После похорон

Вечер в ателье наступал неожиданно - серые сумерки за огромными окнами превращали прозрачное стекло в черное зеркало. В шоу-руме было тихо, лишь гудел кондиционер да иногда поскрипывал паркет под тяжелыми вечерними платьями, висевшими вдоль стен как призраки прошлых коллекций. Лариса стояла у высокого манекена, одетого в полуготовое платье из тяжелого шелка цвета запекшейся крови. Иглы и булавки торчали из ткани, как иглы дикобраза, фиксируя драпировку, которую она выверяла уже третий час. Она не уставала - это состояние творческого транса было для нее лучшим отдыхом. В одной руке дымилась чашка остывшего эспрессо, другая, с длинными безупречными ногтями, покрытыми черным лаком, поправляла складку. В углу огромного зала, за второстепенным рабочим столом, где обычно сидят помощники дизайнеров, горела маленькая лампа с зеленым абажуром. Там, сгорбившись над ноутбуком, сидела Уэнсдей. Она была здесь уже пять часов. Лариса велела ей «помочь с документацией по тканям», но по факту это означало: сидеть рядом и молчать, пока начальница творит. Уэнсдей была в своем неизменном оверсайз-свитере, из рукавов которого торчали только бледные кончики пальцев, быстро стучавшие по клавишам. Она то и дело поднимала глаза на Ларису и тут же опускала их обратно, боясь, что их взгляды встретятся. В ателье пахло тканью, кофе и духами Ларисы - сложный, пудрово-металлический аромат, от которого у Уэнсдей слегка кружилась голова. Здесь, в тишине, она чувствовала себя почти спокойно. Почти. — Уэнсдей. — голос Ларисы прозвучал негромко, но в тишине он резанул как хлыст. Девушка вздрогнула. Пальцы сбились с клавиш, и она напечатала «ббббббббб». — Да, мадам Уимс? — Иди сюда. Это не было приглашением. Это был приказ. Уэнсдей встала, чувствуя, как предательски дрожат колени. Она подошла к подиуму, на котором возвышался манекен и стояла Лариса. Босс даже не обернулась, продолжая втыкать булавку в складку на бедре манекена. — Стой здесь. — Лариса указала подбородком на точку рядом с собой. Уэнсдей замерла. Лариса наконец повернула голову и окинула её долгим, сканирующим взглядом. Она смотрела не в глаза, а как-то сквозь, прикидывая, взвешивая. Взгляд остановился на бесформенном свитере, спустился ниже, задержался там, где под толстой тканью угадывались очертания бедер, и снова поднялся к лицу. — Раздевайся. — Что простите? — Уэнсдей показалось, что она ослышалась. — Сними это. — Лариса брезгливо дернула кончиками пальцев, указывая на свитер. — Он оскорбляет эстетику моего ателье. — Я не могу. — Уэнсдей. — голос Ларисы стал тише и от этого в сто раз опаснее. — Ты тратишь мое время. Снимай. Дрожащими руками, чувствуя себя оскарблённой Уэнсдей стянула свитер через голову. Под ним оказалась простая белая хлопковая рубашка, сквозь которую просвечивали бретельки странного черного белья. Она обхватила себя руками, пытаясь спрятаться. Лариса обошла её кругом. Медленно. Цокая каблуками по деревянному подиуму. Уэнсдей чувствовала этот взгляд физически - как прикосновение холодных пальцев к шее, к лопаткам, к пояснице. — Оставь руки. — приказала Лариса. — Опусти. Уэнсдей повиновалась. Её щеки пылали, но она закусила губу, пытаясь держать лицо. — Хм. — Лариса остановилась напротив. — Странная. Хрупкая. В этом есть… потенциал. Сними рубашку. И юбку. — Мадам Уимс, я не модель, я просто секретарь. — Ты просто секретарь, пока я не сказала иначе. — отрезала Лариса. — А сейчас ты - холст. Не заставляй меня повторять. Уэнсдей, чувствуя, как горит лицо и уши, расстегнула пуговицы рубашки, сняла юбку. Она стояла посреди огромного, залитого искусственным светом ателье в одном странном черном белье с высокой талией и кружевом, больше похожем на траурное, чем на соблазнительное. На бледной коже выделялись веснушки на плечах и маленькая родинка над ключицей. Она дрожала, но не от холода. Лариса смотрела. Долго. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глубине зрачков что-то изменилось - появился тот самый холодный огонь, который заставлял моделей падать в обморок на кастингах. — Повернись. Уэнсдей повернулась. Теперь Лариса смотрела на её спину - прямую, с выступающими позвонками, и ниже - туда, где кружево трусов обтягивало идеальную округлость, которую она замечала и раньше, сейчас была практически обнажена перед ней. — Неплохая база. — вынесла вердикт Лариса. — Жаль, что ты прячешь это под тряпьем. Жди. Она отошла к огромному гардеробу в углу и зашуршала чехлами. Уэнсдей стояла, боясь пошевелиться, чувствуя себя не просто голой, а выставленной на продажу. Но когда Лариса вернулась, в её руках было нечто потрясающее - платье из коллекции прошлого сезона, которое Уэнсдей видела только в журналах. Чёрный бархат, глубокое декольте, совершенно открытая спина и разрез до бедра. — Надевай. — Я не собираюсь это... — Надевай, Уэнсдей. Я хочу посмотреть, как это сидит на живом теле, а не на манекене. Лариса сама помогла ей втиснуться в платье. Её прохладные пальцы касались кожи Уэнсдей, поправляли бретели, оглаживали ткань на бёдрах. От каждого прикосновения по телу секретарши бежали мурашки, и она молилась всем тёмным богам, чтобы Лариса этого не заметила. Когда платье было надето, Лариса отошла на шаг. И замерла. Перед ней стояла не мышка (естественно летучая и заражённая бешенством и безумием) в оверсайзе. Перед ней стояло нечто. Бархат облегал тонкую фигуру, подчёркивая осиную талию и неожиданно женственные изгибы бедер. Глубокий вырез открывал бледную кожу груди. Разрез обнажал длинную стройную ногу. Чёрные волосы, обрамляющие бледное лицо, огромные злые глаза - это было сюрреалистично, жутко и безумно красиво. — Чёрт. — выдохнула Лариса почти неслышно. — Я выгляжу глупо. — выдохнула Уэнсдей, делая шаг назад, к спасительному манекену. — Не двигайся! — рявкнула Лариса, но тут же взяла себя в руки. — Стой смирно. Драпировка поехала. Она шагнула к Уэнсдей вплотную и начала поправлять ткань на плече. От неё пахло деньгами, властью и тем самым парфюмом. Уэнсдей зажмурилась, боясь дышать. — Открой глаза. — приказала Лариса. — Посмотри на себя. Она развернула Уэнсдей к высокому зеркалу в пол. Уэнсдей увидела в отражении незнакомку. Хрупкую, тёмную, пугающе красивую в этом траурном великолепии. Это была не она. — Теперь понимаешь? — голос Ларисы звучал прямо над ухом, обжигая дыханием. — Почему я ненавижу твои балахоны? Ты прячешь бриллиант в навозной куче. Уэнсдей сглотнула. Ей было страшно, до дрожи в коленях, но где-то в груди зарождалось странное, незнакомое чувство - ей нравилось, как она выглядит. Нравилось, что Лариса смотрит на неё так. — Стой здесь, я заколю вырез, он слишком глубокий. — Лариса взяла со столика подушечку с булавками. И тут Уэнсдей увидела их. Тонкие, стальные, с маленькими черными головками. Они поблескивали в свете ламп как крошечные жала. — Н-нет, — выдохнула она, отступая к зеркалу. — Нет, пожалуйста, только не иголки. Лариса удивленно подняла бровь. — Что значит «нет»? — Я… я не могу. — Голос Уэнсдей сорвался на фальцет. Она вжалась спиной в холодное стекло, выставив руки вперед, как бы защищаясь. — Пожалуйста, мадам Уимс, только не булавки. Я не выношу их. Я боюсь. — Боишься иголок? — Лариса усмехнулась, но усмешка вышла натянутой. — Ты носишь гриндерсы, слушаешь музыку про смерть, красишь губы в черный, но боишься маленькой булавки? — Я… это фобия. С детства. Когда я была маленькая... Я не могу видеть, как они входят в ткань. Я чувствую это кожей. Пожалуйста. Уэнсдей действительно трясло. Её глаза расширились от настоящего, не наигранного ужаса. Лариса смотрела на неё и видела, как рассыпается та хрупкая уверенность, которую дало платье. Перед ней снова стоял испуганный воронёнок, загнанный в угол. Лариса могла бы надавить. Могла бы приказать. Но что-то в этих огромных глазах, полных настоящего страха, кольнуло её саму. Не жалость -Лариса не знала жалости. Но что-то другое. Любопытство? Желание защитить? Абсурд. — Тише,. — голос Ларисы неожиданно смягчился. Она положила подушечку с булавками на столик, подальше от Уэнсдей. — Смотри. Я убрала их. Их нет. Уэнсдей часто дышала, прижимая руку к груди, прямо поверх бархата. Лариса медленно, как к дикому зверьку, шагнула к ней. — Посмотри на меня. — тихо сказала она. — Не на булавки. На меня. Уэнсдей подняла глаза. В них блестели слёзы. — Тебя никто не уколет. — сказала Лариса и сама удивилась своим словам. — Я рядом. Дыши. Она протянула руку и осторожно, почти невесомо, коснулась щеки Уэнсдей. Кожа была горячей и влажной от выступившей испарины. — Холодно. — прошептала Уэнсдей, но не отстранилась. — Знаю. — ответила Лариса. Её большой палец погладил скулу девушки. — Ты вся дрожишь. Расстояние между ними сократилось. Лариса видела каждую ресницу, каждую веснушку, каждую поры на бледной коже. Уэнсдей чувствовала запах её духов и тепло тела, которое вдруг перестало казаться ледяным. — Я… я не хотела вас подвести. — выдохнула Уэнсдей. — Ты не подвела. — голос Ларисы стал ниже, хрипловатым. — Ты справилась. Ты стоишь в моем платье, и ты прекрасна. Слово «прекрасна» повисло в воздухе между ними. Лариса Уимс, хозяйка величайшего дома моды, развратница и ледяная королева, не раздавала комплиментов просто так. Никогда. Уэнсдей смотрела на неё, боясь поверить. И тогда Лариса наклонилась и поцеловала её. Это не был нежный, пробующий поцелуй. Это было утверждение власти, захват территории. Губы Ларисы - твердые, требовательные, пахнущие кофе и чем-то сладким - прижались к губам Уэнсдей. Рука скользнула с щеки на затылок, зарылась в волосы, фиксируя голову, не давая отстраниться. Уэнсдей издала приглушенный звук - то ли всхлип, то ли стон - и её руки, которые секунду назад защищались от булавок, вдруг вцепились в плечи Ларисы, сминая дорогую ткань её жакета. Она не думала. Она просто тонула. Лариса оторвалась от её губ только чтобы посмотреть в глаза. Мутные, расширенные зрачки, приоткрытый рот, быстрый пульс, бьющийся в ямочке на горле. — Ты хочешь этого? — спросила Лариса. Это был не вопрос — это была последняя формальность. — Д-да. — выдохнула Уэнсдей. Этого было достаточно. Лариса толкнула её обратно к зеркалу. Холодная поверхность встретила голую спину Уэнсдей, и контраст с горячим телом Ларисы, прижимающимся спереди, был невыносимым. Лариса целовала её шею, ключицу, впадинку между ключицами. Её руки скользили по бархату, сминая ткань, находя под ней тело. — Платье. — выдохнула Уэнсдей. — Испортите… — К чёрту платье. — рыкнула Лариса прямо в её кожу. — Я сошью тебе сотню новых. Молния на спине платья - шедевра портновского искусства - сдалась под её пальцами с тихим змеиным шипением. Бархат скользнул вниз, открывая бледное тело в траурном кружеве. Сейчас она вдруг показалось самым прекрасным бельём для модели. Лариса отстранилась на секунду, чтобы полюбоваться. Уэнсдей стояла, прижатая к зеркалу, полуобнаженная, с косой, перекинутой через плечо, с глазами, полными смеси ужаса и желания. Бархат топорщился на талии, открывая кружево трусиков и бесконечные бледные ноги. Идеальная картина падения. — Боже, какая ты. — выдохнула Лариса. Она опустилась на колени прямо на деревянный пол подиума. Это было немыслимо - Лариса Уимс, королева, на коленях перед своим секретарем. Но здесь, в пустом ателье, среди манекенов и призраков высокой моды, действовали другие законы. Уэнсдей закусила костяшки пальцев, чтобы не закричать, когда губы Ларисы коснулись её кожи выше края чулка. Ателье наполнилось тихими звуками - прерывистым дыханием, шелестом ткани, приглушенными стонами, которые Уэнсдей пыталась сдержать и не могла. Лариса поднялась, снова целуя её, теперь уже глубоко и жадно, давая почувствовать вкус их обоих. Руки Ларисы блуждали по телу Уэнсдей - по острой линии бедер, по впалому животу, выше, к груди, прикрытой черным кружевом. — На кушетку. — приказала Лариса, кивнув в сторону кожаного дивана в зоне отдыха. Уэнсдей, спотыкаясь о подол упавшего платья, сделала несколько шагов и рухнула на мягкую кожу. Лариса нависла сверху, избавляясь от собственного жакета, и Уэнсдей вдруг осмелела. Её робкие, неумелые пальцы потянулись к пуговицам блузки Ларисы. — Смелая? — усмехнулась Лариса, перехватывая её руки. — С вами - да. — ответила Уэнсдей, удивляя саму себя. Лариса хмыкнула и позволила расстегнуть ещё одну пуговицу. То, что случилось дальше, было похоже на лихорадочный сон. Лариса запустила тонкие руки под бельё сжимая маленький сосок и исследуя вязкую влагу внизу. А Длинные пальцы скальзнули в лоно быстрее чем Уэнсдей успела ахнуть. Смесь власти и подчинения, нежности и жёсткости. Лариса брала то, что хотела, но отдавала не меньше. Уэнсдей, которая всю жизнь пряталась в мешковатой одежде, вдруг оказалась в центре внимания, под прицелом голодных глаз, и это пьянило сильнее любого вина. Пальцы растягивали, наполняли давили. Пока средний и безымянный были внутри большой не двусмысленно владел клитором словно колёсиком на мышке. Они сплетались на узкой кушетке, среди разбросанной одежды, под взглядами безмолвных манекенов. Уэнсдей кусала губы, чтобы не кричать, и впивалась ногтями в спину Ларисы, оставляя следы на безупречной коже. Лариса шептала ей на ухо слова - приказы и комплименты, от которых мурашки бежали по позвоночнику и хотелось плакать. В какой-то момент, когда Уэнсдей уже была на грани, выгнувшись дугой и вцепившись в волосы Ларисы, она услышала сквозь пелену наслаждения тихую похвалу. Это был приговор. И Уэнсдей, падая в пропасть оргазма, поняла, что готова его принять.

____________________

Они лежали в тишине. Уэнсдей - уткнувшись носом в грудь Ларисы, чувствуя, как бьется её сердце - ровно, спокойно, будто ничего особенного не произошло. Лариса - глядя в потолок и поглаживая плечо девушки. Ателье молчало. Где-то в шкафу тихо шуршали ткани. Манекен в платье цвета запекшейся крови стоял, как часовой, охраняющий их тайну. — Я… — начала Уэнсдей. — Молчи. — перебила Лариса. — Не порть момент. Уэнсдей послушно замолчала, прижимаясь крепче. Через минуту Лариса добавила: — Завтра на примерку в это же время. Но уже без булавок. Обещаю. Уэнсдей улыбнулась в её кожу - впервые за весь вечер. Робко, неуверенно, но улыбнулась. — А платье? — тихо спросила она. — Вы его действительно испортили. — Это платье стоило двадцать тысяч евро, — сухо ответила Лариса. — Ты будешь отрабатывать. Уэнсдей замерла, но Лариса вдруг усмехнулась и поцеловала её в макушку. — Шучу. Я сошью тебе лучше. И в этой фразе - короткой, деловой, но с непривычной теплотой - Уэнсдей вдруг почувствовала нечто большее, чем просто обещание нового платья. Она почувствовала начало чего-то, что могло изменить всё. За окнами ателье догорал поздний вечер. Впереди была ночь. И новая жизнь, в которой пугливый воронёнок в оверсайз-свитерах становился кем-то другим. Чьим-то очень ценным. Чьим-то очень личным.