть повзрослеет? Рыжая всегда была старше, понимала больше, реагировала быстрее. Вот и теперь он видит, что Рыжая знает. Знает, о чем это опустошающее чувство потери у него в груди, в животе, в горящих ладонях. Как он беспомощен сейчас, едва ли в состоянии хотя бы подняться на ноги. — Ты сможешь меня тут подождать? Я вернусь скоро. Приведу к тебе твое «что-то важное». Рыжий бы лучше сидел здесь рядом с Рыжей, пока не станет легче. Но с каждой секундой ощущение недостающей части тянется рыболовным крючком сквозь мышцы, сквозь миокард, сжимающийся уже через силу. Он снова кивает, обрекая себя на смерть в пустоте и холоде. [Земфира – Злой человек] Абстрактное «что-то» — ничто по сравнению с вновь наступившим отчаянием. Коридоры поглощают Рыжую слишком быстро, оставляя его в поднадоевшей уже дрожи. Хочется сорваться, догнать, прилипнуть навсегда. Ноги подгибаются, в этот раз он действительно падает, прислоняется к стене. Притягивает к себе колени, пытаясь от наступающего со всех сторон кошмара отгородиться хоть как-то. Удары сердца как будто слишком редкие. Он умирает? Или это так кажется, потому что время тянется, извиваясь, как дым? Проходят годы. Или это так кажется, потому что время тяне?.. Как было бы приятно сейчас погрузиться в мысли хоть о чем-то, занять себя, но в голове только ужасно путаная абстракция, иллюстрирующая Изнанку. Было очень плохо. Что он потерял? Почему потерял? Почему не вцепился, как сейчас хватается за застрявшую на краю сознания надежду? Рыжая ведь обещала. Она точно знает, что делать. Рыжий сжимает зубы, чтобы они не стучали. Мало ли кого притащит на звук. Какое сейчас время суток? Кто может болтаться неподалеку? Почему вообще так тихо, когда в голове только монотонный всепоглощающий гул? В этой тишине он слышит шаги. Шаги Рыжей — поспешные, но уверенные. И ломаный ритм чужих шагов, сбивающий стук сердца. Время ускоряется до нормы, Рыжий едва успевает вскочить на ноги, вздернутый непонятно откуда взявшимся приливом сил. Срывается вперед, в Стервятника вжимается, впаивается в грудь, как чернила. Совсем не потерял. Вот же он, живой. Не целый, но так привычно не целый, что только в таком виде и нужен. Дрожь снова стихает, затаивается неподалеку, отпускает. Стервятник его, у него в руках, у него моментально в легких. Вдыхает полной грудью, как будто до этого вообще не дышал, вдыхает его с лёгкой примесью коридоров. Стервятник так ласково и привычно касается ладонью его щеки, что живот сводит. До тошноты едкой спокойствие, пускающее корни. Они опускаются на пол. Рыжий уже весь в пыли подлестничной. Стервятник скоро будет ему под стать, а пока Рыжий прижимается к его груди, не может и не хочет отпускать. У них на двоих всего несколько минут. Рыжий чувствует: что-то грядёт. Надо сейчас впитать до последней капли свою и чужую бесконечную любовь. Это правда, потому что совсем скоро Рыжая обращает на себя внимание презрительным: — Ну, потом намилуетесь. Она вообще никогда их не одобряла. То ли из упрямства, то ли из этакой попытки защитить своего маленького брата. Вот только Рыжая забыла, что Рыжий уже давно не совсем ее и совсем не маленький. Однако он благодарен ей и за эти минуты. — Давай, рассказывай, — она явно спрашивает со Стервятника, потому что Рыжий все еще сам в том же неведении. Если Стервятник знает… Пусть расскажет, почему так страшно, почему до сих пор спайкой в груди ощущение потери. Пальцы Падальщика, сцепленные у него за спиной, напрягаются. Так и должно быть. Главное, чтобы не отпускал. — Мы хотели попробовать уйти вместе, — Стервятник говорит так тихо, как будто ему стыдно, но это не может быть правдой. Не может он быть виноватым, правда? — У него не получалось меня взять с собой, так что пришлось пробовать мне. Рыжая, яркая и разъярённая в миг, подлетает к ним, и Рыжий видит: она готова драться. Он сам еще не понимает, почему, но инстинктивно приподнимается, закрывая Стервятника. — И ты сделал… Что? — шепот Рыжей самый ужасный. Лучше бы кричала. Ну уж это она успеет. А теперь только чистая, кристальная угроза. Стервятник, что, действительно испугался? Было бы чего. Рыжий отказывается понимать, что происходит сейчас, что происходило раньше. И самое главное, что произойдет буквально через мгновение. Понимание обрушивается, как айсберг, распарывает грудную клетку, отправляя на дно почти сразу. Его отшвыривает от Стервятника. Куда угодно, но подальше от него. Обратно в дрожь, в ужас; везде безопаснее, чем рядом с ним. Именно Стервятник начал их кошмар на Изнанке. Именно из-за этого Рыжий не смог выбраться самостоятельно. Никакого спокойствия и не было, только тщательно выстроенная иллюзия для самого себя. «Уйди», — застревает в сдавленном дрожью горле. Рыжий успевает только обхватить себя самого за плечи, прежде чем темнота поглощает его с головой. На секунду, всего на мгновение ныряет на ту сторону, но выплывает все еще здесь, все еще недалеко от Птицы, который вообще едва ли раскаивается. И ладонь Рыжей на плече якорем. [pyrokinesis – Прикоснувшиеся к солнцу] Рыжий, как привязанный, следует за Рыжей. Шаг за шагом, внимательно, чтобы попасть след в след. Концентрироваться хоть на чем-то. Не поднимать взгляда. Если пересечься с кем-то глазами, придется срочно прийти в себя, покопаться в карманах и вытащить скалящуюся улыбку. У Рыжего пустые карманы и другие приоритеты. Впервые он не может нащупать то сбивающее с ног желание жить, которое держало его здесь последние лет десять. Единственное, что не давало умереть. А теперь — пустота. Как будто с той стороны какой-то шутник за мгновение сжег его крылья, и теперь каждый шаг дается Рыжему с трудом. Рыжая настаивает, чтобы он надел корсет, следил за здоровьем хотя бы сейчас, и Рыжий подчиняется без возражений. Что угодно, пусть только не уходит. Он знает, что вскроет вены, стоит ему остаться в одиночестве. Слишком невыносимо. Слишком бессмысленно. Рыжая нехотя отвечает избранным, что случилось: ее братец проиграл в карты желание. Кому конкретно — не уточняется. Рыжий слишком сильно проиграл себе самому. Еще и, кажется, в долг. Она пытается привести его в чувство. Но Рыжий все еще там, во льдах на Изнанке, где очень холодно и бороться необходимо за каждый шаг. Если перестанет дрожать — значит, сдался, значит, замерзнет в ближайшее время. Следить за собой и еще за Стервятником. Будить его пощечинами, поднимать из снега и продолжать идти. Просто идти, искать выход, довести его до абстрактного конца и больше никогда не трогать. Теперь идти больше некуда, воздух вокруг обжигает, но Рыжий, словно по привычке, дрожит, если не следует за раскаленными отпечатками на полу. Рыжий живет в полной изоляции. Как будто ему снова восемь, они проводят с Рыжей вообще все время. Правда, в этот раз почти не разговаривают и не ночуют вместе. Но все так же вдвоем борются за его жизнь. Он не существует для окружающего мира, а мир не существует для него. Ему вообще-то он и не особо нужен. Тот, без кого было невозможно, перестал иметь значение, исчез. Рыжий предпочитает его игнорировать. Да Стервятник и не сильно пытается. Как будто привык, что Рыжий приходит сам каждый раз и всегда. Теперь – нет. Потерял что-то важное, потерял Стервятника, потерял смысл. Рыжая смиренно каждое утро ведет Рыжего в столовую, следит, чтобы поел, следит, чтобы встал из-за стола, следит, чтобы дошел до уроков. И так по кругу. Следит-следит-следит. Рыжий без нее упал бы в стайной или в коридоре, врос бы в пол, лежал, пока не придёт конец. Рыжую вообще не устраивает. Она не говорит этого вслух, но Рыжий видит, что с каждым днем она все пасмурнее. Ей нельзя, как солнцу нельзя закрываться тучами. Никто не думает о солнце, если за окном облачно. — Мы идем к Стервятнику, — в конце концов, как приговор, выдает Рыжая. Рыжий не чувствует ничего, кроме отрицания. Ни в коем случае. — Я не могу, — сдавленно сдается он, приветствуя знакомую дрожь. — Не ной, — в противовес строгому тону Рыжая едва заметно касается его пальцев, снимая напряжение. — Ты пойдёшь и поговоришь. Мне уже надоело смотреть, как ты сводишь себя в могилу. Проходили. «Так не смотри», — хочется огрызнуться Рыжему. Вместо этого он по-детски поджимает губы и хмурится. Запрещенный прием — смотрит поверх очков. — Я не смогу это, — шепчет, на сотню процентов уверенный, — я даже рот открыть не успею. Рыжая вопросительно смотрит в ответ, не поддающаяся вообще эффекту глаз Смерти. — Меня либо вырвет тут же, либо начну извиняться, — почти без голоса, на грани с молчанием, признается, — либо все вместе. Рыжая устало улыбается, успокаивающе перебирает его пальцы. Всегда решительнее и смелее него. — Я поговорю. Рыжий знает, что уж она не будет подбирать слов. И в любом другом случае лучше бы сам сделал это, но сейчас просто не в силах. Рыжий бы лучше выбрал уединенный класс. Но Рыжая тащит его в Кофейник, сталкивает с внешним миром, а он оказывается не готов. Все не так критично. Даже любопытные Логи отсаживаются подальше, потому что Рыжая — огонь, обещающий сжечь любого, кто косо посмотрит. Или тронет Рыжего. А Стервятник в этой сцене как прокажённый, даже Птицы разлетаются, чтобы не мешать Вожаку и не попасть под горячую руку. Если шум и людность Кофейника вводят Рыжего в полуобморочное состояние, то мазнувший взгляд жёлтых глаз отправляет в нокаут. Остановиться, вдох-выдох. И дальше, шаг за шагом, по следам Рыжей, держась за ее руку, километры под палящим электричеством до стола. Внутри несмело теплится наивная надежда: может, Стервятник извинится. И Рыжий его, конечно, простит. Стервятник не выглядит враждебно. Его тень расплывается в глазах. Все вокруг расплывается, на стул Рыжий садится наощупь, все усилия направляя просто на то, чтобы снова не упасть в ледяную пустыню. И ни в коем случае за собой Стервятника не утянуть. Говорит Рыжая. Шипит, как фурия, словами жалит. Стервятник терпит. Он Рыжую уважает еще и за Рыжего, не только благодаря ее собственному авторитету. Потому что Рыжий — важно. В забытьи Рыжий бы предпочел не слышать ничего, оглушённый гулом крови в ушах. Но сквозь вуаль между мирами до него зачем-то долетают отголоски их разговора, из которых непослушный мозг тщательно склеивает не очень подробные, но схематичные коллажи. С каждым новым обрывком становится хуже. У Стервятника такой ледяной голос. Он так спокоен. Он такой чужой.

Рыжий разбалован привилегией ходока. Он мог бы извлечь из этого путешествия -– так Стервятник это назвал — хоть каплю сопереживания остальным прыгунам. Он мог бы понять Птицу лучше, когда выход впервые оказался запечатан. Вместо этого Рыжий жалеет себя.

Рыжий не думает об их будущем. Почему он предпочитает игнорировать, что пройдет еще пару лет, прежде чем он… — голос на секунду сбивается, вздрагивает. — Изнанка подарит им вечность, стоит только прилагать больше усилий.

Кажется, будто он находится между двумя полюсами. Рыжая — пожар, столкнувшийся с вечной мерзлотой. И Рыжий… Рыжий ведь знает, каким теплым может быть Стервятник. Надо объясниться, сказать что-то в свою защиту. Может, извиниться? Это бы все решило. Нет. Он только тупо кивает на все доводы, как заводная игрушка. Принял к сведению. Просто прекратите. Потом Рыжий запечатывается в своих мыслях, в этот раз уже нарочно изолируясь. Состояние даже помогает ему, поощряя головокружением и прекратившейся-таки дрожью. Навязчиво в голове интерес к подрезанным крыльям. К обугленным остаткам желания жить. Почему так спокойно здесь принимают отсутствие рук или ног, но вот апатия делает человека монстром из другого мира? Становится плевать, чем закончится этот разговор. Когда он закончится? Рыжая тормошит его за плечо. Хочет его участия. Приходится возвращаться. Стервятник что-то спрашивает, но Рыжий не может разобрать слов. Он беспомощно просит Рыжую одним только взглядом. — Ты сам-то не хочешь ничего сказать? — передает она. Рыжий отрицательно качает головой. И Рыжая, и Стервятник смотрят на него, как на капризного ребёнка. Придется высказаться. — Я не хочу, — голос хриплый, как после долгого молчания, — ничего говорить. Ничего решать. — Рыжий, компромисс, — вполголоса осуждающе тянет Рыжая. — Ни о чем договариваться, — он упрямо гнет свою линию, потому что это последнее, на что хватит сил. А если не хватит, все будет кончено, — и не хочу иметь с ним ничего общего. Избегает смотреть в глаза. Но каждую секунду все дальше от возможности сдаться. Не в этот раз. Стервятник кивает. В его взгляде прощальная любовь. Когда он встает, тяжелее обычного опираясь на трость, Рыжий замечает этот порыв обернуться, все исправить, вернуть Рыжего себе. Только на мгновение. Потом тень скрывает Стервятника от его глаз. [МУККА – Пустота] Рыжий перестает дрожать. На смену вечной панике приходит апатия. Вожак с холодной головой — невиданная роскошь для Крыс. Они быстро прощают ему время почти полного отсутствия. Что-то в том разговоре его переломало, вывернуло, испортило. Больше ничего не хочет, только спать без конца. И есть, если вчера проспал завтрак, пропустил обед, заснул еще до ужина. Не стало теплее, безвольное «никак» — хорошее описание. Время от времени попытки хоть что-то почувствовать. Алкоголь под запретом — под толстым стеклом безразличия страх снова попасть туда и не выбраться больше. Кажется, снова он такое точно не переживет. Да и первый раз пережил едва ли. Если можно назвать живым оставшуюся пустоту на месте Стервятника. На месте сердца. Вместе с Папой Птиц Изнанка оттуда вымыла и все остальные желания-побуждения. Рыжий намерен игнорировать существование Стервятника до самого выпуска. Пусть карточным домиком обрушились все планы. Зато больше никаких споров, никакого давления. Рыжему пусто. Бессмысленно. На день, хотя, скорее, на час или даже на минуту кажется, что к лучшему. Давно пора было повзрослеть. Вот только почему тогда так предательски тянет куда-то совсем не туда? Все повторяется, как было у них в самом начале. Такое дурацкое чувство дежавю, поселившееся в голове Рыжего, как раковая опухоль. Давит на мозг, когда он обнаруживает себя под дверями Третьей. Сидит, прислонившись к стене, вглядываясь в темноту коридоров. Что ищет? Что угодно, что спугнёт его, не даст совершить ошибку. Никто не приходит, и Рыжий остается. Здесь больше ни на секунду не безопасно, но почему-то все еще спокойнее, чем в Крысятнике. Может, дело привычки. А может, дело в том, что все еще любит, что Стервятника внутри не уничтожить какой-то жалкой прогулкой на Изнанку. Недостаточно сильное чувство, чтобы перебороть страх, но достаточно, чтобы просто быть. Он не пытается скрыть, уничтожить в себе это. Как будто если еще хоть на каплю разрушить самого себя, то Рыжего вообще не останется. А здесь, ближе к нему, от айсберга, захватившего сердце, словно откалывается крошечный кусочек. Рыжий позволяет себе плыть по течению. Вдруг это течение растопит остальное? Вдруг сопротивляться течению у него не хватит сил? Днем все ещё ведет себя как самая настоящая Крыса: ругается с учителями, слушает музыку так, что из наушников слышно, собирает бритвы по карманам, режет по запястьям-бедрам, как и положено. Хотя, пожалуй, иногда даже сильнее, чем положено. Почувствовать бы хоть что-то. Испугаться бы самого себя, в конце концов. Чтобы его было от чего спасать. Стервятник, конечно, спасает. Хотя скорее делает вид, делает попытки. Его прикосновения запускают по телу дрожь, которую Рыжий тщательно подавляет. Как-то автоматически не отталкивает чужие руки. Хотелось бы ненавидеть и самому себе засчитать за предательство, но не выходит. Почему-то неспокойствие кажется вернее, чем одиночество пустое. Вообще не безопасно, здравый смысл давно уснул, вместо него отчаянные попытки внутренностей не вывернуться наизнанку, когда рядом Стервятник. Точнее, его тень, потому что Рыжий отказывается смотреть напрямую, прячет глаза, запрещает себе и ему. И молчит. Добавляет к тысячам невысказанных слов еще пару сотен. Не так уж и страшно. Гниющее захоронение вместе с погибшими, наверное, бабочками. А может, эти бабочки и выросли на останках слов. Страшные кладбищенские мотыльки.

***

[Soltwine – Выздороветь] Стервятник так скучает. Он едва держится от того, чтобы не прожигать Крысиный стол взглядом на каждом приеме пищи. Вряд ли Рыжий появится. А если появится, то никогда не посмотрит в ответ. А если посмотрит, то это будет лишь апатичный, без капли эмоций взгляд насквозь. Когда Рыжий приходит — это еще хуже. Он ужасно ненастоящий. Настолько, что у Стервятника внутренности выворачиваются, когда удается его коснуться. Но все равно — пробует, касается. Пытается хоть что-то получить, получает только напряженные, почти сведенные мышцы под пальцами. Как кукла, Рыжий механически курит с ним, остервенело вдыхая дым, словно это последнее, что держит на плаву. Стервятник не удивится, если так и есть. Ведь он сам не смог удержать. Даже сигареты оказались надежнее. Проиграл. Поцелуи Рыжего холодные. Никогда не были такими. Теперь такие редкие, такие необходимые, такие неудовлетворительные. Но Стервятник все равно позволяет, но никогда сам не лезет. Собирает по крупинкам себе то, что от Рыжего осталось. Сначала кажется: еще немного, еще пара встреч, еще несколько дней, может, неделя, и Рыжий придет по-настоящему, снимет свои глупые очки, извинится. Потому что из них двоих извинялся всегда только Рыжий. Но проходит почти месяц, а он все еще не отогревается. За окном весна, все население Дома помешалось на любовной лихорадке, а у Стервятника ядерная зима. Это подходящие слова. Как будто путешествие на Изнанку взорвалось в Рыжем не просто осколочной. Дело было и не в путешествии, наверное. Стервятник сам себя убеждает, что Рыжий не прав, что он просто слишком изнежен, много драматизирует, как обычно. Но внутри с каждым днем ломается что-то важнее костей. Перебивает внутренние органы, впивается в диафрагму. Как же Стервятник скучает. Раньше думал, нет ничего хуже, чем хоронить брата. Оказалось, есть. Хоронить того, кто жив. Кто даже существует рядом. Просто Рыжий не смотрит в глаза. Рыжий делает вид, что это Стервятника не существует. Рыжий больше не снимает очки. Почему-то вопреки привычке однажды Стервятнику хочется уже в себе смелость найти, подумать хорошо, попробовать, наконец понять, а не быть понятым. Но всякий раз не выходит, мысли заморожены, запрещено себя винить, иначе смерти подобно. Почему все вокруг оставляют Стервятника одного? Почему ни разу ему не могут помочь? Только Ральф — постфактум. Стервятник не может заставить себя представить, что с Рыжим тоже будет постфактум. Теперь они не говорят вообще. Выпуск нависает мечом над всеми, а над неопределившимся – больше всего. Куда денется больше-не-его Рыжий? Куда денется он сам? Туда же. Так бы, наверное, и остался в своем коконе. Но у Рыжего все-таки кто-то есть. Рыжая буквально сдергивает его с уроков, преподаватель даже не успевает ничего сказать, когда в кабинет врывается девушка (из другого корпуса-то) и срочно требует вот этого конкретного парня в помощь в какой-то там работе. Стервятник знает, что никакой помощи от него, калеки, не ждут. Так и есть. Рыжая тащит его куда-то, а потом резко оборачивается, почти сразу срывается на крик. То, что он видел в её глазах тогда в Кофейнике — чистая ярость и желание защитить. Рыжая отчитывает его, как малолетку. Его, Вожака Третьей, Папу Птиц. И почему-то он принимает это, опустив голову, чувствуя вину. — Рыжий сам не свой, и ты это заметил, Стервятник, ты не мог не заметить! Ты, придурок, — Рыжая вставляет ещё пару нецензурных слов. — Кто из вас еще думает только о себе! Стервятник хочет закрыть глаза и исчезнуть. Стервятник хочет сорваться и извиниться перед Рыжим сейчас же. Он не делает ничего, это не в его принципах. Рыжая говорит еще много слов. Стервятник гордо вздергивает подбородок и интересуется: — Закончила? Я могу идти? Рыжая презрительно кивает, и Стервятник видит, как она мысленно ставит на нем огромный красный крест. Стервятник вжимается в грудь мертвого Рыжего в попытках раздобыть хоть немного тепла. Он чувствует себя пещерным человеком, который раз за разом высекает искры, от которых хворост давно уже должен спалить пещеру, но он все не загорается. Словно вместо хвороста теперь сталь, неизвестная ещё древнему человеку. Он чувствует себя собакой, которая привыкла, что в дождь ей открывают дверь и пускают к теплому камину, но вот на улице вместе с ливнем очень страшный гром, а в окнах дома даже не горит свет. Почему-то не открывают. Стервятник совсем не знает, что делать. Он без конца вглядывается в лицо Рыжего в поисках хоть каких-то ответов. Может, Рыжий тоже хоть немного соскучился? За его отвратительными очками вообще ничего не видно. Почему-то Стервятник знает, что не имеет права попросить снять. Или скорее боится отказа. Рыжий же не сможет? Он же всегда был так податлив, так честен и так близок. Стервятник, кажется, заболел. У него першит горло, которое давно должно было уничтожить в себе нервные окончания. Оказывается, даже так лишние десятки сигарет вредны. Просто Рыжий курит слишком много. Просто Стервятник пытается вернуть хоть часть настоящего Рыжего себе. У Стервятника боли в области сердца. Совсем не такие, как мысли о брате. Рыжий не отвечает ему. Молчит совсем не упрямо, скорее, безразлично. Как будто не слышит. Стервятник знает, всегда знал: Рыжий — кладбище несказанных слов. Мысли, гниющие неделями-месяцами-годами, не находя выхода через рот. И теперь, помимо привычного отсутствия важных слов, Рыжий устранил еще и неважные. Рыжий всегда был летом: жарким, знойным, тёплым. Стервятнику казалось, что в объятиях он держит не меньше, чем солнце. Порой чересчур палящее, но такое необходимое. Теперь от редких прикосновений мороз по коже. Снег за окном — раскаленная сковорода по сравнению с отсутствием Рыжего. В какой момент ломается гордый Папа Птиц? Раньше он закрывал Рыжего крыльями от всего мира. Прижимал к себе, к груди, чтобы Рыжий знал: там, под ребрами, все еще бьется сердце Падальщика. Бьется для него одного. Теперь он не имеет права. Вместо этого прячет решимость в плече Рыжего, упирается. Стервятнику кажется, что кто-то взял его за горло и не позволяет сказать, не дает сил. Как у Рыжего раньше хватало решимости? Всегда хватало. Стервятник чувствует, как пол под ногами разъезжается, а голова кружится. Только не сейчас. Или это заранее вина захватывает его организм, чтобы травить месяцами? Позволяет себе вольность: поднимает глаза и снизу вверх пытается разглядеть в глазах Рыжего хоть намек на то, что он тоже соскучился. Так хочет в это верить. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Внезапно заходится в приступе кашля неизвестного происхождения и снова прячется лицом в рубашке на груди Рыжего. Чувствует привычную дрожь, которая преследует Рыжего последние недели. Напряженная ладонь ложится на его макушку. Рука Рыжего тоже трясется, но он пальцами упрямо проводит по волосам. Очень напряженными, почти сведенными судорогой пальцами. Стервятник чувствует это даже затылком. Когда уже Рыжий сможет быть целым? — Я заболел, — на грани слышимости шепчет Стервятник, не смея поднять глаза. — Рыжий, я очень сильно болею. Как будто в подтверждение кашель снова прерывает его попытку. – Я… – продолжает, как только приходит в себя, – сдаюсь. Я сдаюсь, слышишь? Я так устал вести себя гордо. Он и правда очень устал. Пусть Рыжий скажет хоть что-нибудь. Пусть скажет, пусть заставит просить прощения. Что угодно. Но Рыжий молчит, и Стервятник на грани сознания слышит, как он сжимает челюсти. Злится? — Прости. Рука в его волосах замирает. Стервятник замирает. Чувствует, как резко и быстро забилось сердце Рыжего. Словно до этого вообще не стучало. — Я не могу без тебя выздороветь. Это слишком много слов. Стервятник не умеет так. Не умеет говорить, умеет только снисходительно принимать извинения. И теперь сам едва ли не дрожит, надеется, что Рыжий ответит, надеется хоть на что-то. Только не молчи, умоляю, не молчи. — Рыжий? Рыжий наконец сглатывает, приходит в себя, если это можно так назвать. Заставляет Стервятника подняться, посмотреть на себя. Голос у него хриплый. Он и правда долго молчал: — Мне страшно рядом с тобой. И я не знаю, что с этим делать. Стервятник ненавидит эти слова. Они разлагались слишком долго. И теперь Стервятник чувствует, что они пахнут гнилью. Или это он сам? Вполне возможно. Стервятник ненавидит себя. — Мне нельзя было уводить тебя туда, — приходится говорить это глаза в глаза, потому что он не готов потерять крошечный контакт, которого не хватало, кажется, годами. — И ты будто до сих пор не вернулся. Рыжий кивает. Просто кивает. Он тоже не знает, что им делать. Стервятник тянет его к себе. Пусть спрячется, пожалуйста, пусть спрячется. Стервятник же умеет спасать. Рыжий не двигается с места. — Что мне еще тебе сказать? Я больше не буду? — отчаяние превращает все в пепел, засыпает лёгкие, погружает во тьму мысли. — А ты больше не будешь? — Рыжий звучит неуверенно, это похоже на оскорбление. Стервятник, наверное, и правда сам виноват. Стервятник словно идет по очень тонкому льду. Он трещит под ногами, напоминая, что надо двигаться и что одно движение не туда — и будет не вернуться. — Без твоего согласия… Неверный ход — Рыжий отводит глаза. — Трезвого… согласия… Ближе к правильному. — Ничего. Никаких решений без обсуждения. Ладно? Рыжий кивает. — Я больше не могу жить с твоей тенью. Вернись. Рыжий сглатывает, смотрит, словно ждёт чего-то. И, кажется, больше не дрожит. — Пожалуйста. Наконец вслух. Инородное слово, кажущееся лишним, неправильным, бессмысленным. Рыжий снимает очки. Отводит глаза. — Тебе придется научить меня снова, что я в безопасности рядом с тобой. Стервятник смотрит на него, на него, на него настоящего. — Да. И в этот раз не находит преграды, когда прижимает к себе, забирает опять полностью. Рыжий все еще холодный. Он только начал оттаивать. Но они вдвоем постараются его отогреть.