Домик в лесу: лето 1982го

      Проснувшись, когда было еще совсем темно, Вова с облегчением увидел, что Коля еще спит. Он улыбнулся, глядя на спокойное, расслабленное лицо грозы района, что совсем не так мил, когда бодрствует. Он аккуратно убрал кудрявую прядь волос с лица мужчины, и тот поморщился во сне, переворачиваясь на другой бок. Адидас тихо, насколько это позволяла скрипучая кровать, поднялся с нагретого места. Нехотя, но уверенно, он подошел к куртке Кащея, что покоилась на кресле с ночи. А затем пошарился по карманам, ища нужную вещь. Сердце пропустило тяжелый удар, когда он нащупал ключи от Ижа.              Вова понимал, что делает абсолютную глупость. Но отступать было некуда. Ехать на угнанной машине в город снова — абсолютная глупость. А вот тачка Коли не в розыске, да на районе узнаваема. Вопросов не будет. Смотается он быстро, наверное, Кащей еще даже не проснётся. Вова глянул на наручные часы. Семь тридцать утра. Он убрал ключи в один карман, в другой — положил фонарик. Мужчина вышел из домика, закрывая за собой дверь. Не на ключ, мало ли что. И направился интуитивно, надеясь, что правильно понял, где примерно Кащей оставляет свою машину.              И не прогадал. Иж действительно оказался там, где Вова и думал. Он улыбнулся, поглаживая железяку по бамперу. А затем залез внутрь, вдыхая кащеев запах. Пахло дешевым одеколоном, машинным маслом и табаком.              — Я быстро, — сказал он Бог знает кому, и завел авто.              Ехал он долго, медленно, словно переживая, что за ним могут наблюдать. Что невозможно, ведь дороги были пусты, да и он на чужой машине. Чувство вины повышалось с каждым поворотом, но Вова пытался убедить себя, что это для благого дела. Остановившись у первой попавшейся телефонной будки, он нашёл в кармане мелочь, и припарковав машину, вышел.              Оставалось надеяться, что трубку вновь возьмет нужный человек. Иначе искать могилу Наташи придется наобум. Адидас оглянулся по сторонам несколько раз. Какая-то женщина смерила его пристальным взглядом, но, когда он приветливо улыбнулся, кажется, смягчилась. Он дождался, пока люди пройдут, и шагнул в будку. Пальцы шустро набрали домашний номер.              — Ало? — женский голос послышался на той стороне трубки.              «Дерьмо» — пролетело в голове Вовы, и он прижал трубку к груди, вскидывая голову на верх. Он сбросил, ударяя кулаком о стену. А затем, выждав пару минут, набрал снова. «Господи, я редко тебя о чём-то прошу…» — молил Вова про себя, слушая долгие гудки. Наконец, вновь ответили.              — Да, кто это?              — Слава богу! — Воскликнул Вова, слыша тревожный голос брата.              — Вов, ты? Ты опять в городе? Кащей с тобой? — Марат говорил тихо, боясь, что родители услышат.              — Всё хорошо, Маратик, всё под контролем. Мы с Кащеем уедем сегодня, может завтра. Короче, никто меня не поймает, слышишь? Скажи мне, ты знаешь где Наташа похоронена?              — Уедете? Куда?!              — Не знаю, куда-нибудь. Не важно это, Марат, ты знаешь, где могила Наташи? Мне попрощаться надо, — Вова начинал злиться. Он говорил, нервно теребя заусенцы на пальцах, и с каждым словом кровь в его жилах закипала.       — Вов, ты дурак, какое прощание? Тебя менты ищут, у них на тебя пиздец какой компромат, тебе валить надо сейчас же!              — Я знаю, блять, не тяни резину! — Вова сорвался на крик, и едва не вышиб стекло телефонной будки. Мужик, проходящий мимо, бросил на него странный взгляд, и он отвернулся, проклиная всех и вся.              — На старом кладбище. За больницей, где она работала. Там сектор новый, сразу у входа… Вова, не ходи. Пожалуйста. — Прошептал Марат, тяжело дыша в трубку.              — Все нормально будет. Спасибо, Маратик, — выдохнул Вова и бросил трубку.              

***

             Кащей был пиздец, как зол. Он сидел на кровати, сжимая в кулаке Вовину зажигалку. Ту самую, что осталась на столе, сжимал так, что ребра впивались в ладонь, но боли он не чувствовал. Проснувшись пару часов назад, и не обнаружив рядом с собой Адидаса, он сначала подумал, что тот отошёл по нужде, ну или покурить. Не придал значения, дремал еще какое-то время. А затем решил проверить карманы куртки. Без задней мысли, просто предчувствие. И с горечью осознал, что Суворов такой же дебил, как и раньше. Он вышел на улицу, и видя ещё свежие следы, громко выругался в пустоту.              Прошел час. Или два? Кащей потерял счет времени. Он метался по домику, курил одну за одной, снова садился, и снова вскакивал. В голове крутились варианты: может, машина сломалась? Куда он, блять, поехал? Ментам сдаваться? Закрадывалась мысль, которая и являлась правдивой версией, но Коля отгонял её. Они ведь всё решили, всё, мать его, продумали. «Какого черта, Адидас?» — думал Кащей, натягивая шапку.              Он накинул куртку и снова вышел на улицу. Следы уже замело, но он знал эту дорогу с закрытыми глазами. Дошел до места, где обычно оставлял Иж. Пусто. Конечно, пусто. Вова же угнал его тачку. Ни матов, ни желания рвать и метать уже не осталось. Была лишь тоска и тревога. Сильнейшая тревога, за того, кто раз за разом творил какую-то дичь, а у Кащея потом сердце ныло. Коля выдохнул, глядя на трассу вдалеке. А затем зашагал. Пешком, подминая ботинками снег. По сугробам, по обочине, останавливая редкие машины и получая в ответ только матюки и облака выхлопного газа. Он шёл, кутаясь в воротник куртки, засунув руки в карманы, и надеялся, что успеет. К чему успеет? Сам не знал.              А через час его подобрал какой-то дед на «копейке».              — Тебя куда, сынок? — спросил дед, щурясь на Кащея.              — В город, — выдохнул тот. — на Тверскую. Я покажу, — и Кащей достал из кармана несколько купюр.              Дед кивнул, беря деньги, и тронулся. Коля откинулся на спинку переднего пассажирского, и глядя в окно, гнал в голове лишь одно: успею, успею, успею. По спине побежала струйка холодного пота, и он повёл плечами. Дорога не заняла много времени, и он, поблагодарив деда от души, вышел у знакомой пятиэтажки. Он заметил свой припаркованный Иж, и подумал, что стоит отогнать его к качалке хотя бы. А затем взлетел на третий этаж, и забарабанил в дверь. Открыл Марат. Бледный, с красными глазами.              — Кащей? Ты чего? А Вова… — встал он так, чтобы родные не заметили пришедшего «гостя».              — Где он? — перебил Кащей, входя без приглашения. — Ты знаешь, куда он пошел? Говори, быстро!              Марат нервно сглотнул, закрывая спиной Колю. Неприятное чувство растеклось внутри.              — На кладбище к Наташе поехал, наверное. Я говорил ему, а он… Кащей, ты его найди, скажи ему…              Но Кащей уже бежал вниз по лестнице. Вылетел на улицу, как и планировал отогнал машину в укромное место, и пустился бежать.              Он бежал через город, не разбирая дороги. Снег нагло лез за шиворот, а ветер обжигал лицо, но он не чувствовал боли и холода. Лишь надеялся, что тревожное сердце ошибается. Кладбище показалось впереди: старые кресты, покосившиеся оградки, черные ленты на памятниках. Кащей замедлился, пытаясь отдышаться, и пошел вдоль забора, высматривая знакомую фигуру.              И он увидел. Увидел, и тут же ему захотелось, чтобы Вовы там не оказалось. Чтобы ему показалось. Но нет. Живой, реальный Вова стоял у свежей могилы. Один, без шапки, ссутулившись над крестом. Памятника ещё не было. Вова явно что-то говорил, но ветер выл диким зверем, не давая разобрать ни слова. Кащей сделал шаг вперед, хотел окликнуть, как вдруг воздух разрезал вой сирен. Кащей нырнул за толстый ствол старого тополя, прижимаясь к коре. Сердце колотилось где-то в горле, а руки трусило так, что пришлось переплести пальцы между собой. Он затаил дыхание, глядя на происходящее.              Две машины, жигули и уазик, вылетели откуда-то сбоку, перегородили выезд. Из них посыпались люди в форме. Ильдар Юнусович, печально известный для Кащея, как «усатый мудак, подставивший Вову», бежал впереди, размахивая пистолетом.              — Суворов! Руки вверх! Не двигаться!              Вова даже не дернулся. Он стоял, глядя на могилу, и только когда первый милицейский схватил его за плечо, медленно поднял руки. Кащей смотрел, как его Вову, его гребаного идиота, заламывают за руки, обыскивают, заталкивают в машину. Смотрел и не мог пошевелиться. Потому что знал: если выйдет сейчас, его убьют или посадят. И тогда никто не сможет помочь. Сердце больно сжалось, и он зажмурился, тяжело дыша через рот.              Машины уехали так же быстро, как появились. На кладбище снова стало тихо, только ветер шумел в голых ветвях. Адреналин колошматил тело, и он сполз по стволу вниз, садясь прямо в снег. Достал сигарету и прикурил трясущимися руками.              Он долго сидел, глядя в безоблачное небо. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы, а Кащей даже не почувствовал. Он бросил бычок в снег и медленно поднялся. Ноги не слушались, несли словно ватные да чужие. А затем мужчина побрел вперед. Туда, где еще несколько минут назад стоял его Вова. Снег противно хрустел под ногами. Кащей шел медленно, разглядывая свежие следы: широкий шаг, Вова всегда широко шагал, даже когда некуда было спешить. Они обрывались у свежей могилы. Кащей остановился в паре метров, не решаясь подойти ближе.              Земля еще не осела. Холмик, присыпанный снегом, выделялся среди старых захоронений. В изголовье торчала деревянная табличка на колышке, сколоченная наспех, чуть покосившаяся от ветра. Черной краской, неровными буквами, словно рука дрожала, выведено:              

РУДАКОВА НАТАЛЬЯ ВИТАЛЬЕВНА

      

1966–1989 гг.

             Ниже кто-то приписал мельче, почти карандашом, но чернила расплылись: «Спи спокойно, доченька». Рядом лежали искусственные цветы, присыпанные снегом. Красные гвоздики из жесткого пластика, еще не выцветшие на морозе. Чуть дальше валялся венок с лентой «От коллег больницы». Лента порвалась и теперь болталась на ветру. Кащей смотрел на эту табличку и не мог отвести взгляд. Простая деревяшка с именем. А под ней лежала та, из-за которой Вова сейчас в машине с ментами. Он перевел взгляд туда, где стоял Вова. Снег был примят, и виднелись глубокие вмятины от колен.              — Прости, медсестричка. Не уберег, — грустно улыбнулся Кащей, говоря в пустоту.              Ветер качнул ветви деревьев и с них серпантином посыпался снег. Кащей поднял голову, посмотрел на небо. Теперь оно стало каким-то серым, тяжелым, словно снег вот-вот повалит снова, накрывая и без того заснеженную Казань новым покрывалом. Мужчина постоял еще минуту. А потом, не снимая перчатки, поправил покосившуюся табличку и вдавил колышек глубже в мерзлую землю.              Коля развернулся и пошел прочь, ни разу не посмотрев назад.              

***

             Кащей не считал дни. Смысла не было. Они тянулись резиной, один хлеще другого, и все одинаково серые. Февраль выстудил город так, что стены промерзали насквозь, но Кащею было всё равно. Он почти не замечал холода, почти не замечал, как Синий с Демидом переглядываются, когда он в очередной раз зависает в пустоту посреди разговора. Не обращал внимания и что пацаны перестали подходить с вопросами. Видели, что старший сам не свой, и лучше не лезть.              Он думал о Вове. Каждую минуту. Когда просыпался, то рука сама тянулась на другую половину кровати, пустую и холодную. А когда засыпал, снилось Коле одно и то же: кладбище, снег, машины с ментами и Вова, который стоит на коленях у могилы, даже не пытаясь бежать. Кащей просыпался в холодном поту, закуривал и сидел так до утра, глядя в стену.              Он ездил в Глуховку два раза. Первый где-то через неделю после того, как Вову забрали. Сам не знал зачем. Просто сел в Иж и поехал, будто ноги сами вели. Домик стоял пустой, дверь прикрыта неплотно, внутри пахло сыростью и остывшим табаком. На столе валялась Вовина зажигалка. Кащей забрал ее, сунул в карман, доставал редко, в основном лишь чувствовал тяжесть, когда трогал куртку. Второй раз он приехал в начале марта, когда снег начал оседать и дорога размокла. Постоял на пороге, посмотрел на кривую занавеску, на кровать, где они лежали той ночью, и уехал обратно, перед этим повесив железный замок. Больше возвращаться смысла не было. Уезжал с тяжестью на сердце и болью в легких.              Про суд он узнал от Марата. Тот прибежал в качалку злой, запыхавшийся и тараторил без умолку.              — Через две недели, — выдохнул Марат, сжимая кулаки. — Слушание. Адвокат сказал, что шансов мало. Ильдар показания дал, что Вова из его табельного стрелял. Экспертиза, блядь, подтверждает. — Он сплюнул на пол. — Как они подтвердили, если он даже не трогал его? Купили всех, суки.              Кащей молчал. Сидел в кресле, смотрел мимо Марата, в окно, где за стеклом копошились пацаны.              — Кащей, ты слышишь? — Марат подошел ближе, садясь рядом — Ему светит лет двадцать. А то и вышка, если докажут, что он Желтого специально, — он перешел на шепот, проглатывая последнее слово.              Кащей молча кивнул. Медленно, как сквозь вату поднялся, и подошёл к окну. Солнце светило по-весеннему ярко, а трава пробивалась через грязь. Жаль, что на душе так и осталась промёрзлая стужа.              — Слышу.              Марат посидел еще, глядя на него, потом выругался и вышел, хлопнув дверью. Кащей остался один. Достал папиросу, прикурил той самой зажигалкой, которая теперь всегда была при нем. Он смотрел на огонек и думал о том, что Вова, наверное, сейчас там, в камере, тоже курит, если дают. Думает о чем-то своем. Может, о Наташе, а может, о нем (вряд ли, конечно). Кащей не знал. И это сжирало изнутри как паразит.              В зале суда было душно. Народу набилось — мать не пришла, отец сидел весь красный где-то позади, но Марат расположился на первой скамье, бледный и злой. Пацаны из универсама, человек пять, топтались у входа. Зима и Турбо, что торчали где-то сбоку, обвели Кащея презрительным взглядом, мол «а он то, что здесь делает?». Коля встал у стены, сзади, откуда видно было только спину Вовы в клетке. Худую, ссутуленную спину в казенной робе.              Судья что-то читал, адвокат говорил тихо, почти не слышно, прокурор вещал громко, с пафосом, как по писаному. Кащей не вслушивался, лишь смотрел на Вову. Тот, в свою очередь, сидел не шевелясь, опустив голову, и только когда называли его имя, поднимал глаза. И каждый раз Кащей видел эти глаза. Уставшие, пустые, без той искры, что была той ночью в домике, без глупой надежды. Сердце Зарипова обливалось свинцом, и он подавлял порывы дернуться к нему навстречу. Когда объявили приговор: двадцать лет строгого режима, в зале кто-то ахнул. Марат вскочил, заорал что-то, и его вывели под руки. Вова даже не обернулся. Только кивнул, будто ждал этого, и дал себя увести конвою.              Кащей вышел на улицу, когда уже стемнело. Снег почти растаял, под ногами хлюпала каша, а с крыш капало так громко, что звон стоял в ушах. Он дошел до ближайшей скамейки, сел на мокрое дерево, достал папиросу. Руки совсем не дрожали. И это было странно, ведь он думал, что развалится на части, но внутри была только пустота. Липкая, обволакивающая всё изнутри пустота. Какая бывает, когда слышишь, что твой родной человек умер.              В середине апреля он узнал, что Вову перевели. Куда — никто не говорил. Марат метался, пытался узнать через знакомых, но все было глухо. Кащей даже не пытался. Как тот, что уже отсидел своё, он знал, что это бесполезно. Пока не пройдет этапирование, пока не осядет на зоне, пока не дадут свидания, пройдут месяцы. Может, полгода, может, год. Он не считал ни дни, ни недели просто чтобы не сойти с ума.              В июне пришла долгожданная весточка. Марат принес, сам разузнал, сам договорился. Вова в лагере под Зеленодольском. Какая ирония. Кащей как услышал — рассмеялся. Не от веселья, конечно, скорее от горя. Как защитная реакция.              Узналось, что Вова работает на лесоповале, живет в бараке, пока без особых проблем, но кто его знает. Передал, что жив, здоров и просил не искать. И еще передал — «скажи Кащею, что мне жаль. Пусть зла не держит».              Кащей выслушал, бросил: «Пацаны не извиняются», а затем сунул сигарету в зубы и ушёл.              Кащей не поехал в июне. И в июле не поехал. Марат доставал, звонил, приходил, уговаривал, а Кащей молчал. Сидел в качалке, курил одну за одной и смотрел в одну точку. Иногда Демид подходил, спрашивал, все ли нормально. Кащей молча кивал, и от него отставали. В августе разрешили свидания. Марат прибежал с новостью, размахивая какой-то бумажкой, говорил, что теперь можно, что надо ехать, что Вова ждет. Кащей взял бумажку, посмотрел на нее долгим взглядом, потом сунул в карман и буркнул:              — Хорошо. Я сам.              Кащей не поехал. Ни на следующий день, ни через неделю.              В сентябре Марат снова пришел, страшно злой. Орал, топал ногами, говорил, что Кащей предатель, что Вова там один, что ему нужна поддержка. Кащей слушал молча, как привык, а когда Марат выдохся, спросил тихо:              — А ты думаешь, я ему нужен?              Марат, опешив, замер, не зная, что ответить. А Кащей отвернулся к окну и закурил.              — Иди, ей Богу. Не твое это дело.              Марат ушел, что-то бубня под нос и больше, к счастью Кащея, не приходил. Октябрь выдался холодным. Ветер с Волги продувал насквозь, срывал последние листья с деревьев, гнал по асфальту мусор. Коля стоял на остановке, смотрел на пустой рейсовый автобус, который должен был отвезти его в Зеленодольск. Автобус уехал, а Кащей остался.              Он достал папиросу, прикурил той самой зажигалкой. Смотрел на огонек и думал. Думал о том, как Вова там, за колючей проволокой, смотрит на те же листья, на то же небо, на ту же Волгу. Только видит он ее через решетку. А Кащей здесь, на воле, и Волга перед ним открытая, чистая, холодная, а ничего не радует. Он не мог объяснить Марату, да никому не мог объяснить, даже себе не мог: почему не едет.              Потому что боялся, и не тюрьмы, не конвоя, не проверок, скорее…боялся увидеть Вову. Боялся, что тот посмотрит на него этими своими глазами снова: уставшими, пустыми, без той искры, и Кащей не выдержит. Пойдет на таран, сделает какую-нибудь глупость, от которой станет только хуже. А еще боялся, что Вова посмотрит по-другому, с надеждой. С той самой дурацкой надеждой, с которой он уходил на могилу к Наташе. И Кащей не сможет дать ему то, что он хочет. Потому что все кончено, потому что Вова там, и выйдет лет через пятнадцать, если срок скостят за хорошее поведение, а Кащей здесь.              Суворов рискнул всем. Не только собой, блять, он рискнул ими. Их планом, их будущим, их последним шансом. И ради чего? Пошел прощаться с женщиной, которую любил не так, как любят, но которая была для него важнее, чем свобода что ли? Важнее, чем Кащей. Это Кащей понял не сразу, к сожалению. А когда понял, то внутри что-то оборвалось. Он не винил Вову. Потому что сам бы, наверное, поступил так же. Но и принять не мог, как ни старался.              Оттого и не ехал.              В ноябре выпал первый снег. Легкий, пушистый, совсем не такой, как в январе, когда все начиналось. Кащей стоял на пригорке за колючей проволокой. Смотрел, как вдалеке, за несколькими рядами ограждений, копошатся фигурки в сером. Где-то там Вова. Может, сейчас тоже смотрит в эту сторону, а может, в бараке. Кащей не знал. В руках была передачка, что собрал с вечера: сигареты «Ява», сгущенка, теплые носки, письмо. Дурацкое такое, скомканное. Что-то вроде «Хоть там хуйни не твори. Выйдешь лет через пятнадцать, я уже весь седой буду. Авось пересечемся, а, Вов?».              Коля стоял долго. Снег падал на его плечи, на шапку, на передачку в руках. Руки замерзли, но он успешно это игнорировал. Зарипов смотрел на серые корпуса, на вышки с автоматчиками, на колючую проволоку, которая блестела на солнце, как новогодняя мишура. И думал о том, что Вова там, внутри. Думает ли о нём? Засыпает ли с образом их подростковых версий, нежащихся на июльском солнце? Кащей хмыкнул, затягиваясь дымом.       — Да пошел ты на хуй, Вовчик, — выпалил Кащей, бросая сигарету и притаптывая её ботинком.              А потом развернулся, шмыгая носом, и пошел к автобусу. Передачку оставил на скамейке у проходной. Перед этим достал из пакета письмо, разорвал на несколько частей и бросил лететь по ветру. Кто-нибудь заберет, передаст. Или не передаст. Хрен с ним, в любом случае.              Коля сел в автобус, прижался лбом к холодному стеклу. Автобус тронулся, и Кащей закрыл глаза. За окном мелькали дома, деревья, остановки. Люди входили, выходили, говорили о чем-то своем. А он смотрел на проплывающий мимо мир, и думал о том, что давно не был у бабки в Москве.       

Новая встреча — лучшее

Средство от одиночества,

Но и о том, что было,

Помни, не забывай.

       Может, настало время что-то менять?