Почему ты так долго молчал о том, что я тебе нужен?

Сугуру приводит его в незнакомую квартиру, расположенную всего в нескольких улицах от мотеля, и укладывает в постель, напоив кружкой горячего чая с лимоном. — Мне нужное кое-что забрать, — объясняет он, нервно покусывая губы, что ему совсем не свойственно; руки беспокойно скользят по одеялу, сминая и разглаживая простыни. — Вернусь через несколько часов, хорошо? Твой телефон уже заряжен. Позвони, если что-нибудь понадобится. Сатору, уставший и опустошенный от слез, только тихо моргает, ворочаясь на мягкой кровати. Он почти задремал, когда почувствовал мягкое прикосновение ко лбу, а после услышал безошибочный звук закрывающейся входной двери. Сугуру улаживает все остальные вопросы, начиная от расчета в мотеле, заканчивая сообщением Яге о внезапном отпуске, разумеется, в стиле переписки Сатору. Он едва не пропускает пометку «бессрочный». Подсознательно, вопреки доводам разума, Сатору верит, что Сугуру о нем позаботится. Беспокойно ворочаясь, Сатору то проваливается в сон, то снова выныривает из забытья, вздрагивая от каждого шороха. Он окончательно просыпается от голосов в коридоре — Сугуру и кого-то еще. Кто-то тихонько стучит в дверь спальни, прежде чем та со скрипом приоткрывается. Это Сугуру. — Сатору, — шепчет он, тихо входя внутрь. — На плите суп, если проголодаешься. И… я не хочу, чтобы тебе было неловко. Я привел врача, не мага. Она тактична, работает с некоторыми из моих… клиентов. Она быстро все сделает, ты не против? Сатору кивает, хотя не уверен, на что соглашается. Сугуру выходит из спальни, чтобы дать ему уединение, и, несмотря на то, что он всего лишь в соседней комнате, Сатору все равно остро ощущает его отсутствие. В любом случае, врач действует быстро: натягивает синие медицинские перчатки и приподнимает одеяло. Как только он снимает одолженные шорты, она что-то делает в области между его ног, затем переворачивает его на живот и осторожно поглаживает, должно быть, сильно поврежденную кожу. Она снова накрывает Сатору одеялом, усаживает его и берет кровь, после чего дает ему емкость для мочи. Сняв перчатки, она протягивает прохладную, сухую ладонь, помогая ему подняться. Ее взгляд выражает неловкое, но искреннее сочувствие. Она выходит, предположительно, чтобы поговорить с Сугуру, оставляя его одного. Все это занимает меньше двадцати минут. «Быстро» — это еще мягко сказано. Во время всех процедур Сатору пребывает в затуманенном сознании. Он почти не чувствует, как его осматривают, и не ощущает укола иглы, когда берут кровь. Он распрямляется, идет в примыкающую ванную комнату и отрешенно наблюдает, как моча наполняет маленькую баночку. Позже он будет благодарен за то, что его избавили от навязчивой, унизительной процедуры осмотра в клинике, где ему пришлось бы стоять обнаженным перед камерой и наглядно убеждаться в том, что с ним… что бы с ним ни сделали. Однако сейчас он мало о чем способен думать, кроме как о тепле постели Сугуру и обещанном горячем супе. Он передает баночку врачу, чувствует на себе тревожный взгляд Сугуру и снова сворачивается калачиком под одеялом. Его разбудят, когда понадобится.

***

— Где твои девочки? — Сатору морщится от хрипоты в голосе, осипшем от долгого молчания. Сугуру удивленно вскидывает голову. Он почти не моргая смотрел, как Сатору ложка за ложкой ест куриный травяной суп, поглощая еду с таким голодом, которого не испытывал, пока не приступил к еде. — Мои девочки? О, они… здесь не живут. Они ближе к Сибуе. — Сугуру почесывает затылок. — Это мой старый дом, намного меньше нового, — он смущенно улыбается. — Здесь только одна спальня. Мне пришлось спать на диване, чтобы девочки могли занять кровать. Мы сразу же переехали, как только я накопил достаточно денег. Сатору сглатывает, чувствуя, как саднит горло. Внезапная волна печали захлестывает его, с привкусом горечи от того, какую жизнь Сугуру построил без него. Жизнь, которую он упустил. — Ты отлично постарался, — говорит он механически, но не бесчувственно. Улыбка Сугуру дрогнула в уголках губ. Он меняет тему: — Я поговорил с врачом. Результаты будут завтра. — Сугуру встает, отчего стул скрипит под ним, заставляя Сатору вздрогнуть. Пустую тарелку забирают и ставят под струю воды. — Она сообщит мне, если что-то не так. Мы можем договориться о лечении… если что-то не так. — Сугуру смачивает губку и начинает мыть посуду, продолжая говорить, повернувшись спиной. — Я хочу сказать, что надеюсь, что все в порядке, — бормочет он, — но если нет… И она дала мне крем от синяков. Если он тебе нужен, я… — Ты ей доверяешь? — тихо спрашивает Сатору. Кран закрывается. Сугуру оборачивается, вытирая руки кухонным полотенцем, и устремляет на Сатору пристальный взгляд. — Лучше ты мне скажи: ты считаешь, ей можно доверять? Для меня она ничего не значит, — искренне говорит он. — Я избавлюсь от нее, если хочешь, как только мы получим результаты. «Она всего лишь обезьяна» — остается невысказанным, но это читается в уголках глаз. У Сугуру такое честное лицо — Сатору всегда умел читать его, как открытую книгу. И все же Сатору чувствует, как его рот кривится от услышанного. Сугуру сжимает губы, сдерживая напряжение, и снова поворачивается лицом к раковине. — Это просто предложение, — притворно беззаботно комментирует он. У Сатору нет сил затевать ссору или притворяться, что обладает моральным правом критиковать Сугуру за его выбор. Однако в последнее время он пережил слишком много боли, чтобы желать больше, даже если та выпадет на долю кого-то другого. — Оставь ее в покое, — устало говорит он. — Она была доброй. Сугуру мгновение молчит. — Хорошо. — Спина под рубашкой напрягается. Он так и не смотрит на Сатору.

***

Сугуру встает рано утром и уходит, убедившись, что Сатору проснулся и его можно оставить одного. Он возвращается через несколько часов, как и накануне, с папкой медицинских отчетов. Анализы не выявили никаких болезней. И снова спасибо за малую милость. — Заживают хорошо, — говорит Сугуру, критически осматривая его. Сатору вздрагивает, отрываясь от чтения бессмысленных медицинских терминов, развалившись на диване. Он рассеян, слишком легко пугается, слишком невнимателен к обстановке вокруг. Это не сулит ничего хорошего тому, за чью голову постоянно назначена награда. Сатору плевать. — А? — Он мысленно дает себе пощечину за, должно быть, ужасно глупое выражение лица. — Твои синяки, — запинаясь, произносит Сугуру, рассеянно махнув рукой. — Они желтеют. И… это тоже. — Он замолкает, смотря в сторону, неловко переминаясь с ноги на ногу, словно смущенный признанием в том, что разглядывал Сатору. Тот безучастно смотрит на отпечатки рук на своих запястьях и проверяет пальцами рану на плече. Болит уже меньше. Края затянулись, и обратная техника смягчила боль. На нем одолженная белая футболка со старым, потертым воротом, свободно висящая, как на ком-то более хрупком и худом, чем ее предыдущий владелец. Рана от укуса не кровоточит и не пачкает ткань. Она хорошо заживает, но Сатору не уверен, почему Сугуру неловко говорить об этом сейчас. — Да. Становится лучше, — с трудом подбирая слова, наконец произносит он, чувствуя себя отстраненным от… можно ли это назвать разговором? Он смотрит на Сугуру и теребит бумаги в руках. Из приоткрытых окон дует прохладный ветерок. С тех пор, как Сатору проснулся в душной комнате с плохой вентиляцией, он стал немного одержим ощущением свежего воздуха. Он поворачивает голову навстречу дуновению. Сугуру прочищает горло. — Рад слышать. — Он поворачивается и идет обратно на кухню, чтобы заняться… чем бы то ни было. Слышится какой-то звон и лязг. Прохладный, сухой воздух касается кожи. Сатору прикладывает руку к одному из синяков, оставленных на теле, и слегка сжимает, ощущая легкую боль. Он не уверен, почему до сих пор не залечил их. Не уверен, хочет ли этого. Сугуру уже много лет не уделял ему столько внимания. Он не может не думать, что синяки сыграли в этом свою роль. Он задается вопросом, не задержался ли в гостях слишком надолго, и неловкое упоминание Сугуру о его травмах было своего рода намеком, подсказкой, социальным сигналом, который он не уловил. Неважно. Если Сугуру хочет, чтобы он ушел, ему придется сказать об этом прямо. Они разберутся, когда придет время.

***

Спустя неделю затянувшегося пребывания Сугуру садится рядом с ним, сложив руки на коленях. Он не смотрит на Сатору, когда спрашивает: — Мы будем говорить об этом? — Его спина напряжена. Это заставляет Сатору нервничать. Синяки сошли на нет, не оставив и следа. На самом деле, если не считать того, что что-то переклинило у него в голове, с Сатору все в порядке. Он в норме. Просто что-то мешает ему покинуть квартиру Сугуру, и он не может понять, что именно. Ему и не хочется выяснять. — Говорить о чем? Сугуру громко вздыхает — это звучит как разочарование. Прядь волос падает ему на глаза. — О твоем… — он обрывает себя, качнув головой. Похоже, что-то обдумывает, и, кажется, берет себя в руки, готовясь что-то сказать. Сатору не может понять, о чем он думает — он никогда не претендовал на звание телепата. — О твоем изнасиловании, — наконец произносит Сугуру. — Мы будем об этом говорить? Или ты предпочтешь сделать вид, что ничего не было? Сатору вздрагивает. Он старался не думать… об этом слове. Жертва — это не про него. Он — сильнейший из ныне живущих магов. Он не соответствует профилю людей, которых затрагивает это слово. Он не… не… Сугуру выглядит расстроенным, его челюсть крепко сжата. Он решительно смотрит Сатору в глаза, или, во всяком случае, смотрел бы, если бы тот с таким же упорством не пялился себе под ноги. Вернее, на свои пальцы, подрагивающие от желания убрать волосы с лица Сугуру. Однако они отреклись друг от друга десять лет назад, и оба потеряли право прикасаться друг к другу с такой фамильярностью. С такой непринужденной близостью. Он слишком долго не отвечает. Это видно по тому, как Сугуру сутулится, позволяя волосам спадать на лицо, и подпирает лоб руками. — Послушай, — тихо говорит он. — Даже обезь… даже не-маги оставляют за собой следы. Я наложил проклятие, когда нашел тебя, чтобы выследить тех, кто… сделал то, как бы ты это ни назвал. Думаю, довольно очевидно, как я бы поступил на твоем месте. Сугуру снова медленно выпрямляется, поворачиваясь лицом к Сатору. В его глазах — редкая, непостижимая нежность. С такой давящей доброжелательностью он сталкивался лишь однажды, почти десять лет назад в Синдзюку. Он кладет руку на колено Сатору — теплое, уверенное касание ощущается сквозь тонкий хлопок. — Я — не ты. Ты всегда был лучшим из нас. Я позабочусь о них, если захочешь. Отпущу их, если захочешь. — Он приподнимает голову, что можно расценить как знак уважения. — Все, что ты захочешь. Тщательно подобранные формулировки, иллюзия независимости. Сатору не упускает ничего из виду. Сугуру по своей сути далеко не хороший человек. Манипуляция, прикрытая уважением и добротой, — это своего рода искусство. Сугуру выкладывает все карты на стол с показной честностью, заманивая в иллюзию безопасности, которая на самом деле является тщательно спланированной ловушкой. Дурак принял бы это за чистую монету. Он знает, к чему клонит Сугуру. Точно знает, какой выбор тот хочет, чтобы он сделал. Знает, какой выбор ему следует сделать. Никто не рассказывает о тяжести быть тем, кого по определению считают «хорошим парнем». Это ноша, которую ему пришлось взять на себя после отступничества Сугуру, будучи не ребенком, но еще не взрослым. Груз ответственности, «должен» и «следует» — все легло на его плечи. Он смотрит Сугуру в глаза. Сатору всегда считал себя дураком. По крайней мере, когда дело касалось Гето Сугуру. Он ломается тихо, сохраняя достоинство. Слезы наворачиваются, но не падают. Ни всхлипов, ни мучительных рыданий. — Я думаю, тебе следует поступить так, как ты считаешь правильным, — говорит он, игнорируя малейший укор совести. — Ради меня, — добавляет без необходимости, как будто не знает, что сделает Сугуру. Тот улыбается безмятежной улыбкой Будды. Он поднимает другую руку и сжимает ладони Сатору в своих, как в молитве, словно давая обещание. — Конечно, — говорит он с явным удовольствием. Стоит отдать ему должное — на его лице нет ни капли самодовольства.

***

Сатору исцеляется тихими вечерами в чужом доме, в котором его приютили. Если Сугуру возвращается с засохшей кровью под ногтями, он намеренно закрывает на это глаза. Они не говорят об этом. Сугуру ничего не рассказывает. Сатору не спрашивает. В правдоподобном отрицании есть свои плюсы: он избавлен от мучений, связанных с переменой убеждений, освобожден от терзающих внутренних противоречий. Это милость, проявленная к Сатору со стороны немилостивого человека, который сам был лишен такой возможности. Сугуру все чаще проводит долгие часы вне дома, занятый своим культом и девочками, но неизменно возвращается, обычно до захода солнца, как раз к горячей еде и чаю, которые они делят на двоих. Сегодня он появляется на пороге, когда снег только начинает ложиться на город, все еще облаченный в свои изысканные монашеские одеяния. На подоле рукава виднеется темное пятно. Сатору осторожно отводит взгляд. Уютно устроившись на диване, Сатору подтягивает колени к груди. Обогреватель источает приятное тепло, а плед уютно обнимает плечи. Из телевизора доносится тихий фоновый шум. Он счастлив часами сидеть без дела, упорно игнорируя свои обязанности. Он уверен, что если бы попросил, Сугуру… сделал бы что-нибудь, чтобы освободить его от этих обязанностей. Сатору вскрикивает, ошпаривая язык горячим чаем. — Выглядишь довольным, — с весельем комментирует Сугуру. Сатору размышляет о своем состоянии. Он не выходил из квартиры. Слишком тихие комнаты по-прежнему пугают его. Порой он просыпается, не узнавая спальню Сугуру, и впадает в панику, пока окончательно не приходит в себя. Он пачкает простыни ночной поллюцией и целый час тяжело дышит в ванной, испытывая непривычное отторжение к возбуждению, с чем раньше никогда не сталкивался. Сатору, каким он был всего месяц назад, нашел бы время, чтобы доставить себе удовольствие, независимо от того, насколько он опаздывал на работу. Нынешний Сатору терпеливо ждет, пока эрекция не спадет, надеясь выбраться из туалета до того, как Сугуру начнет его искать. Иногда он вспоминает, как призрачные руки манипулировали его податливым телом, и ему хочется умереть. Снег падает на головы горожан все быстрее и быстрее, пока вид из окна не превращается в сплошную белую пелену. Сатору продолжает смотреть, довольный тем, что погружен в этот вид, не требуя от него ясности. — Можно и так сказать, — небрежно отвечает он. По крайней мере, Сугуру позаботился бы о том, чтобы его смерть была легкой и отомщенной.

Здесь, в сгущающейся синеве нашей порочности, Пусть любовь будет хотя бы одним пороком,

Что мы выбрали вместе.

Карл Филлипс