Часть 1
19 февраля 2026 г., 18:00
Часы отсчитывают пять-шесть. Поцелуи перерастают в укусы. Теперь у тебя отбитые почки и кровь в моче. Но это еще не конец, это только начало.
Ричард Сайкен
За неделю до того, что должно было стать крупнейшей атакой мастера проклятий в современной истории сообщества магов, Годжо Сатору просыпается один в чужой постели, с ужасной головной болью и в совершенно разбитом состоянии. Первое, что наводит его на мысль о странности ситуации, — это неузнаваемая комната. Сатору знает, что склонен к чрезмерному употреблению алкоголя и у него есть все задатки начинающего пьяницы, но обычно он способен нейтрализовать последствия выпивки с помощью обратной проклятой техники. Он не напивается до такой степени, чтобы просыпаться с головной болью, пульсирующей с такой силой, что кажется, будто та обладает собственным сердцебиением. Это подводит его ко второй странности: Сатору не может вспомнить, когда в последний раз спал больше пяти часов за ночь, а беглый взгляд на (чужой) будильник на прикроватном столике (который определенно не его) дает ему понять, что уже почти полдень. Сатору, как правило, обычно хватает ума прекратить меланхоличное и размеренное опустошение бутылок с крепким алкоголем до того, как вырубиться. Это означает, что он проспал как минимум восемь, а может быть, и все десять часов. Что поразительно. Что странно. Он понимает, что из памяти выпал целый промежуток вечера. Сатору приподнимается и садится на жесткий матрас. Незнакомая кровать — есть. Незнакомая лампа на потолке — есть. Незнакомые окна — есть. Незнакомый вентилятор, старая модель «Мицубиши» на парковке — есть. Незнакомые ключи на незнакомом прикроватном столике — есть. Более пристальный взгляд на ключи, а затем в окно, подсказывает ему все, что нужно знать о его местонахождении. Это мотель. На ключах написано название заведения, и он узнает его, расположенного примерно в четырех автобусных остановках от центра Синдзюку. Это недалеко от бара, в котором он был, как и недалеко от одной из его квартир. Сатору причмокивает губами. Гнилостный привкус во рту был бы почти невыносимым, если бы не отвлекающая боль, пронизывающая все тело. Он не может вспомнить, что именно произошло прошлой ночью, но, должно быть, это было что-то физически изнурительное. В последний раз он помнил себя таким измотанным, когда был еще учеником и каждый день тренировался против того, кто дрался на порядок лучше него. Он ерзает на кровати, отчего острая боль пронзает позвоночник. О боже, — думает он, окончательно пробужденный страхом. Чувствуя себя пойманным в ловушку дурного сна, он произносит слова вслух в пустой комнате, просто чтобы убедиться, что может. Последнее, что включает сигналы тревоги в голове, — это нагота. Его одежда и обувь валяются на полу в углу комнаты, как будто их небрежно отшвырнули в сторону. Сатору ни в коем случае не ханжа, но он знает, что не в его характере прыгать с кем-то в постель. Будь так, он бы запомнил. Его неспособность вспомнить не предвещает ничего хорошего. Это может означать, что он на самом деле ни с кем не спал, но не объясняет, почему он вдруг решил снять с себя всю одежду и уснуть голым. Или, что гораздо хуже, это может означать, что он переспал с кем-то и просто не помнит этого. Что объясняет и его наготу, и похмелье, от которого он обычно заранее избавляется, и мотель, и часы, которые он не может восстановить в памяти. Паника нарастает. Сатору хуже всех из своих товарищей умеет справляться с потерей контроля. Он встает (или пытается) и тут же хватается за стол, когда колени подгибаются под его весом. Тонкая простыня, прикрывающая тело, сползает, обнажая кожу навстречу солнечным лучам, льющимся из окна. Снаружи доносится щебет птиц и гул машин. Это звучит так обыденно, но Сатору отстраненно понимает, что его жизнь уже никогда не будет прежней. Что-то стекает между бедер. На ощупь вязкое, почти твердое. Тяжесть в животе медленно опускается все ниже и ниже, прямо в кишки. Охватывающий холодный ужас. Сатору встает во весь рост и с напускной решимостью направляется в ванную. Он включает флуоресцентные лампы и смотрит в зеркало.***
К тому моменту, как Сатору выходит из ванной, окутанный облаком ароматного пара, проходит почти час. Он исчерпал весь свой запас слез, но его терзает тревожное предчувствие, что тот уже начал пополняться. Из-за обезвоживания (несмотря на то, что облился, казалось, целым галлоном горячей воды) у него онемели пальцы. Неумолимая паника, охватившая его после пробуждения, переросла в странную, бурлящую смесь тревоги и апатии. Он решил не идти в больницу, чтобы все задокументировать. С одной стороны, Сатору рационально понимает, что преступников ловят, когда есть улики, а улик на его теле предостаточно. С другой — он был свидетелем того, как Секо, будучи интерном в отделении неотложной помощи, приводила одну молодую девушку за другой в смотровой кабинет, чтобы взять мазки, оценить травмы, сфотографировать и проверить на наличие заболеваний. Он понимает, что было бы разумно обратиться за медицинской помощью. Как минимум, был бы проведен анализ оставленной в нем спермы. Там же нашлись бы следы того, чем его накачали (скорее всего, Рогипнолом, поскольку он не помнит ни странного вкуса, ни запаха). Кроме того, ему нужно провериться на наличие любых ЗППП, которые он мог подцепить из-за незащищенного секса. Медсестры и врачи будут чуткими и тактичными. Наверняка многим людям приходилось проходить через подобную процедуру. Сатору не желает быть одним из них. Осторожно омывая себя между бедер, он задавался вопросом, насколько спланированным было это действие и не играет ли он на руку своим мучителям. Знали ли те, что он не обратится за профессиональной помощью? Не сделало ли это его идеальной мишенью? Он не может заставить себя снова сесть на кровать, где на простынях видны подозрительные засохшие пятна и несколько красных точек, поэтому прямо в полотенце садится на затхлый ковер. К этому моменту он уже зафиксировал каждый видимый ему шрам и отметину на теле. Лицо осталось нетронутым — несомненно, нападавший с удовольствием смотрел на него, пока Сатору был дезориентирован, взгляд затуманен, а движения вялы. На запястьях и предплечьях остались отпечатки рук и следы от веревки, которые могли помешать ему освободиться. По шее и ключице тянется ряд багрово-фиолетовых синяков. Сатору избегает слова «засос», которое кажется почти детским и создает впечатление, что произошедшее было по обоюдному согласию. «Кровоподтек, вызванный сосанием или укусом» — термин, используемый почти исключительно в профессиональной среде, в контексте уголовного процесса. Отпечаток зубов, впившихся в изгиб его плеча, кровоточил, но теперь уже нет. Кровь засохла, потрескалась и отслаивалась хлопьями, напоминая пятна на простынях. Сатору морщился, прикрывая ладонью кровоточащую рану от горячих струй душа. Однако, почувствовав отвращение при мысли оставить ее нетронутой, неочищенной, с последствиями его… нападения, он стиснул зубы и позволял горячей воде беспрепятственно плескаться на рану. На бедрах следы рук, как будто кто-то крепко сжимал их, чтобы удержать его, и на внутренней стороне — словно чтобы раздвинуть. Он почти чувствует прикосновения, что, должно быть, является остаточным воспоминанием от действия наркотиков. Ягодицы усеяны множеством отметин от чужих губ и зубов. И стоило ему едва коснуться пальцем ануса, как отек и припухлость пронзили нервы электрическим разрядом. Боль, которую до этого момента ему удавалось в основном игнорировать, обрушилась с чудовищной силой. Сатору знал, что дело не только в повреждении, но и во вторжении, нарушении неприкосновенности его собственного тела. Маг, постоянно живший в созданном им самим пузыре, вынужден был смириться с тем, что его погубили обычный наркотик и мужская похоть. По крайней мере, на пальце не видно крови. Это было бы до нелепости забавно — искать плюсы, если бы он не держался на грани полного эмоционального краха. В своем положении он благодарен за малые милости. Тупая головная боль, мучившая Сатору с самого пробуждения, снова дает о себе знать, пока он пытается придумать план действий. Ему придется обратиться в какую-нибудь неприметную клинику или, возможно, к самой Секо, чтобы сдать анализ крови. А после… Он надевает рубашку. Хлопок натирает свежую рану от укуса на плече. Его боксеры порваны, поэтому он выбрасывает их в мусорное ведро в уборной, игнорируя внезапное осознание того, что их сорвали с него — последний клочок ткани, который мог бы защитить его. В глубине сознания назойливо всплывают образы: недопитый напиток, податливое тело, стянутое с талии белье… Джинсы непригодны для носки — пропитаны алкоголем и сигаретным дымом. Запах полностью въелся в ткань. Сатору не уверен, хочет ли вообще стирать их. К чести нападавшего, его бумажник и телефон остались нетронутыми в карманах джинсов. Он проверяет кожаный бумажник. Все на месте — банкноты, кредитные карты, фотография его неофициальных приемных детей и снимок почти десятилетней давности. Сатору включает телефон. Батарея разрядилась до чуть менее пятнадцати процентов, и экран заметно потемнел. Он просматривает список контактов, прокручивая до буквы «С». Раздается один гудок, другой. Секо не отвечает. Он пытается позвонить еще раз, но безрезультатно. Сатору близок к нервному срыву. Если Секо не ответит, он будет вынужден обратиться в государственную клинику, а он не может и не будет терпеть унижения, когда с ним обращаются как… как с жертвой изнасилования. Он не вынесет этого. Сатору — почти тридцатилетний мужчина, он не подходит под эту категорию. Он не… такой. Секо не отвечает. Наверняка она по уши в работе. Если только Сатору не заявится прямо в морг (чего он не позволит себе без приличных штанов), ему вряд ли удастся с ней связаться. После пятого неотвеченного звонка Сатору подтягивает колени к груди, сидя на грязном ковре в одном полотенце, прикрывающем нижнюю часть. Руки дрожат, в то время как он изо всех сил старается дышать ровно. Секо не вариант, ладно, ладно. Он считает вдохи. Кулак сжимает рубашку, отчего ткань сминается. Он мысленно перебирает имена, список которых слишком короток, большинство все еще работают с ним: Секо, Яга, Утахиме, Мэй Мэй. Имена кружатся в голове: Секо, Яга, Утахиме, Мэй Мэй, Секо, Яга, Утахиме, Мэй Мэй, Секо, Яга, Утахиме, Мэй Мэй, С… Он сдается и набирает номер единственного человека, которому мог бы доверить заботу о себе, молясь, чтобы номер не изменился за последние десять лет.***
Если человек, которому звонит Сатору, окажется тем самым мастером проклятий, собирающимся начать крупнейший магический теракт, то что ж… Сатору никогда не отличался здравым смыслом. Ему выпала довольно тяжелая ночь. Он думает, что может позволить себе некоторую поблажку. Сугуру удивительно оперативен, когда ему того хочется. Он отвечает на втором гудке, едва давая Сатору время отдышаться, и протягивает в трубку неестественно громким голосом, гремящим из динамика: — Ну и ну, вот так сюрприз. Струсил, Сатору? Слова, на удивление, лишены язвительности, звучат скорее обеспокоенно, хотя Сатору этого не замечает, сосредоточенный на подсчете вдохов и проверке чувствительности кончиков пальцев. — Сатору? Это шутка? — В голосе слышатся резкие нотки, и Сатору чувствует, как грудь снова захлестывает паника, дыхание перехватывает. Он не в силах рассказать Сугуру, что произошло. Он не может говорить, не может даже издать ни звука, чтобы сказать ему, просто сказать… В комнате раздается тихий всхлип. До Сатору не сразу доходит, что источник — он сам. — Сатору? Он болезненно осознает, что под полотенцем на нем ничего нет, кожа содрана и исцарапана от тщетных попыток смыть следы. Под комодом валяется окурок. Под кроватью мертвый таракан, — лихорадочно думает Сатору, почти в истерике. — Сатору. Что происходит? Он кусает костяшки пальцев, чтобы не… не… Он даже не знает, от чего пытается себя остановить. У него очень сильное предчувствие, что если попытается заговорить, то разразится безудержным потоком слез. — Сато… Сатору вешает трубку. И все же внезапно воцарившаяся тишина удивляет его. Он смотрит на телефон сквозь застилающую глаза соленую пелену. Отправив свое местоположение, он кладет голову на руки, сложенные на коленях, и закрывает глаза.***
Возвращаясь к вопросу о его оперативности: не проходит и пяти минут после того, как Сатору прервал звонок, а Сугуру уже объявился, паря за окном на виду у многолюдной торговой улицы. Гигантский скат-манта, на котором он стоит, нисколько не уменьшает абсурдность ситуации. Сатору слышит стук в стекло и открывает глаза. Ему требуется секунда, чтобы привести в порядок мысли и понять, на что именно он смотрит, прежде чем встать и поспешно распахнуть окно. Слишком поздно он понимает, что полотенце сползло с бедер, и теперь он стоит голый перед своим бывшим лучшим другом, партнером и соседом по комнате. Взгляд Сугуру беззастенчиво честен в своем пристальном изучении. Он переступает через открытое окно, ставя одну ногу за другой, грациозно, как всегда, и едва заметным движением пальцев отзывает ската. Сатору, охваченный паникой и уязвимый, хватается за полотенце и прикрывает им талию, словно защищаясь. Он игнорирует острую боль, пронзившую позвоночник. Сатору отнюдь не мал ростом и уж точно не ниже Сугуру, но каким-то образом, стоя под его неотрывным взором, он никогда прежде не чувствовал себя таким ребенком, съежившимся перед разочарованным взрослым. Сугуру протягивает руку, и Сатору вздрагивает, дергаясь назад так резко, что пугает сам себя. Боль, так явно читаемая на лице Сугуру, разливается краской по его щекам, но стоит ему вспомнить, перед кем он стоит, как все это исчезает. — Бурная ночка, Сатору? Голос почти едкий — ответная реакция на резкое отторжение Сатору. Слова черствы, даже небрежны, предназначены для того, чтобы ранить, но Сатору удается напомнить себе, что Сугуру на самом деле не экстрасенс и не знает, что произошло. Сатору сдерживает отчаянный крик, или вопль, или любой другой неопределенный, неподобающий звук, который, несомненно, мог вырваться наружу. Однако одного долгого взгляда на то, как он себя ведет, словно побитый щенок, достаточно, чтобы напряжение спало. Плечи Сугуру опускаются, и весь его вид смягчается. Он бросает безразличный взгляд на кровать, после чего осторожно садится на незапятнанную часть простыней. Он оглядывает тело Сатору с головы до ног, ненадолго задерживаясь на его плече, где рана, определенно, начала кровоточить и просачиваться сквозь рубашку. Он ждет. Сатору опускается на пол, принимая ту же позу, что и до прихода Сугуру, делает долгий, глубокий вдох и прикусывает язык, чтобы собраться с мыслями. — Я… не знаю, что произошло, — говорит он, украдкой взглянув на Сугуру, чье выражение лица не меняется. — Проснулся здесь, вот так. — Сатору пожимает плечами и небрежно указывает рукой на комнату, пытаясь казаться безразличным. Актер из него никудышный. Сугуру хмыкает, губы изгибаются в легкой усмешке: — Ты умный, Сатору. Уверен, у тебя есть хоть какая-то мысль. — Он многозначительно смотрит на полотенце, обернутое вокруг бедер. Воздух в комнате становится душным. У Сатору кружится голова, он закрывает глаза и дышит ртом. Если не быть осторожным, можно снова потерять контроль. Он делает судорожный вдох за вдохом, борясь с паникой, нарастающей в груди. Сугуру не хочет быть жестоким, — говорит он себе. Может быть, это ревность. Он не знает. Он просто не знает. Звон в ушах усиливается, и Сатору смутно видит, как Сугуру опускается перед ним на колени. Из груди вырывается одинокий, истерический смешок. Он видит нахмуренное, полное тревоги и растерянности лицо. — Я не знаю, — с трудом выдыхает Сатору с трясущими руками. — Я проснулся… здесь. Не могу вспомнить. Он оттягивает ворот рубашки, обнажая укус. — Это… и не только. Я не могу… не могу… — Он снова поднимает глаза и видит, как мрачнеет Сугуру, замечая поврежденную кожу. Сотрясаемый кашлем, Сатору шмыгает носом и вытирает глаза тыльной стороной ладони. Он яростно моргает, уставившись на свои колени, не желая встречаться взглядом с бывшим другом. Теплые руки обвивают его, прекращая неустанные подергивания. — Ладно, Сатору, — говорит Сугуру мягким, печальным голосом. Он проводит кончиком пальца по краям раны, стараясь не касаться места, где больнее всего. — Давай уйдем отсюда.
