The сursed union: The exchange

      Он не отверг своего первого греха в Раю. Напротив. Принял, впитал, позволил ему разрастись, подобно цветку-паразиту; позволил запятнать душу, отнюдь не чистую и после первого падения. В тот день Бог очистил его, принял собственное создание в руки, плетя ими его новую судьбу и судьбы тех двух несчастных, зацепившихся за него.       Коснувшись его, грех разбудил силу — ту самую, дремлющую около нескольких месяцев с момента, когда Люцифер отрёкся от Ада и склонил голову перед Отцом. Это была мимолётная, острая мысль — «Отныне я предан не Богу, а себе. Клянусь в верности Ему, в то время как сердце ещё помнит дом, и если это единственное, что я могу сделать, чтобы быть с семьёй, то плевать».       Люцифер пытался избавиться от навязчивых грешных помыслов, в порыве ударил по столешнице дома, в одиночестве, и тут же опешил: стиснутые в кулаки пальцы горели, пульсировали. Так знакомо, приятно, что огонь распространился, перенёсся на деревянную поверхность, подпаливая её. Он не стал останавливаться, поражённый до глубины, что его демоническая сила никуда не делась. Разве Господь не должен был очистить его? Разве нимб появился бы, если бы он был нечист?       Тогда его дом мог сгореть, дочь исчезнуть, а жена забыть его, если бы Бог того пожелал. Люцифер предотвратил распространение огня, дыша часто, словно в припадке. Он потёр ладонями лицо, воздерживаясь от того, чтобы не начать лепить себе пощёчины. Внезапное осознание взбудоражило, наполнило его ещё одним грехом — алчностью. Жаждой возыметь больше власти. Кто знал, вырастет ли сила? Можно ли это использовать? И будет ли её хватать в сражении с нынешним Королём Ада, если Люцифер решит вернуть трон?       В тот день Люцифер осел на пол, выдохнул, помедитировал дома вместо того, чтобы отправиться в Парк Тепла и сделать это там. «Я должен успокоить грехи. Я униженный и слабый, раб своего Господа, и должен помнить об этом», — возможно, так он пытался убедить себя, но это убеждение почти не работало. Он понял, что сердце давно запятнано грехами, и даже божьих сил не хватило, чтобы исцелить его.       «Лучше бы я всё забыл. Не мои жена и дочь, а я…»       Грехи вышли из-под контроля за день до изгнания Чарли. Когда Люцифер всё узнал, он мог поклясться, что едва не гордился её поступком — она, наконец, решила их судьбу. Неведомо, волею случая, на который он уповал с момента, как заметил домогающегося до его дочери Адама.       Огромный проступок с его стороны, как отца, позволить этому происходить, но он не мог вмешаться. Точнее, даже не хотел, и всё ради одной цели, что в конечном итоге была достигнута. — Достигнута… — Бормочет он, застыв на пороге комнаты.       Комнаты заточения.       Он наложил чары, делая стены прозрачными исключительно для его глаз. Перед ним комната Чарли, та же, которую она занимала, пока была замужем за радио-демоном. Там особо ничего не поменялось: кровать с балдахином, декор, зеркало во весь рост, расписной ковёр и картины на своих местах. За исключением балкона, вместо которого теперь обычная стена.       Чарли сидит на полу, поджав к груди колени. Боком она прижималась к холодной стене, перед собой — руки в ярко-голубых светящихся наручниках, сдерживающих её магию. Они разъединённые, похожие на железные толстые браслеты, и если бы не их свойство, то, казалось бы, они могли быть обыкновенным украшением.       Чарли склонила голову. Грязные волосы рассыпались по обе стороны от осунувшегося бледного лица. Глаза пустые, ничего не выражающие, очерченные очень тёмными кругами, но они тут же вспыхивают, когда замки на двери щёлкнули — все магические, созданные её отцом.       Он вошёл в комнату и его руки тут же дёрганно зашевелились, накладывая магию, чтобы снова запереть дверь. С внутренней стороны сияющая табличка — со слов Люцифера, уничтожить её нельзя, но при попытке повредить замки — она подаст сигнал, чтобы предупредить его.       Самый низ. Люцифер пал именно туда в глазах Чарли и уже никогда не выберется.       Она даже не представляла, насколько он помешанный, чокнутый и больной в своих стремлениях испортить всем жизнь. — Проваливай.       Чарли говорила это слово довольно часто, едва ли не единственное, что она в принципе говорила, когда видела Люцифера. Он застыл, с минуту переминаясь у двери, но затем зашагал к ней. Знакомая разъедающая ненависть забурлила в груди, готовая вырваться вулканической лавой. Жаль, она не могла ударить, сделать хоть что-нибудь, лишь бы Люцифер больше никогда не появлялся на её глазах. — Привет, Чарли. — Нет. — Сразу отвечает она, заставляя лицо мужчины меняться — от фальшиво позитивного выражения до искренне усталого, разочарованного её ответом. Он каждый день заходил к ней утром, около десяти часов, и спрашивал, могут ли они поговорить. Но как Чарли поговорит с ним, когда признаёт себя его узницей? Это явно не разговор между отцом и дочерью. — Чарли, ты не можешь не разговаривать со мной. Рано или поздно нам придётся. — У тебя был шанс поговорить со мной нормально, в том видении, но вместо этого ты схватил меня за лицо, насмехаясь, какой ты крутой, что всё вот так продумал и смог сломать моё будущее. Не говоря уже о прошлом… — Её голос сиплый, чуть хриплый из-за плача.       По ночам она часто плакала, обнимая согнутые в коленях ноги.       По её рассчётам, она, наверное, не плакала столько на протяжении всей ангельской жизни.       Ведь её учили блокировать эмоции, чтобы не стать эмпатичным Престолом, который мог так или иначе сорваться и пойти на поводу у желаний душ, делать то, что ей прикажут создания ниже, чем она. Учили, что, раздай она себя эмоционально на стольких людей, то ей ничего не останется.       Но, собственно, это и не понадобилось — кто, если не она, помогала душам бежать с помощью Куба Перемещений? Не сказать, что она жалела души в те моменты — Чарли просто сама хотела убежать, поэтому дала эту возможность другим. — Хорошо. Хорошо… — Люцифер на миг прикрыл глаза и свёл вместе ладони, с губ сорвался напряжённый и тихий выдох. — Как мне хотя бы немного уговорить тебя быть более контактной? Только в рамках нашей реалии. Пожалуйста.       Чарли зло прыснула, качнула головой. — К твоему несчастью, мои желания выходят за рамки твоей реалии. В моей всё просто — убей меня, чтобы не жить с тобой под одной крышей. Ты отвратительный отец, и я не хочу видеть тебя. — Всего три дня прошло, ествественно, что я не могу освободить тебя — ты навредишь себе. — Не больше, чем ты вредишь всем нам! — Огрызнулась Чарли. — Ты снова сделал это — заковал меня в ебучие кандалы, повесил удавку на шею и всё ещё думаешь, что я врежу себе? Ты хоть раз вспомнил, какой это по счёту раз? — Она начала загибать пальцы. — Первый был, когда ты заставил меня служить Богу. Второй — когда толкнул меня к Аластору разменной монетой, за что я на самом деле благодарна — те дни, что я провела с ним, и были моим настоящим счастьем. И третий — сейчас. — Чарли поднимает руки, стуча «браслетами» друг о друга с металлическим звуком. — Три. Целых три раза ты поиздевался надо мной. Ты убил душу, которую я любила! — Эта душа была самой гнилой душой в Аду, и она не нужна тебе! — Это ты так решил?       На её глазах снова слёзы — неминуемый проигрыш. Чарли отвела взгляд, с трудом вдыхая воздух. В голове снова его исчезающий образ, его крепко обнимающие руки, разного цвета глаза, но по-прежнему его глаза. Его голос в её разуме транслировался множество раз, проносился в мыслях избитым признанием.       — Пожалуй, я рад, что ожил тогда. Это стоило того, чтобы снова полюбить тебя.       Но вместе с этим воспоминанием поднималась и волна гнева.       Чарли ненавидела этот момент только из-за того, что не могла предотвратить конец. Конец всего, пожалуй. И она бы многое отдала сейчас, лишь бы впиться ногтями в лицо отца и выдавить его глаза, разорвать рот и вырвать куски кожи, чтобы оставить увечья и клеймо урода навсегда. Но регенерация и абсолютная сила спасут его, а значит нет никакого смысла нападать или даже пытаться.       Спокойный бунт. На большее её не хватит.       Что без Аластора вообще имело смысл?       Чарли никогда не сможет простить то, что видела. Пускай пройдёт и десять, и двадцать, и сто лет. Люцифер не станет её папой из первой жизни, той самой настоящей жизни, которую она могла бы признать почти идеальной, если бы он помог тогда.       …       Люцифер не ответил. По лицу легко сделать вывод, что его задевало всё, что она говорила, но он не имел право грустить в её присутствии. Он просто материализовал поднос с едой и поставил недалеко от девушки в надежде, что она не откажется. Но Чарли пнула этот поднос ногой. Посуда разлетелась по комнате, грохоча и переворачиваясь. Трюфельный суп растёкся по ковру, хлеб собрал собой пыль, чашка с чаем разбилась, а десерт смялся и размазался по линолеуму. Люцифер вздыхает. — Я не буду держать тебя взаперти вечность, мне бы очень хотелось, чтобы мы снова стали семьёй. — Наконец заявил он, и в глазах Чарли, казалось, заискрила заинтересованность. — Первое время я не совсем буду убеждён в твоей безопасности…       «Снова он об этом…» — …так что…       «Заткнись и уйди». — …я решил, что тебе нужна охрана.       «Что?»       Чарли подняла голову, не веря собственным ушам. Существует ли вообще конец его издевательствам? Когда уже всё закончится? Схватившись за стену, девушка медленно встала. Люцифер сделал шаг назад, думая, что дочь набросится на него, но она продолжала стоять там, перенося вес с одной ноги на другую. — Что ещё? — сухо пробормотала Чарли. — Спустишь Севиафана с Небес и попросишь стать огнедышащим драконом? Чтобы он защищал, — она сделала кавычки в воздухе, — «Прин-це-ссу». — Нет. Севиафан отказался.       Сама от себя не ожидала, но это признание её искренне удивило. Не то чтобы она не думала об этом… На самом деле от Люцифера она ждала многого, но что он и правда предложит Севиафану пойти с ним? «Радует, что Севиафан не оказался одержимым ублюдком и не променял всё и вся на то, чтобы быть моей личной подставкой», — подумала она. — Твоим наблюдателем будет Коул.       Чарли поклялась, что её смешок прозвучал неверием. Она покачала головой, улыбаясь в ответ мужчине, точно сумасшедшая. — Ты слышишь себя? Коул мёртв. — Всё верно, но ты же помнишь, да? — Люцифер неопределённо пожал плечами. — Не только Господь дарит жизнь — я тоже могу дать эту грёбанную жизнь любой умершей душе.       Чарли отказывалась верить в реальность происходящего. Люцифер рехнулся. Душа Коула уже давно потеряна, наверняка кружит в том водовороте из изнывающих и несчастных, тянущих руки в ожидании помощи. Ад внутри Ада — так Аластор называл это, и она согласна с ним. Воскреснувшая спустя стольких лет душа уже не будет той же, когда только пришла в новый мир.       «Поэтому я бы никогда не воскресила Аластора… Это будет не мой муж». — Ты когда-нибудь прекратишь творить дерьмо? — Чарли… — Ненавижу. Хочу, чтобы ты умер! — Она закрыла руками уши и опустилась на пол, на то же место, где была до прихода Люцифера. На этот раз она отвернулась и не поворачивалась до тех пор, пока он не уйдёт.       Взгляд, смотрящий перед собой, дрожал. Тремор проник в конечности, вынуждая её тело слегка потряхивать. Чарли дождалась, когда Люцифер проделает всю эту махинацию с дверью снова и выйдет, а затем закрыла глаза, выдыхая ртом воздух.       …       Три дня назад. Сразу после сражения. — Сними с меня их! Отпусти!       Чарли сопротивлялась, тормозила ногами, оттягивала руки вместе с цепью, соединявшую наручники; она пыталась зацепиться ими за дверную ручку главной двери, наступала на них, спотыкалась — ничего не помогало. Слова вырывались рыданием, сама Чарли глупо и отчаянно истерила, не могла принять конец.       Люцифер переместил Лилит на диван телепортирующим заклинанием, она лежала там без чувств, как бледная фарфоровая кукла. Длинные волосы струились по подушке, краю дивана и на полу, как у рапунцель. Мужчина вёл дочь не к её матери — мимо, прочь от остальных любопытных глаз. Собравшиеся в полном составе не понимали, что происходит, но двое из них бросились помочь Чарли почти сразу — Вэгги и Энджел, несмотря на предостережение принцессы за мгновение до их порыва.       Чарли резко обернулась на отца, заведомо зная, что свихнётся от ярости, если он причинит им боль, но вместо сражения он просто направил на них магическую волну, из-за которой они остановились, замерли. Их взгляды потухли, но с каждой секундой обретали осознанность. Чарли догадалась, что это значит.       Что сделал Люцифер? Вернул им воспоминания.       Он повернулся в другую часть фойе, продолжая идти и тащить за собой Чарли, и сделал всё то же самое в отношении Хаска, Ниффти, Черри и Пентиуса. Они все разом потёрли глаза, зашевелились. Черри зашипела маты сквозь стиснутые зубы, Хаск выронил бутылку пива.       Приступ истерики грозился увеличиться, стать объёмом с целое море.       Чарли закричала: — Я НЕ ХОТЕЛА, ЧТОБЫ ОНИ ВСЁ ВСПОМНИЛИ! ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ? — Тише… — Почти шёпотом попросил Люцифер.       Она покачала головой, отбрасывая сопротивление, и повиновалась. Просто стала спокойно идти вслед за ним, боясь, что, предприми она что-нибудь ещё — он причинит больше боли. А он так отлично умел это делать.

***

      Небеса. На рассвете после сражения. — М-может, нам нужно что-то с этим сделать?.. — Тц, я бы с радостью. — Отмахнулась Лют. — Но Сэра приказала держать оппозицию. Не нападать.       Главнокомандующая подняла взгляд на центральный фонтан Цитадели. Вокруг него сегодня толпы ангелов — встревоженных, обеспокоенных. Они все собрались здесь, когда поняли, что небо не осветилось, а темнота не походила на ночь — скорее, на поглощающий всё живое чёрный туман.       Совет и серафимы осветили Рай бесконечно горящими свечами, материализованными фонарями вдоль улиц. И там, изнутри этой крошечной сферы, абсолютно все увидели намотанные на небесный купол цепи. Толстые и железные, они наслоены друг на друга, оставив лишь крохотные щёлочки, сквозь которые проступало совсем немного света — первых лучей солнца.       Фонтан расколот в середине, а на месте самого раскола проросли чёрные колючие ветви. Они обернулись вокруг туловища радио-демона, оплели его руки, частично разрывая белую рубашку, как если бы стремились нанести все эти царапины на кожу.       Аластор находился там около часа, не более; без сознания, с опущенной головой, рогами, одно из которых окольцовано красным нимбом. К нему никто не приближался, будто боялся коснуться существа, о котором все так много говорили последнее время, и заразиться чумой. Разнести её, заразить других и обречь всех на неминуемую гибель.       Но вот Лют крепче сжимает рукоять своего меча. Тело напрягается.       А радио-демон, наконец, открывает глаза.